16/ УДАР

SPLIT DECISION — PARTYNEXTDOOR

Четверг, спортзал. Всегда одно и то же оглушительное столпотворение: грохот голосов, топот ног, пронзительный скрип резины о полированный паркет. Эверли застыла у самой линии, чувствуя себя не просто не в своей тарелке, а как нелепый столб, вкопанный посреди чужого двора. Волейбол. Ещё одно «оздоровительное» коллективное безумие, которое она от всей души ненавидела. Мяч мотался туда-сюда над сеткой, а её мысли метались между двумя полюсами: архивными фотографиями на экране ноутбука и тяжёлым материнским ультиматумом.

Она машинально следила за белым шаром, но её сознание было расфокусированным. Где-то там, на другой стороне площадки, мелькала знакомая чёрная фигура. Хисын. Он двигался с той же самой, почти оскорбительной лёгкостью, что и в зале для танцев. Создавалось ощущение, что он не бежит, а материализуется в нужной точке, будто заранее зная, где окажется мяч. Его удары были не силовыми, а почти неумолимыми. Точно рассчитанными, резкими, без единого лишнего движения. И каждый такой удар почти гарантированно приносил очко его команде, безоговорочно делая лучшим и самым недосягаемым игроком.

И вот он приготовился к подаче. Без крика, без предупреждающего взгляда на команду. Просто едва оторвался от паркета. Его ладонь, собранная в жёсткую плоскость, со всего размаха ударила по мячу. Раздался негромкий, сухой, почти костяной щелчок, непохожий на обычный удар по коже. Казалось, ударили не мяч, а хлопнули в ладоши с нечеловеческой силой. Мяч исчез. На его месте на долю секунды возникло размытое бежевое пятно, а затем оно сорвалось с его руки и помчалось через всю сетку. Эверли даже не успела осознать, что мяч летит прямо в неё. Она не успела поднять руки, отпрыгнуть в сторону, не успела даже согнуть колени.

Удар пришёлся прямо в её левый глаз.

Не боль. Сначала пришло нечто иное: ослепительная вспышка где-то внутри черепа, как будто в мозгу на миг замкнуло все контакты. Полное отключение. И только потом, когда её тело начало нелепо заваливаться назад, навстречу жёсткому паркету, до неё добралась и боль. Мир пропал. Сперва картинка, потом звуки, потом само ощущение бытия. Остались только огненные искры, пляшущие в абсолютной черноте перед глазами, и нарастающий рёв в ушах.

Эверли упала. Не упала — рухнула. Без грации, без попытки смягчить удар. Её тело сложилось, как пустая тряпичная кукла, и с глухим, костяным стуком ударилось затылком о пол. Тьма, клубившаяся на самом краю зрения, тут же ринулась к центру, сжимая мир в узкую трубу. Где-то очень-очень далеко донеслись обрывки вскриков. Чьи-то голоса, искажённые, приглушённые, будто доносившиеся сквозь толщу воды или стёкла: «Эй! Она упала! Боже, прямо в лицо! Это Хисын... он что, специально?». Но всё это было фоном. Единственное, что она ощущала помимо боли, — это липкую, тёплую влагу, заливающую щёку. Кровь? Слёзы? И то, и другое.

Для Хисына мир замер не в момент полёта мяча, а раньше — в тот самый микромиг, когда его ладонь отдавала снаряду весь накопленный импульс. В этой точке абсолютной концентрации его взгляд выхватил из толпы её тело. Он увидел Эверли. Увидел её расфокусированный взгляд. Увидел её неподвижность, её полное отсутствие реакции на этот удар. И в этот момент он понял. Понял, что уже слишком поздно. Его собственное тело, повинуясь древнему инстинкту, попыталось совершить невозможное — скорректировать удар. Но физика была беспощадна. Импульс уже был передан, траектория запечатана. И тогда, в долю секунды, случилось два события, вырвавшихся из-под его власти:

1. Запах. До него донесся аромат. Не просто пота или девичьего страха. Крови. Её крови. Тёплая, медная, живая. Она ударила ему в ноздри с силой наркотика. В горле немедленно сжалось, слюна наполнилась вкусом железа и жажды. Древний инстинкт рванулся вперёд, требуя, приказывая броситься к самому источнику.

2. Его реакция. Он подавил инстинкт с титаническим усилием, но то, что вырвалось наружу, было, пожалуй, почти так же страшно. На его обычно каменном лице исказилось что-то дикое — не ярость, а паника. Чистая, животная паника хищника, который только что ранил то, что... не должен был.

Хисын не побежал. Он исчез с места.

Для всех в зале произошло следующее: мяч ударил Эверли, она упала, раздался крик, а через долю секунды Хисын уже был рядом с ней, опустившись на одно из колен. Это движение было настолько быстрым, что глаза посторонних не успели его отследить — парень просто появился из ниоткуда. Однокурсники, уже начавшие сходиться вокруг, замерли в недоумении. Как он так быстро...? Только Хисын вовсе не смотрел на них. Он смотрел лишь на Эви. Его руки дрожали, но не от страха, а от адского напряжения, с которым он сдерживал голод. Запах крови был будто повсюду. Можно было заметить, как на бледной коже Джунг под скулой расползается багровый синяк, проступающий с пугающей скоростью. Мяч, безнадёжно отскочивший куда-то в сторону, был мокрым от её слёз и, возможно, от капельки крови из носа.

— «Эверли», — прошептал Хисын, и его собственный голос прозвучал совсем сдавленно. Он не спрашивал, в порядке ли она. Это было бы глупо. Джунг не была в порядке. Она лежала на полу, зажмурившись, а её дыхание стало поверхностным и прерывистым от настоящего шока. Её рука инстинктивно потянулась к лицу, но парень перехватил её запястье прежде, чем она коснулась ушибленной кожи.

— «Не трогай», — его команда прозвучала резко, почти грубо, но в ней была странная практичность. — «Нельзя»

Вокруг них начало сгущаться беспокойное кольцо — лица, фигуры, запахи. Послышались испуганные выкрики, кто-то пронзительно закричал: «Позовите врача!» Их внимание, их тревога, их хаотичный гул — всё это обрушилось на него волной, создавая невыносимый ад, где каждый звук резал, а каждый посторонний запах был оскорблением. Но Хисын отгородился от этого хаоса, будто опустил вокруг себя стальной шлем. Его восприятие сфокусировалось с лазерной точностью. Весь мир теперь состоял из неё — из Эверли, распластанной на паркете. Из точки на её лице, куда пришёлся удар. И из этого проклятого, сладковато-медного запаха её крови, который начал проявляться сквозь запах пота и резины, сводя его с ума.

Со стороны пробивался учитель физкультуры, расталкивая толпу плечами: «Что здесь происходит?! Дайте пройти! Освободите пространство!» — его голос, обычно такой громовой, сейчас казался Хисыну всего лишь назойливым.

Вампир поднял голову. Его взгляд, встретившись со взглядом учителя, был настолько пустым и холодным, что тот невольно замедлил шаг: «Сотрясение. Или перелом скуловой кости», — отчеканил Хисын, его тон был таким, будто он читал диагноз с медицинской карты. — «Нужен лёд», — он говорил это, но его мысли бушевали в другом направлении: Эверли ранена. Уязвима. Запах распространится. Он уже распространился. Селена или другие могут почуять. Её мать... её мать убьёт меня. Нет, сначала убьёт меня, а потом добьёт и её.

Эверли медленно, с усилием, приоткрыла один глаз — веко было тяжёлым, отёкшим, и сквозь узкую щель мир плыл как в тумане. Её губы дрогнули, пытаясь сформировать слова: «Что... что с моим глазом..?», — прошептала она, и её голос, хриплый и неузнаваемый, тут же сорвался на слабый, но отчаянный крик: «Бал... бал уже на следующей неделе! А я выгляжу омерзительно!». Игнорируя нарастающую боль и головокружение, она сделала неловкую попытку подняться, опираясь на локоть. Её плечи мелко подрагивали, выдавая шок и уязвимость, которые она так отчаянно пыталась скрыть за вспышкой тщеславия и ужаса перед испорченным внешним видом. Это была нелепая, но человеческая реакция на катастрофу, которая в этот момент ранила Хисына почти так же сильно, как вид крови.

Он видел, как она пытается подняться, как её тело стало непослушным, точно тельце новорождённого оленёнка. Видел дрожь в плечах не только от боли, а от унижения. И это... разозлило его. Безумно разозлило.

— «Заткнись!», — прошипел он так тихо, что услышала только она. Его пальцы впились в её запястье чуть сильнее, чтобы остановить эти глупые попытки подняться. — «Твой глаз сейчас — это последнее, о чём тебе стоит думать, дура! Ты получила мячом в лицо на скорости, которую я..., — он чуть запнулся, — которую я не до конца рассчитал. У тебя может быть трещина в кости. Или смещение. Ты хочешь навсегда остаться с перекошенной мордой? Тогда продолжай орать про свой бал!»

Он соврал. Он рассчитал всё идеально. Просто не рассчитал её неспособность среагировать. Но признавать это сейчас было равносильно безумию.

Эверли не ответила. Она просто... погасла. Слёзы текли по её щеке, смешиваясь с пылью и синяком, но она не издала ни звука. Её один открытый глаз, полный такой чистой боли, посмотрел на него и тут же отвёлся. Взгляд упал куда-то в сторону, в пустоту. Потом она вырвала своё запястье из его хватки. Не резко. Без силы. Просто высвободилась, как будто его прикосновение было самым отвратительным, что могло быть. И пошла. Шатаясь, прижимая одну руку к груди, а другой пытаясь прикрыть свой заплывший глаз.

— «Эверли...» — имя сорвалось с губ Хисына, но она даже не обернулась. Учитель бросился за Джунг следом, кто-то из девушек подскочил, чтобы поддержать её под руку.

Хисын остался стоять на колене посреди зала. Шум вокруг него вернулся опять, сопровождаясь гулом, осуждающими взглядами, шёпотом: «Что с ним? Он её чуть не убил, а потом так накричал...». Но всё это было как сквозь толстое облако. Внутри него что-то сдвинулось. Треснуло, как лёд на озере под неверным шагом. Хисын видел тот взгляд. Этот взгляд «уродины». Ту ненависть к себе, которую он читал в её статьях, в её позе, в её язвительности. И он, своими руками (вернее, мячом, запущенным с его чёртовой силой), доказал ей это. Он сделал её уродливой внешне. И тут же, вместо... вместо чего? Он не знал, что вместо. Но накричал и назвал дурой.

Голод, ярость, раздражение — всё это схлынуло. Осталась только пустота, заполненная странным, тяжёлым, незнакомым чувством. Оно жгло изнутри хуже любого солнечного света. Парень поднялся. Движение было плавным, но в нём не было привычной грации хищника. Оно было... механическим.

— «Хисын!», — окликнул его хмурый староста. — «Ты куда? Нужно сходить в медпункт, чтобы заполнить акт о несчастном случае!»

Но тот только взглянул на него. Не сквозь него, а именно посмотрел. Его чёрные глаза стали пустыми: «Пустяк», — произнёс Ли Хисын, и его голос прозвучал плоско. — «Случайность. Она сама не среагировала».

Он повернулся и пошёл к выходу. Его мозг, всегда работавший с безупречной холодной логикой, теперь лихорадочно прокручивал один и тот же кадр: её уходящая спина, эта сломанная поза, её глаз, полный слёз и тихого обвинения, кровь. Он не просто ранил её. Он сломал что-то внутри. И, что самое ужасное, он не знал, как это починить. Более того — он не был уверен, что должен это чинить.

Но одно Хисын теперь знал точно. Мысль о том, что кто-то другой увидит её сейчас такой: слабой, плачущей, с синяком на лице, — эта мысль вызывала в нём тихое бешенство. Бешенство вампира, который сам загнал свою добычу в капкан, а теперь рычит на любого, кто посмеет к ней только приблизиться. Он шёл, и в кармане его руки сжимались в кулаки так, что острые ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы, которые затянутся за секунды. Но это было не важно. Нужно найти её. Найти и попросить прощения. Только вот как?