14/ КРУГ

GIVE IT UP — 8MM

Хисын размашистой походкой вышел из зала, оставив за спиной запах её пота, дешёвого шампуня и той звенящей ярости, что исходила от неё горячими волнами. Его собственное раздражение было густым, почти как смола, обволакивая каждую мысль. Она выбесила его. До самой глубины. Зачем она вообще смотрела? Зачем эта никчёмная мышка осмелилась уставиться на то, что ей никогда не предназначалось видеть?

Хисын направился в самый дальний, редко используемый выход — через старый, почти заброшенный корпус. Там было тихо, как в склепе, пыльно, тени лежали непроглядными пластами. Идеальное место. Чтобы переждать. Чтобы заглушить в себе этот рёв. Пока её запах не выветрится из его ноздрей, пока не пройдёт это назойливое желание обернуться — не проверить, не удостовериться, а просто обернуться, будто его что-то тянет назад, к этому очагу глупости, который звался Эверли.

Но он не успел сделать и десяти шагов по пустынному, длинному коридору, как воздух внезапно и плотно сгустился. Не было ни звука, ни вспышки света, ни предупреждающего дуновения. Просто пространство будто сжалось, и из него, будто из самой сути ночи, материализовалась тень. Запахло. Древнейшей кровью, чей металл выветрился до терпкой сладости. Затхлостью вековых книг, чьи страницы никогда не перелистывались. И влажной прохладой лесной чащи, где никогда не ступала нога человека. Хисын знал этот запах слишком хорошо. И уже мог видеть, как из самой тени с неестественной плавностью вырисовалась фигура высокой девушки.

Селена.

Она стояла, заслонив собой конец коридора, где тускло горел аварийный свет, отбрасывая её вытянутую тень ему под ноги. На ней была не университетская одежда, а что-то из другой эпохи — тёмный, матовый комбинезон из непонятной ткани, облегающий её длинные, стройные, как лезвия, ноги и тонкую, почти неестественную осиную талию. Её волосы, чёрные, как сама бездна, безупречно прямые, были распущены и ниспадали, доходя почти до самых бёдер. Эти пряди пахли иначе — не как она сама. Они пахли горьким морозом, терпким ароматом дорогого абсента и... благородной кровью. Хисын остановился. Не из страха. Из знакомого отвращения.

— «Убралась бы ты отсюда», — произнёс он, его голос прозвучал в тишине гулко, как удар камня о лёд. — «Твоё присутствие портит воздух»

— «Ты пал до плясок с обезьянками?». — Селена не улыбнулась. Её мягкие, бледные губы лишь слегка натянулись в подобие улыбки. Её голос был низким, бархатным и обволакивающим, но проникал прямо в сознание, минуя уши. — «Я смотрела. На твою... тренировку. Жалкое зрелище». Но Хисын не ответил. Он просто смотрел на неё, его собственное лицо было непроницаемой маской, позволяя тяжёлой тишине наливаться весом между ними. Он знал эту тактику. Провокация.

— «Кого ты пытаешься обмануть?», — она сделала ленивый шаг вперёд, и длинные тени поползли за ней, будто живые. — «Себя? Её? Или, может быть, Круг?».

Хисын с едва заметной брезгливостью провёл языком по внутренней стороне губы. Клыки уже спрятались, жажда отступила, оставив после себя лишь напряжение. Однако, зубы были на взводе, готовые вырваться наружу в любую секунду не для охоты, а для защиты, для атаки, если Селена не закроет свой проклятый рот. Ногти на его руках начинали подрагивать, готовые в любой миг превратиться в чёрные когти. Кожа на предплечьях и шее наэлектризовалась. Даже зрачки теперь нервно подрагивали. Он был спусковым крючком, а её слова — пальцем на нём.

— «Кругу давно пора научиться не совать нос не в свои дела», — парировал Хисын. — «Особенно в мои»

— «Твои дела становятся нашими, когда ты таскаешь за собой живую мишень!», — голос Селены резко сорвался на хищную ноту. Она внезапно исчезла с места.

И появилась прямо перед ним в нескольких сантиметрах, нарушив его личное пространство с ошеломляющей скоростью. Её движение было таким же неестественно-быстрым, смазанным для человеческого глаза, как и его собственное. Селена вцепилась ему в предплечье не рукой, а сильной хваткой, впиваясь тонкими когтями прямо сквозь ткань в кожу. Её хватка была не человеческой — холодной, неумолимой и стальной, как тиски. Она тянула его вниз, к себе, пытаясь согнуть, заставить склонить голову, подчинить.

— «Эта тварь пишет!», — прошипела она ему в лицо. — «Она наблюдает. Она уже что-то подозревает. И вместо того чтобы стереть её с лица земли, ты водишь с ней хороводы? Ты сошёл с ума от вечного голода и одиночества?»

Хисын не дрогнул. Не шелохнулся. Он позволил ей висеть на своей руке, не отвечая ни на её хватку, ни на немой вызов. Его тело под одеждой было напряжено в абсолютной неподвижности. Только глаза выдавали бурю. Они, обычно такие пронзительные, почернели до цвета ночного неба без звёзд. «Отпусти, Селена», — произнёс он. Его голос был тихим, ровным, почти бытовым. — «А то я оторву руку. И выброшу». Селена не отпустила. Но её пальцы, впившиеся в его рукав, вдруг ослабли на долю секунды. Она увидела эту тьму в его взгляде. И она знала. Знала, что он не блефует.

— «У тебя есть время до бала», — выдохнула она, отступая на шаг, но не отпуская его взгляд. — «Маскарад. Последний срок. Если к его окончанию эта... Эверли всё ещё будет дышать, думать и строчить свои статейки рядом с тобой, Круг вмешается». Она сделала паузу, давая словам впитаться, как яду. — «И мы не станем разговаривать с тобой. Мы явимся на тот самый бал. В масках. И покончим с ней прямо в эпицентре событий. Устроим настоящее шоу», — она сладостно растянула слово, — «Её смерть будет публичной, болезненной и абсолютно... сверхъестественной»

Селена наконец отпустила его руку и отошла, растворяясь в тени, как будто её и не было.

— «Выбор за тобой, Хисын. Убери проблему сам. Или мы сделаем это за тебя. Так, чтобы ты никогда не забыл»

Её последние слова повисли в холодном воздухе. Хисын стоял неподвижно. В кулаках, зажатых в карманах, трещали костяшки. Перед внутренним взором всплыло лицо Эверли — злое, испуганное, живое. И образ бала, где это лицо могло бы навсегда исказиться в смертной муке по его вине. Ультиматум был поставлен. Игра в кошки-мышки только что превратилась в игру на выживание. И ставкой в ней была жизнь той самой «наглой стервы», которую он, казалось, ненавидел больше всего на свете.