17/ СЛУЧАЙНОСТИ

BLUNTS — BLONDE SUPPERMMACY

Телефон женщины завибрировал на кухонном столе. Он настойчиво стал подрагивать поверх разложенных счетов, больничных брошюр и рецептов. Окхи, с полузабытой сигаретой в одной руке и кружкой остывшего кофе в другой, машинально скользнула взглядом по экрану. «Дочка». Большие, безликие буквы. У неё в груди что-то резко и неприятно сжалось. Не от нежности, а от старого предчувствия. Эверли не звонила просто так. Особенно среди рабочего дня. Она поднесла трубку к уху, и первое, что пронзило тишину кухни, было не слово. Это был всхлип. Короткий, глухой, сдавленный, как будто вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. И насквозь пропитанный настоящей, недетской болью. Той самой, которую Окхи узнавала с первого звука.

— «Мама...», — голос Эверли был искажён детским плачем, который обычно появлялся после падения или глупого ушиба на локте. Окхи выпрямилась, сигарета забылась окончательно.

— «Эверли? Что случилось? Где ты?»

— «Он... он мячом... в лицо...», — дочь говорила с трудом, едва разъединяя слова для ясного понимания. — «В глаз. Я ничего не вижу... Всё расплывается... Мама, он попал мне в глаз!»

По спине Окхи пробежал холодок. «Он». Это мог быть только один человек.

— «Кто? Хисын?», — её собственный голос стал низким и смертельно опасным.

— «Да... на физре... случайно... но так сильно...», — Эверли заглотила воздух. — «У меня... весь глаз... он опух... я уродина... я не могу...», — и тут в голосе дочери прорвалось что-то новое, что заставило Окхи сжать кружку до белизны в суставах. Это был не просто страх или боль. Это была ненависть к себе. Та самая, которую Окхи давно подозревала, но которую дочь всегда прятала за грубостью и сарказмом.

— «Бал на следующей неделе!», — выкрикнула Эверли, обнажив уже настоящую истерику. — «А я выгляжу, как... как монстр! Я не пойду! Я не буду танцевать! Все будут смотреть и смеяться!»

Окхи закрыла глаза на секунду. Внутри всё кипело. Ярость. Чистая, белая, материнская ярость. Её дочь плачет на улице, с разбитым лицом, и её главная забота — не травма, не зрение, а то, что она «выглядит ужасно» для какого-то дурацкого бала и для этого... парня, который осмелился сделать подобное.

— «Эверли», — её голос стал резким, как скальпель, перебивая поток слёз. — «Ты сейчас где? На улице?»

— «Да... иду домой...»

— «Остановись. Сейчас же остановись. Сядь на лавочку. Не три глаз. Ничего не трогай. Я выезжаю. Сейчас же». — Окхи уже сбрасывала домашний халат, хватая сумку и ключи от машины. — «А насчёт бала и того урода забудь. Ты слышишь меня? Забудь. Довольно этого»

— «Но мама...»

— «Без комментариев», — рявкнула Окхи, и в её голосе прозвучала вся накопленная за недели тревога, усталость и беспомощность. — «Ты либо сейчас же называешь мне точный адрес, либо я звоню в полицию и обзваниваю все травмпункты! Он тебя не просто ударил, Эверли. Он тебя изувечил. И морально тоже. Я этого так не оставлю»

В трубке послышались всхлипы и шум оживлённой улицы.

— «Лавочка... у фонтана в сквере за университетом...», — прошептала Эверли, принимая условия игры.

— «Сиди. Не двигайся. Я через десять минут буду там». — Окхи отключила звонок.

Она стояла посреди коридора, и её руки предательски затряслись. Но это не была дрожь от страха. Это была ярость: холодная, концентрированная, свинцовая тяжесть, поднимавшаяся из самой груди. В ушах, поверх тиканья часов и гулявшего запаха табака, всё ещё стоял всхлип дочери. И этот дурацкий, надрывный, по-детски эгоистичный крик о бале и своей изуродованной внешности. Он резал по живому куда острее, чем новость о травме.

Потому что Окхи знала. Знала свою девочку. Она подняла взгляд и уставилась в окно, где за стеклом раскинулся беспросветный осенний день. «Случайно», — сказала дочь, заглушая рыдания. Случайный удар мячом. Нелепое стечение обстоятельств. Окхи не верила ни в одно «случайное» слово, когда речь заходила о Ли Хисыне. А теперь, после тех молчаливых тел в морге, после необъяснимых «проколов», которые патологоанатом не мог внятно объяснить... Теперь её неверие превратилось в ледяную уверенность. Случайности кончились. Началось что-то другое. И её дочь, сама того не ведая, оказалась в самом эпицентре.

Она вышла из дома, хлопнув дверью так, что дрогнула рама. У неё теперь была цель, простая и чёткая: забрать дочь. Запереть её дома. А потом... потом найти этого Хисына. И поговорить с ним. Не как мать студентки, а как медсестра, которая видела, на что способны те, кто любит оставлять на шеях аккуратные дырочки.