15/ ОБЕСКРОВЛИВАНИЕ

ANYONE ELSE — PVRIS

Вечером Эверли проводила часы за своим ноутбуком. Она уже не сомневалась, не гадала. Хисын был вампиром. Сомневаться было бы не глупостью, а самоубийством. На экране мелькали вкладки, статьи, архивные сводки. И вот она нашла. Старая страница студенческой газеты за 2001 год. Статья о победителях университетской научной олимпиады. Групповое фото, лица размыты временем и плохим качеством. Эви увеличила изображение. И там, в третьем ряду, чуть в стороне от кучки улыбающихся сверстников, стоял он.

Тот же высокий лоб, тот же разрез миндалевидных глаз, тот же упрямый, чётко очерченный подбородок. Но выражение на этом юном лице было вовсе не подростковым. В нём читалась холодная, почти взрослая отстранённость — взгляд наблюдателя, который попал в кадр случайно и уже мысленно спешил прочь, к делам поважнее коллективных улыбок. И имя, выведенное мелким шрифтом под фотографией, било по сознанию с леденящей ясностью: Ким Джехён. Два простых слога, которые навсегда хоронили все её сомнения и открывали дверь в мир, куда страшно было даже заглядывать.

— «Нет... Не может быть...», — прошептала Эверли в тишину, но голос сорвался. Она открыла вторую вкладку. Фото с конкурса по программированию, 1995 год. Меньшее качество, чёрно-белый снимок. Но вот лицо. Те же глаза, смотрящие прямо в душу фотографу. Имя другое. Третья вкладка. Газета 1970-х. Размытый снимок, но силуэт, поворот головы... Она закрыла глаза, увидев перед собой Ли Хисына сегодня в спортзале. Ледяного. Неестественно быстрого. С глазами, которые на секунду стали бездонными.

Мурашки побежали по её спине холодной волной от самого копчика до затылка. Это был не обман уставших глаз. Не игра света и тени. Не совпадение. Перед ней лежала головоломка, собранная из улыбающихся, меняющихся лиц. А в самом её центре, раз за разом, в разные годы и в разных местах, зияла одна и та же чёрная дыра — его лицо. Не тронутое временем. Неподвижное. Он не был человеком. Рациональный ум Джунг, так гордившийся логикой, наконец сдался под неумолимым напором доказательств. Он был... чем-то другим. Существом из теней и забытых историй. Эверли неделями писала оскорбительные статьи об этом существе. Подсыпала яд в кормушку спящему тигру, думая, что дразнит обычного, пусть и опасного, хищника.

Дверь в её комнату приоткрылась. Эверли вздрогнула и резко, почти истерично, нажала Alt+Tab, переключившись на конспект по истории журналистики. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть через горло.

В дверном проёме стояла Окхи. Её мать, только что вернувшаяся с очередной бесконечной смены. Она была не просто уставшей — она была опустошённой, выжатой до последней капли. Медсестринский халат уже висел на крючке в прихожей, но призрачный шлейф больницы, казалось, въелся в неё навсегда: едкий запах антисептика, сладковатый оттенок крови и человеческого отчаяния. Тени под её глазами легли густыми полумесяцами, точь-в-точь как свежие синяки. Она смотрела на дочь с почти клинической оценкой. Это был взгляд не матери, а медика, который в тысячный раз сталкивается с симптомами и на сей раз видит их на самом дорогом лице.

— «Опять в своём компьютере?», — голос Окхи был хриплым от усталости и выкуренной в курилке сигареты. — «Глаза себе посадишь окончательно»

— «Мама, я занимаюсь», — выдавила Эверли, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Окхи не отводила взгляда. Её рука с привычным жестом провела по коротко остриженным волосам, собранным в строгую заколку. Но её глаза, натренированные замечать малейшую дрожь, улавливать сбой в ритме дыхания, читать боль по напряжению, — уже просканировали дочь с профессиональной точностью. Они видели всё: непривычную бледность кожи, зрачки, расширенные даже в тусклом свете прихожей, и то самое мельчайшее, почти невидимое напряжение в плечах, что выдавало тревогу. С Эверли было что-то не так. Не просто усталость или плохое настроение. Что-то глубже, что-то, что пряталось за обыденностью.

— «Занимаешься», — без интонации повторила Окхи. Она вошла и села на край кровати, тяжёло опустившись на мягкий матрас. — «А я сегодня три трупа оформляла. Молодых». — Она произнесла это ровно, без драмы, от чего сделалось только страшнее. «Двое парней, одна девушка. Нашли в разных концах города. Один — в парке, двое — в подъездах. Общее одно», — Окхи подняла на дочь свой усталый, но всевидящий взгляд. — «Полная эксангвинация. В народе называют обескровливанием. Ни следов насилия, ни ран. Точнее, ранки есть. Маленькие. На шее. Как два... прокола. Будто их кто-то выпил. До капли»

Окхи сделала паузу, давая словам осесть в тишине комнаты. Эверли почувствовала, как по её спине снова побежали ледяные мурашки. Ранки на шее. Проколы.

— «Медицинской причины нет», — продолжала мать, глядя куда-то в стену. — «Сердца здоровые, органы в норме. Просто пустые сосуды. Как будто душу высосали вместе с кровью. В отделении уже начинают шутить про вампиров. Только я не смеюсь». Она резко перевела взгляд на Эверли. «Ты стала бледная. Трясёшься. Смотришь в одну точку. И вертишься вокруг этого... Хисына. У которого, по слухам, вид вечно дохлячий и на солнце он не выходит». — Окхи встала, и в её движениях была не материнская истерика, а холодная решимость. — «Я не знаю, во что ты ввязалась. Но я это чувствую. И я не позволю тебе стать четвёртым телом в моём морге!»

— «Мама, ты ничего не понимаешь!», — сорвался у Эверли крик, рождённый из страха и беспомощности. — «У меня нет выбора! Это обязательные тренировки!»

— «Выбор есть всегда!», — Окхи перебила её, повысив голос. — «Я запрещаю. Слышишь? Запрещаю оставаться с ним наедине. Запрещаю ходить на эти ваши вечерние репетиции. После занятий — сразу домой. Если этот бал такой обязательный, я приду и буду ждать тебя у входа. И мы вместе будем добираться до дома как в первом классе»

— «Ты не имеешь права контролировать мою жизнь!», — Эверли вскочила, плед с колен свалился на пол. — «Я не ребёнок!»

— «Нет, не ребёнок!», — Окхи шагнула к ней, в её глазах блеснули слёзы, но только не от слабости, а от бешенства и тревоги. — «А моя дочь. И я вижу, как ты летишь в пропасть с завязанными глазами. Внизу ничего нет, ты даже не видишь! Одна пустота. Как в тех телах сегодня. Ни крови, ни жизни. Одно мясо»

Они стояли друг напротив друга в тесном пространстве, будто два зеркальных отражения, искажённых разным видением мира. Два абсолютно разных, но одинаково острых страха столкнулись в этой комнате, наполняя воздух статикой. Со стороны Эверли — иррациональный ужас перед тем, что лежит за гранью логики. Со стороны Окхи — приземлённый, но оттого не менее жуткий ужас. Ужас перед смертью, чью руку она держала сегодня на смене. Мать не может позволить себе потерять дочь. Это её главный закон. Но дочь, судя по бледному лицу и расширенным зрачкам, добровольно погружалась в трясину своих статей и противоречивых чувств.

— «До бала», — тихо, но неумолимо сказала Окхи. — «Терплю до вашего дурацкого бала. А после — точка. Ты прекращаешь с ним любое общение. Иначе я подам заявление в полицию: о приставаниях, об угрозах, о чём угодно. Чтобы его от тебя отгородить раз и навсегда»

Женщина резко развернулась и вышла, закрыв за собой дверь не с гневным хлопком, а с тихим, но абсолютно окончательным щелчком. Звуком, который отрезал не пространство, а возможность дальнейшего разговора. Эверли осталась одна. В синем свете монитора, в центре комнаты, внезапно ставшей большой и пустой. На полу бесформенно лежал сброшенный плед. На экране, в свёрнутой вкладке, прямо на неё смотрел тот самый юноша с фотографии 2001 года. Его лицо было молодым, а взгляд таким же, как и сейчас. Ким Джехён. Ли Хисын. Два имени, один человек.