26/ БАЛАГАН

ALL OF ME — ADRIAN DANIEL

Толпа студентов на следующий вечер бурлила у входа в актовый зал, превращая университетский двор в пёстрый, крикливый балаган. Кто-то напялил на себя смешную тыкву из папье-маше, кто-то красовался в облегающем костюме «оборотня» — с ушами, хвостом и глубоким декольте, которое делало его больше похожим на наряд для взрослых игр. Девушки визжали, парни толкались, музыка из открытых дверей зала смешивалась с хохотом и запахом дешёвого парфюма.

Хисын видел только её.

Эверли стояла чуть в стороне от общей толпы — у массивной колонны при входе в университет. Её тёмные, благоухающие волосы, казалось, светились в желтоватом свете уличного фонаря. Белое свадебное платье с корсетом, утягивающим талию до невозможности, делало её похожей на принцессу из другой эпохи. Алые капли на подоле, корсет, поднимающий грудь — ту самую, которую он чувствовал под своими руками всего ночь назад, короткая кружевная фата, откинутая назад, открывая её лицо. Бледная кожа, подведённые глаза и нарисованные следы укуса на шее. Два аккуратных, пугающе реалистичных красных пятна там, где бился её пульс. Там, где он почти коснулся губами. Там, где он хотел оставить свой след.

Хисын замер в тени колонны и позволил себе просто смотреть. На то, как она вертит головой, высматривая его среди этой пёстрой толпы. Как её пальцы нервно теребят кружево на рукаве. Как она кусает накрашенную губу, оставляя на ней крошечную вмятину, и хмурится, потому что его всё ещё нет. Дура. Самая красивая дура на этом дурацком балу.

Хисын сделал шаг вперёд, и тень отпустила его. На нём был чёрный костюм вампира: длинный плащ с бархатным воротником, белая сорочка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая почти мраморную ключицу, чёрные брюки и лоферы. Грим — лёгкая бледность, а из-под верхней губы, когда он хотел, выглядывали аккуратные клыки. Он выглядел так, как выглядел всегда. Только теперь это был костюм. Ирония, от которой у него сводило скулы. Он подошёл к девушке сзади и остановился вплотную, почти касаясь грудью её спины.

— Искала меня, жёнушка? — его глубокий голос пронёсся прямо у её уха.

Эверли неожиданно для себя дрогнула и обернулась. Её глаза мгновенно расширились. Она смотрела на своего вечно язвительного спутника и видела его костюм, его клыки, его проклятое лицо, которое и так было лицом вампира без всякого грима. Теперь в её взгляде было что-то, от чего даже его мёртвое сердце пропустило удар.

— Ты... — выдохнула она.

— Страшный? — он приподнял бровь. — Или наоборот?

Хисын протянул ей руку. Чёрную перчатку он снял заранее. Теперь его пальцы казались длинными, бледными, с аккуратными, но неестественно острыми ногтями.

— Пойдём, — прошептал он. — Покажем этим идиотам, как выглядит настоящий Хэллоуин.

— Это что, твои настоящие? — прошептала Эверли, разглядывая его клыки, чуть привстав на цыпочки, будто это могло помочь ей увидеть их лучше. — Ты говорил, что они появляются, когда ты злишься.

Хисын позволил ей коснуться. Её пальцы легли на его скулу, скользнули к губе и осторожно оттянули её вниз, обнажая белоснежные клыки. Он замер, чувствуя, как её дыхание касается его кожи, как её сердце колотится где-то в запястьях, и как она не боится. Не боится совсем, ни капли, даже когда его настоящая суть так близко, что можно обжечься.

— Нет, — ответил он, и его голос стал тише, почти нежным. — Это обычная бутафория. Резиновые. Для маскарада. — Хисын чуть наклонил голову, и его губы коснулись её нетерпеливых пальцев. — Настоящие длиннее. И они явно не для того, чтобы показывать их в толпе пьяных студентов.

Он замолчал, глядя на неё сверху вниз, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и тягучее. Не голод, а что-то другое, более сложное.

— Они появляются не когда я злюсь, — поправил он её, и в его голосе проскользнула тень прежней язвительности, но смягчённая, почти ласковая. — Когда я голоден. Или...

Хисын замолчал, не договорив. Слова застряли где-то в горле, потому что продолжение было слишком откровенным, слишком личным, слишком опасным. «Или когда я хочу тебя. Когда ты рядом. Когда ты пахнешь так, что я забываю, кто я есть». Он не сказал этого. Только взглянул в её глаза, позволяя верить, что эта пауза была случайностью.

Актовый зал был неузнаваем. Искусственная паутина, тыквы с горящими свечами, мигающие гирлянды. Музыка гремела так, что вибрировал пол, отдаваясь в костях, в зубах, в каждой клетке тела. Толпа ряженых студентов: ведьмы с зелёными лицами, зомби с неестественными улыбками, оборотни с наклеенной шерстью, медсёстры с намёком, пираты с игрушечными саблями — всё это кружилось в хаотичном танце, смеялось, пило пунш из пластиковых стаканчиков, жило своей беззаботной жизнью.

Хисын вёл Эверли через эту вакханалию, и люди расступались перед ним. Не потому, что узнавали. Просто в нём было что-то, что заставляло их инстинктивно отодвигаться, освобождать пространство, не задавая вопросов. Они встали в центре зала под сверкающим шаром, отражавшим сотни крошечных огней на её белом платье и его чёрном плаще. Хисын уже открыл рот, чтобы сказать что-то глупое, как слова вдруг застряли в горле.

Запах ударил в ноздри внезапно, перебивая все остальные ароматы: сладкий пунш, дешёвый парфюм, пот, алкоголь. Холодный. Металлический. С ноткой старой крови и дорогого, слишком дорогого для этого места парфюма.

Вампир. Настоящий. Не ряженый.

Хисын выпрямился, его рука на талии Эверли инстинктивно сжалась сильнее, пальцы впились в кружево. Взгляд, до этого рассеянно скользивший по толпе, стал острым, как лезвие. Он медленно повернул голову, выслеживая источник, чувствуя, как внутри поднимается что-то древнее, глухое, жаждущее защиты.

Источник стоял около входа в актовый зал, в тени, почти сливаясь с чёрной тюлью на стенах. Селена. Высокая, бледная, в длинном чёрном платье, которое не было костюмом. Улыбка кошки, которая наконец нашла мышку, слишком долго прятавшуюся в норах. Хисын замер, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Она нашла его. Знала, где он будет. Знала, что он придёт сюда. С ней.

Селена не танцевала. Не пила. Просто смотрела со стороны. И улыбалась. Тонко, едва заметно, но Хисын видел эту улыбку. В ней не было тепла. Было последнее предупреждение.

Хисын перевёл взгляд на Эверли. Она, кажется, не заметила. Смотрела куда-то в сторону, на подругу в костюме феи, махавшую ей рукой. Её щёки раскраснелись от духоты и волнения. Она была здесь, с ним, и не знала, что над ними уже затягивается намыленная петля.