13/ СВЕТ

LUCIE FROM PARIS — GIGA PAPASKIRI

Её отступление было прервано в ту же секунду. Холодная рука Хисына на её спине не ослабла — она впилась вновь, едва не разорвав тонкую ткань, оставляя на коже болезненные следы. Парень снова притянул её — ещё резче, ещё сильнее, отчего Эверли уже не просто упиралась в него, а была буквально вдавлена в его неподвижное тело. Теперь он безраздельно контролировал каждый миллиметр, каждый атом пространства между ними. Хрупкое слово «извращенец», брошенное ею, буквально зависло в воздухе. Оно отскочило от его сознания, не оставив даже царапины на броне ледяного спокойствия. Но теперь всё его внимание было захвачено чем-то иным. Чем-то гораздо более острым и примитивным.

Ощущения. Они обрушились на Хисына водопадом, смывая тонкий слой холодной язвительности, обнажая под ними первобытную суть. Сначала — тепло. Её тело было живым огнём. Жар от Эверли проникал сквозь слои его одежды, обжигал кожу, которая давно забыла, что такое температура выше комнатной. Это было болезненно. Это было пьяняще. Затем — мягкость. Там, где у него были только острые углы, выточенные кости и готовые к действию мускулы, у неё были плавные изгибы. Мягкость груди, вдавленной в его грудную клетку. Податливая упругость живота. Округлая полнота бёдер, прижатых к его напряжённым ногам. Она была наполненной. Изобилующей. Полной жизни, крови, тепла. Совершенно иной.

Запах. Он забил все остальные, стёр их в порошок. Не облепиха. Не пот. Кровь.

Она пылала от ярости и смущения, кровь прилила к самой поверхности кожи, нагрела её изнутри, заставив этот тёплый животный аромат разлиться душным облаком вокруг них. Хисын чуял кровь сквозь поры, впитывал каждой клеткой. Чуял яростную пульсацию в висках, в уязвимой сонной артерии, так близко, так опасно близко...

Слюнные железы сжались мучительной, непроизвольной судорогой. Во рту появился вкус не воображаемый, а физический, плотный. Вкус железа, пыли и неконтролируемой жажды. Ритм. Её сердце. Оно не просто билось. Оно бешено колотилось в клетке рёбер прямо у него под грудью. БУМ-БАМ-БУМ-БАМ. Хаотично. Испуганно. Громче любого крика. Этот звук заглушал всё остальное в зале: шорох одежды, дыхание других, разговоры. Он был вызовом, брошенным самой природе. Музыкой, от которой темнело в глазах и кружилась голова, от которой все инстинкты взвыли в унисон, требуя одного — приблизиться, прикоснуться, вкусить источник этого дикого хаоса.

Мысли смешались, потемнели, стали почти звериными:

«Задавить. Пригвоздить к себе. Шея. Там, под этой глупой, вьющейся прядью. Пульс. Он бьётся прямо в губы. Одно лишь движение — и девчонка замолкнет. Станет тихо. И сладко».

Собственные мускулы Хисына напряглись до дрожи. Нижние клыки, всегда тщательно скрытые за линией губ, заметно набухли, заострились, требуя проткнуть тонкий барьер кожи. Это было почти физической болью — болью голода, древнего, как сама ночь, сильнее любой человеческой эмоции. Парень наклонил голову. Его нос почти уткнулся в то самое место, где шея Эверли переходила в плечо, где под кожей пульсировала артерия. Он вдыхал: глубоко, с протяжным хрипом, который не смог полностью подавить в груди. Этот звук вырвался наружу, пополам с рычанием и стоном, окончательно стирая последние следы человеческой маски.

— «Извращенец?», — его голос был низким, хриплым, вибрирующим на самой грани срыва в рык. Он говорил прямо в её кожу, так близко, что губы почти касались её. — «Нет, глупышка. Это... биология. Ты ходишь, дышишь, дрожишь. Как настоящий обед. И пахнешь...». Он снова с нарочитой медлительностью втянул воздух, и это движение стало непристойным, интимным, порочным в своей откровенности: «...ты пахнешь так, будто сама просишь, чтобы тебя съели». Его рука на её спине сдвинулась чуть выше, проползла к самому основанию шеи. Пальцы легли на хрупкие позвонки, не сжимая, но обещая сделать именно это.

Девушка нерешительно, будто преодолевая невидимую силу, подняла на парня глаза. В первые секунды она отказалась верить увиденному.

Эверли вгляделась в его глаза. Они... были тёплыми, янтарно-коричневыми буквально несколько секунд назад. А сейчас... стали чёрными. Не просто тёмными. Бездонно-чёрными, как смоль, как сама ночь без звёзд, поглотившими весь свет и оставившими только пугающую глубину. Её дыхание сорвалось, застряв в горле. Звук, который она издала, пронзил гул зала и ударил прямо в сознание. Не крик. Не истерика. Тихий, почти надрывистый всхлип.

— «Хисын...?», — голос Эверли стал тонким, почти детским шёпотом, полным леденящего недоумения. — «Что с тобой?».

Он почувствовал её взгляд на своей сетчатке, будто прикосновение раскалённого железа. И в этом взгляде была не просто паника. Было осознание. Она видела изменение. Она сравнивала. Коричневые... они были коричневыми... а теперь... Мысль пролетела в её сознании отрывисто, как молния, и он поймал её обрывок не словами, а по микроскопической дрожи ресниц, по внезапной ясности в её глазах, по тому, как она застыла, не в силах отвести взгляд от его лица. Ни за что. Горячая решимость вонзилась в него, острее любого когтя. Эта сучка не узнает ничего до конца. Не сегодня. Не сейчас.

Хисын замер. Весь его мир, который секунду назад сузился до тепла, запаха и дикого зова крови, вдруг треснул. Острая реальность вонзилась в живот. Контроль. Он терял контроль. Прямо здесь, в этой вонючей, шумной человеческой коробке, перед всеми. Его глаза. Они выдали его. Не просто голод. Не просто раздражение. Сущность. Тьма под тонким слоем притворства вырвалась на поверхность, и она это увидела. Ярость вспыхнула в нём внезапно, совершенно белая и немая. Не на неё. На себя. На свою слабость. На этот невыносимый, живой магнит, который она из себя представляла. Хисын резко разжал пальцы на её теле, открываясь от Эверли на шаг. Пространство между ними теперь сделалось ледяным и тяжёлым.

— «Не пялься», — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, но в нём уже вернулась та ледяная и режущая кромка. Он отвернулся, резким движением проведя рукой по лицу, будто стирая с него не только выражение, но и сам факт перемены. Когда он снова взглянул на неё через плечо, его глаза... уже были прежними. Холодными, тёмными, но человеческими. Мутными, но не бездонными. Маска была водружена на место. Теперь была с трещиной, но на месте.

— «Это свет», — выдохнул он коротко сквозь зубы, кивнув на люминесцентные лампы под потолком. А затем, не смея находиться в компании с шокированной человеческой девушкой, поспешил удалиться.