Глава 22-23

22. Колесо фортуны

Я умирал на берегу реки.

Надо мной расстелился весь мир, на меня смотрело тысячами глаз небо. Вода медленно накатывала на камни и шуршала рогозом, а я пытался продолжать дышать. Я знал, что это не конец, и что как только этот рыжеволосый мальчишка закроет глаза здесь, я открою их на другом конце планеты, в новой жизни и с десятками новых лет и зим впереди.

Но именно тогда я изо всех сил цеплялся за последние минуты, будто бы они могли что-то изменить. Мне было жаль не всех тех, кого я оставлял, и тех, кого мне ещё предстоит найти снова, а себя. Я устал, бесконечно устал. Мне хотелось лежать здесь, на холодном и сыром воздухе, с острым камнем, упёршимся в спину с одной стороны и дырой в груди с другой.

Слёзы медленно стекали по моим вискам и закатывались в уши.

Я бы остался в тех минутах навсегда. Но я умирал, этому телу оставались минуты, и они были самыми спокойными за последние четыре сотни лет. Я впервые почувствовал себя собой, а не кем-то другим.

Осирис рассказал мне, как можно спасти Столпов. Я уже знал, что делать. Нужно только приложить усилие, расщепить себя на частички, разделить на тысячи фрагментов, преобразовать свои любовь и ненависть, встречи и расставания, рождения и угасания в силу, которая остановит смерть.

Я медленно закрыл глаза.

А когда открыл, то обнаружил, что лежу на затхлой измятой кровати, а над моей головой висит, тянется одним уголком вниз карта мира.

Лязг в ушах.

Нет, не в ушах, это пронзительный дверной звонок.

Я тяжело поднялся. Тело мальчишки было слабым, он ужасно вымотался за последние дни, а тут ещё и я пожаловал. Даже почти жаль его.

Он теперь — часть меня, как рука или нога, как глаз, который по роковой случайности и по божественному провидению одновременно, у Олега был изуродован.

Но спросите меня сейчас снова, готов ли на такую малую жертву лишь для того, чтобы услышать правду о мире, в котором я родился, и я был бы готов прямо тут вырезать второй глаз.

Звонок надрывался, а я через силу волочил ноги по тёмному коридору, который знал до последней пылинки, хотя провёл в тягучей дрёме последние триста лет. Моя, но одновременно совсем чужая, мышечная память подсказала, как открыть этот несчастный замок, с которым недавно не могла справиться Геля.

Геля.

И тут до меня наконец дошло, сейчас, в эту секунду, прямо перед этой рябящей рейками дверью.

Я по-настоящему цел.

Вернулся.

Я понял, что случилось, и кто своей недрогнувшей рукой это случил.

Впервые за долгое время, которое моё сознание, расщеплённое и разбитое, валялось в углу, забвенное, способное только, как осколок хрусталя, отражать яркими пятнами нечаянно попавший на него луч, прояснилось. Мои мысли были лишь моими, и, вобрав в себя всех тех, кем успели побывать мои фрагменты, я стал ими, — витраж, спаянный из стёклышек от бутылок, осколков зеркал и случайных коланцев, — и одновременно — собой.

Опыт какой-то смешной глупой детворы не мог сломить того, кто рос, вбирал и жадно глотал жизнь веками, кто стал тем самым Одноглазым, которого искал с такой страстью Сет. А вот этих детей мне было практически жаль.

Я открыл дверь и в той, что стояла на пороге, на мгновение увидел мою дорогую Ха.

Почти сделал шаг вперёд, неосознанно раскинул руки для нежного объятия, но её образ задрожал и исчез, будто ветер подхватил тонкую вуаль. Я не успел вовремя остановить движение, и она подалась навстречу, первой обняла руками мою спину, обожгла дыханием шею и коротко мурлыкнула, как довольная кошка. Её кудряшки щекотали щёку.

— Лёка, — выдохнула она, — ты в порядке?

Её имя сорвалось с губ Олега до того, как я вспомнил, кто она.

— Нелли, — голос надломился между двумя «л», я взял в ладони её лицо и внимательно вгляделся.

Она совсем не похожа на Ха.

Когда я был хрусталиком, я всем своим существом желал лишь обратно превратиться в полный витраж, вернуться в собственную раму и снова быть целой картинкой, со смыслом и ориентиром. Непременно светлым и ярким, непременно ведущим к вечной неге среди таких же, как я.

Когда меня пересобрали заново, я вспомнил о своей цели. О решении, которое я принял без малого триста лет назад, когда понял, что Ха, моя светлая Хахтор и мудрая Фригга, больше никогда не вернётся ко мне.

Тогда я наплевал на всё и всех, нарушил данные клятвы и обещания, покинул того, кто нуждался во мне больше всех остальных, потому что меня покинула та, в ком нуждался я.

Он говорил, что прождал меня всё это время, возвращался к тому самому фонтану, который я бы теперь и не узнал, который за эти годы оброс богатым парком с золотыми юношами и свинцовыми прудами, многочасовыми экскурсиями и помпезным дворцом, голодными плэнеристами и поддатыми старшеклассниками. Сет не уезжал далеко от этого сумрачного города, стягивающего тучи и хватающего шпилями крыш молнии, потому что надеялся, что встретит здесь меня.

Я ушёл, как я думал тогда, ради общего блага, ради того, чтобы остановить неумолимую смерть. На самом деле — ради того, чтобы унять свою пухнущую между рёбрами боль.

Я всмотрелся в маленькие и мягкие, как у куклы, которую надо купать и кормить, черты её лица, и нащупал в памяти мальчишки, которым сейчас был, ниточку. Потянул за неё и вспомнил, кто она такая. Что она должна лежать в смертельной неге, подготовленной Хель.

Нелли смотрела на меня большими глазами, в которых стояли слёзы, так, будто это я посреди ночи сорвался из больницы лишь бы успокоить своего нервного мальчишку.

— Я тебе звонила. Много раз. Почему ты не брал трубку?

Спросила без упрёка, будто бы волновалась за мальчишку сильнее, чем за себя. Глупышка.

— Не знаю, — сказал правду. Хоть в чём-то ей не совру.

— Ты не ответил, — заупрямилась она, тряхнула головой, заглядывая в мой глаз. — Ты в порядке?

Мне на мгновение даже показался в этом вопросе какой-то тайный знак. Но это просто невозможно.

Чтобы развеять её сомнения, да и отдать Олегу свой последний долг, я улыбнулся уголком рта, муркнул:

— Теперь да.

И, не выпуская из ладоней её лица, припечатал слова поцелуем.

Она закаменела в моих руках, застыла, будто я стоял тут и размахивал ножом, не меньше. Не могла же почувствовать что-то не то? Не должна.

Чтобы не мучить её, я отстранился. Сказал ей то, что никак не мог выговорить мальчишка. То, что я адресовал совсем не ей.

— Я буду любить тебя всегда.

Она взглянула на меня, нахмурилась и медленно провела руками по моей груди, а затем ладонями легонько оттолкнула от себя. Покачала головой, снова одарила странным взглядом и наконец сказала:

— Ты же не он, правда? Ты не Лёка.

Всё-таки я перестарался.

Нелли смотрела на меня, как на злейшего врага, но при этом не собиралась, как принято, когда встречаешь противника, обороняться или нападать первой. Она стояла, ждала моего ответа.

Вместо ответа я улыбнулся. Специально не так, как привык улыбаться Олег, а чужеродно, хищно.

— Будь умницей и подожди здесь.

Я сделал шаг вперёд, но Нелли перегородила мне дорогу, раскинула руки в стороны. Не хотела выпускать. Боялась, что со мной выйдет за порог их хрупкая любовь.

Пришлось наклониться к ней, сказать негромко, на самое ухо, чтобы никто, кроме нас, не смог этого услышать, даже если бы захотел.

— Я верну тебе его. Обещаю.

Мимо неё я прошёл на лестничную площадку. Раздался ещё один протяжный звонок, спустя минуту из-за двери появилось лицо хмурого Харитона.

— Мне нужна помощь, дедушка, — сообщил я с самым страдальческим выражением лица. Харитон к таким просьбам от внука не привык, а потому воспринял её очень серьёзно, стал одеваться.

Тем временем я отдал Нелли ключи, и она, не уронив больше ни слова, глянула на меня исподлобья и захлопнула за собой дверь квартиры Олега.

Я стоял один в темноте и собирался с мыслями перед тем, что нужно было сделать. Снова.

Я не мог ей не наврать. Это разбило бы ей сердце и шрапнелью задело бы меня самого.

В воздухе стояла завеса из мелкой мороси, которая собиралась складками вокруг лениво подрагивающих фонарей. На стеклянные линзы налипло водяное крошево. Оно висело перед глазами, мешая смотреть на плывущий за окном пустынный город, и я снял очки. Стало ещё хуже — Олег не видел без них ни зги.

В открытое окно тарахтящего дедового «Москвича» дул холодный ветер. Он приносил запах мокрого асфальта и мелкие брызги. Они попадали на обивку и мой рукав, но Харитон, обычно вздорный и крикливый, будто что-то почувствовав, не возникал, лишь иногда поглядывал на меня в зеркало заднего вида.

Забавно: для того, чтобы город вымер, погасли огни в окнах и закрылись все круглосуточные, хватило всего нескольких слов той, кого я ещё слишком хорошо помнил бесхитростной девчушкой с напускной суровостью на лице. Мы с Сетом подобрали её чумазую и голодную чуть ли не на обочине дороги.

Теперь она управляла целым городом.

Пасмурное небо нависло ещё ниже, чем обычно, бу́хло, вглядываясь в пустующие улицы. Тормоза «Москвича» пронзительным свистом разрезали тишину.

Мы остановились возле Жёлтого дома. Я вернул очки на переносицу и открыл дверь.

— Слушай, — окликнул меня Харитон, когда я уже поднимался по ступеням на крыльце. — Делай там свои дела и возвращайся домой. Целым, ты меня понял?

Я медленно кивнул.

— Понял, каналья?! — повторил Харитон ещё раз, перекрикивая барабанящий по металлическим крышам и водосточным трубам дождь.

— Понял! — громко ответил я. — Дед, езжай домой.

Он смерил меня долгим взглядом, поднял стекло на двери и медленно уехал в темноту.

От меня не ускользнуло то, что мой личный полуночный Харон старательно избегал называть меня по имени. И старик, что ли, о чём-то догадался?

С этими мыслями я нажал на кнопку вызова домофона.

— Это опять ты?! — возмущённо загремел старушечий голос.

— Нет, — спокойно ответил я. — Это Хароерис.

Ящик домофона поражённо замолчал, а дверь отворилась. Я зашёл внутрь.

В коридоре горела гнусная лампочка, из-за нескольких дверей выглядывали любопытные глаза. Я шикнул на них, и створки в одном порыве закрылись: все, кроме одной. На пороге стоял Осирис, и бледно-серые глаза его покраснели. Если бы я не знал его, то мог бы подумать, что он плакал.

Осирис посмотрел на меня внимательно снизу вверх, нашёл то, что искал, и посторонился. Я зашёл в его пыльную комнату.

— Не думал, что, когда увижу тебя, буду испытывать настолько противоречивые чувства, — сказал он спустя минуту, уже забравшись на подоконник с ногами. Я встал рядом, облокотился на стену возле окна.

— Ты знал, что я приду?

— Сет был здесь, — Осирис дёрнул плечами, спрятал лицо в коленях, — Я правда рад тебя видеть, но это очень... Тяжело.

Я хмыкнул. Сейчас бы беспокоиться о подобном.

— У тебя нет выхода на Хель? — спросил я.

Олег сначала отдал единственную её визитку тому дружку, чтобы тот подоспел к своей Спящей Красавице, а потом и вовсе где-то просрал мобильник, в котором мог остаться номер той, кого сейчас называют Виолеттой.

Осир поднял лицо от коленей, нахмурился:

— А тебе зачем?

— Хочу её остановить, — ответил честно, потому что врать Осирису также бесполезно, как врать Сету. — Сказать, что есть другой выход.

Осирис покачал головой:

— Я жалею, что рассказал тебе о нём. И что струсил, не остановил Сета... И вообще много о чём.

— Неудивительно, что за такую долгую жизнь, как у тебя, накопилось множество сожалений.

Осирис мрачно кивнул, но глаз не меня не поднял.

Дверь комнаты скрипнула, на пороге появилась Сотый — только теперь я понял, что говорил по домофону именно с ней.

— Ты всё вспомнил, получается? — спросила она, щурясь.

Я кивнул.

— То есть вы всё-таки добыли где-то вторую половину? — спросила она, а потом до конца осознала, что это значит, и протянула:

— О, боги...

— Они и есть, во плоти, — невесело ухмыльнулся Осирис.

— Ты же общалась с Хель, да? — спохватился я, наворошив в памяти Олега громкую ссору, которую устроили в Жёлтом доме мои собеседники. — Как мне с ней связаться?

Сотый поморщилась, адресовала вопросительный взгляд Осирису, но тот продолжал глядеть или на свои колени, или на капельки воды, сбегающие по стеклу.

— Она сама к нам приходила, никаких контактов не оставила. Но она же и живёт в своей башне, нет?

Я отлип от стены, ещё раз посмотрел на Осириса. Древнее существо, бог среди богов, в теле маленького мальчишки сидел на окне, и уличный фонарь подсвечивал шапку его светлых, почти белых кудрей — ни дать ни взять, нимб.

— Ну, тогда я пошёл, — сказал я как можно более небрежно.

Первая попытка решить проблему Столпов далась мне с трудом — я размышлял об этом годы после того, как второй стул за столиком на нашей маленькой веранде опустел, а обе подушки в хлопковых наволочках стали моими.

Колесо жизни всегда вертится так быстро, что просунешь руку, и оторвёт по локоть. Мы уже привыкли к тому, что наши круги разные по диаметру, что временами один никак не может нагнать другого, что приходится ждать долгие десятилетия перед тем, как встретиться снова, что поиск друг друга может занять полжизни, и в этом не помогают ни назначенные места, ни самые новые средства связи.

Но однажды утром, ожидая её в том же доме, в котором она меня оставила, уже лет двадцать, я понял, что она больше не вернётся. Что её теперь нет и не будет, что она покинула меня, и у того, за что я когда-то отдал глаз в холодной пещере, наконец-то появился смысл.

Всю пустоту, которая стала моей спутницей и невестой вместо Фригги, занимали мысли о смерти.

Смелости на это я набирался долго.

Сет быстро понял, что всё пошло наперекосяк, пробовал меня отговорить, увезти подальше от пахнущего ею дома, да только не осталось в мире мест, которые не напоминали мне о Ха. Я к тому времени был потерян: разве возможно отвлечь Столпа, стоящего у самой кромки бездонной пропасти так долго, что она уже давно ответила ему взглядом?

Только тогда ничего не получилось.

Видимо, потому, что я всё же был не готов.

Вторая попытка всегда проще. У меня всё выйдет сейчас, потому что мне уже нечего терять, потому что это не порыв, а холодный расчёт. Я мог бы расщепить себя прямо здесь, в Жёлтом доме, на глазах у Сотой и того, кто когда-то был мне отцом, но я же не совсем чудовище.

И Виолетту надо остановить перед непоправимой ошибкой.

Я вышел в коридор, и меня так никто не окликнул, не попытался отговорить: они знали, что это не возымеет успеха.

Уже на улице я вспомнил, что так и не продумал свой следующий шаг, и делать это лучше было внутри, в сухости и тепле.

Входная дверь за моей спиной скрипнула. Теперь под козырьком нас было двое.

— Знаешь, — Сотый выудила из складок сари курительную трубку, стала набивать её. — Главный волк-то — подёнка. Как думаешь, мог бы он такое поддержать?

— Спасибо, — ответил я.

Почему это не приходило в голову ни мне, ни Олегу? Потому что он на самом деле не хотел разбираться с этим, а своя рубаха ближе к телу?

— Я думал, ты не против задумки Хель, пока она не вредит Столпам, — сказал я, глядя, как две струйки дыма вырываются из её ноздрей. Ужасно хотелось курить, но просить не стал. Сотый чадила какой-то дрянью.

— А я и не против, — отозвалась она скрипучим голосом. — Но самого Хароериса разве что удержит?

Я усмехнулся. Наши с Сотой пути раньше не пересекались, но друг о друге мы знали побольше многих, кого встречали из века в век. Однако и это совсем не означало, что нам есть, о чём говорить.

Не прощаясь, я спустился по ступеням и отправился искать волчьего вожака.

Надо сказать, что найти в вымершем в одночасье городе (или, по крайней мере, в паре соседних кварталов) хоть одного волка оказалось сложной задачей. Они не патрулировали улицы, как бы им следовало, не стояли на перекрёстках и не сидели в машинах на обочинах дорог, уминая пышки.

Мне не хотелось бродить по сырой темени вслепую. Спрашивать дорогу было не у кого, в округе я не нашёл ни одной карты, а телефон Олега канул в лету ещё вчера.

Побродив вдоль тускло освещённой витрины с безголовыми манекенами, я нашёл под ногами серый надломленный брусок, который то ли сам выпал из диагонального строя своих собратьев, то ли был оттуда кем-то выдолблен. Я взял брусок в руку, примерился и метнул прямо в витрину. Стекло посыпалось в крошку, один из манекенов накренился, из крепления к его ногам выпала правая рука. Тут же затрезвонила сигнализация.

Я сел на корточки прямо под разбитой витриной, стараясь не наступать тонкими подошвами кед на осколки. Дул холодный ветер.

Наряд волков не заставил себя долго ждать. Они удивились моей покорности и даже не стали особо зверствовать. Уже в отделении я спокойно ответил на все нужные вопросы, а потом тем же не терпящим возражений тоном сказал позвать начальника.

— Так смена его уже кончилась, — растерянно протянул дежурный — кудрявый, светловолосый, с рыжими усами. Он явно был тем самым новичком, на которого сгружали самую нудную работу более матёрые коллеги.

— Нет, — я покачал головой. — Мне нужен не твой старший по участку, или как там у вас это зовётся, а самый главный. Мне нужен господин Келлер.

Полчаса спустя я стоял в богатой парадной, сохранившей искусную лепнину, шахматную плитку и протёртые мраморные ступени ещё с царских времён, не иначе. Мне удалось заговорить рыжеусого, и он будто бы даже поверил, что я могу вывести ВОЛК на того, кто на самом деле стоит за распространением Калипсо.

Может, этому волку так хотелось бросить это нудное дежурство, может, он очень хотел выслужиться перед Келлером лично, а может, просто был идиотом, но наживку проглотил. Оставил меня одного в кабинете на несколько минут, за которые я приметил его мобильник в ящике верхнего стола и пароль от рабочего компьютера, записанный на липкой бумажке.

Но быстрее, чем я что-то сделал, усач вернулся в кабинет, стащил с вешалки форменную серую куртку и уверенно заявил, что всё устроит.

Теперь же, под дверью святая святых — квартиры его почтенного начальника — смелости в волке поубавилось. Он боязливо и коротко нажал на кнопку дверного замка и тут же отскочил на пару метров назад. Я покачал головой и нажал на звонок ещё раз, так, чтобы услышать его отзвук изнутри квартиры.

Почти мгновенно дверь открылась, и в проёме выросла строгая, будто выточенная из камня фигура. Мужчина с худым угловатым лицом и глазами хищника был одет в махровый халат тёмно-зелёного цвета, но я, увидев его и в таком виде, был готов на месте поклясться, что это именно тот, кого я искал.

Этот мужчина караулил Олега на выходе из «Щелкунчика», именно он схватил Сета и толковал о чём-то с ним. Выглядит как джентльмен, а сам — хищник вежливых манер.

Келлер быстро оценил ситуацию и, судя по всему, узнал мою физиономию.

— Герман Альбертович, — затараторил рыжеусый, неловко отдавая воинский салют, — сержант Дольский, семьдесят седьмое отделение...

— Понял, — Келлер прервал рыжеусого поднятой ладонью. — Хорошая работа, сержант Дольский. Можете возвращаться на службу.

— Но... — запротестовал мой проводник, — этот гражданин задержан за мелкое хулиганство...

В полумраке парадной я увидел, как бровь Келлера изогнулась.

— Можете возвращаться на службу, — холодно повторил он.

23. Смерть Столпов

— Хулиганство, значит? — ухмыльнулся Келлер, захлопывая дверь своего чёрного мерседеса. Он уже был одет в идеально отглаженный костюм, на шее завязан светло-голубой галстук с огуречным узором. — Не мелковато для Столпа?

Я промолчал: настроения веселиться у меня не было никакого. Один, в ловушке, в которую вступил добровольно — в личном автомобиле начальника ВОЛК. Слишком близко теперь была Хель с её вздорной идеей, слишком скоро должно было всё кончиться.

А я ведь только пробудился.

— Я, — начал Келлер, но осёкся. Несколько секунд смотрел на мигающий рыжим светофор. — Я же не везу вас на казнь или что-то в этом роде?

— Всё нормально. Я уже много раз умирал.

Келлер повернул ключ зажигания, и машина заурчала от нетерпения.

Всю дорогу мы молчали. Говорить нам было не о чем, а моим водителем Келлер, похоже, выступал не по своей воле: витало в воздухе какое-то невысказанное раздражение, был в том, как он двигался, напряжённый нерв. Келлер вёл безупречно, с аккуратностью старика, притормаживал у всех переливающихся ночными апельсинами светофоров, руль держал обеими руками, ни разу не отвёл от дороги взгляда, даже чтобы посмотреть на меня. Но я всё равно ощущал: он ловит каждое моё движение.

Этот автомобиль и его номера знали все ночные патрули (они всё-таки были, но в районах поживее: следили, чтобы в барах и клубах не нарушали карантин), и волки долго, до тех пор, пока мы не скрывались за поворотом, провожали начальника заинтересованными взглядами.

К мосту с замысловатыми зелёными фонарями мы подъехали как раз к тому моменту, когда из-под него выскользнула гружённая брёвнами баржа, и створки начали медленно опускаться навстречу друг другу.

Келлер нетерпеливо ударил пальцами по рулю.

— Почему ты так просто согласился отвезти меня к главе ХэльМеда и не задаёшь никаких вопросов? — не выдержал я.

Келлер поджал губы, в линзах его очков отразился красный свет светофора.

— Потому что меня попросили это сделать. Обещали, что это поможет... — Келлер замолчал, сглотнул последнее слово.

Мост опускался, а он медлил. Я смотрел на то, как стекают капли дождя по лобовому стеклу.

— Я устал каждую ночь, возвращаясь домой, заходить в комнату и прислушиваться к дыханию tochter, — всё-таки продолжил он. — А потом делать вид, что случайно её разбудил, когда поправлял одеяло.

Наконец крылья моста опустились, светофор моргнул зелёным, и мы поехали вперёд.

— Я всё исправлю, — пообещал я. Сам до конца не понял, кому.

Мы остановились у башен ХэльМеда, и они нависли над нами стеклянными сталагмитами. Келлер заглушил машину и потянулся к бардачку, пошарил между стопками бумаг и пачек влажных салфеток и выудил оттуда небольшой пистолет. Вытащил из него патронник, убедился, что тот полон, и ловким движением вернул его на место.

Келлер протянул пистолет мне.

— Умеете обращаться? — спросил он.

— Уметь-то умею, — ответил я, неохотно принимая в оружие. Пистолет Лебедева, судя по маркировке, служебный. — Но я так себе стрелок, с одним-то глазом.

Келлер поднял на меня взгляд и будто только теперь заметил уродство на лице Олега.

— Да и я же уже говорил, что умирал много раз, — добавил я. Меня развеселило замешательство такого строгого, даже чопорного мужчины. — Тебе он может оказаться нужнее.

Келлер невозмутимо вытащил из-за полы пиджака сияющий парабеллум.

— Si vis pacem, para bellum, — отстранённо произнёс он и, прежде, чем я успел среагировать, одним плавным движением вылез из машины.

Я усмехнулся. Немец до мозга костей.

«Хочешь мира — готовься к войне». Как же.

Я вышел вслед за ним и увидел, что от центрального небоскрёба прямо к нам бежит, размахивая рукой, молодой мужчина в кожаной куртке. Когда он остановился перед нами и улыбнулся хмурому Келлеру, я наконец разглядел в нём светловолосого юношу из «Щелкунчика», который въелся Олегу в память.

— Почему ты здесь? — сурово спросил Келлер. — Ты должен быть с ней!

— Слушай, старик, — возразил незнакомец, выставляя руки перед собой. — Меня выгнали. К ней пришёл какой-то тип, они заперлись в комнате и шушукаются.

— Какой? — произнёс я хором с Келлером.

— Ну... Лохматый, тощий, глазища ещё у него дикие.

Келлер сдержанно качнул головой.

— Ключи от чёрного хода у тебя? — спросил он.

Незнакомец кивнул.

— Тогда идём.

Келлер быстро зашагал к неприметной двери за углом небоскрёба. Мы с незнакомцем переглянулись.

— Феликс, — вдруг представился он.

— Олег, — кивнул я, пытаясь скрыть замешательство, которое ощутил, когда потребовалось назвать своё имя.

Феликс ухмыльнулся одним уголком рта, и я не понял, что значит его ужимка.

Он развернулся и последовал за главой ВОЛК первым.

Я в последний раз набрал в лёгкие холодный предутренний воздух и зашагал следом.

Мы поднимались вверх по запасной лестнице. Бетонная вертикальная клетка с узкими пролётами и закрытыми на замки дверями. Кроме нас, тут не было ни души: даже звуки мира снаружи не пробивались через стены, и мне после десятого этажа начало казаться, что во всём мире только и есть эта грёбаная лестница.

Феликс бодро скакал впереди, вслух считая этажи ровным, не сбитым от длинного подъёма голосом. Келлер молча, тяжеловато шагал за ним, но и его дыхания я не слышал: в уши набилось собственное, ритмичное и громкое.

Олег явно не уделял достаточно времени своей форме.

Когда я потерял уже счёт этажам, Феликс наконец остановился возле чёрной двери с замочной скважиной. Я не успел услышать, что они с Келлером негромко сказали друг другу, но увидел, что ключ из рук Феликса выпорхнул в ладонь Келлера, и сам Феликс, адресовав мне яркую улыбку, ловко проскакал вниз.

Я снова остался в компании сумрачного Келлера. Он утёр проступившую на лоб влагу и повернул ключ в замке.

За дверью обнаружилась маленькая прихожая, пустая, больше похожая на шкаф, и уже из неё мы вышли в просторную спальню с панорамными окнами и водными бликами на стенах. Их отбрасывали стеклянные лампочки в причудливых абажурах, которые стояли на прикроватных тумбочках. Из-за этих отсветов создавалось впечатление, что мы шагнули прямиком в огромный аквариум, из бредовой прихоти набранный на последнем этаже башни.

В соседней комнате негромко завывала музыка, но голосов слышно не было. Келлер легко и удивительно тихо для человека его роста и комплекции, подошёл к двери. Одну руку он держал в кармане, на успокаивающем холоде парабеллума. Я засунул дарёный пистолет под рубашку: хотелось бы просто договориться.

Келлер тихонько толкнул дверь вперёд. В комнате, из которой подвывала музыка, ужасно знакомая, но при этом совершенно безликая, стояла мёртвая, густая темнота.

Они должны быть здесь. Не может же всё закончиться так глупо?

Не дожидаясь реакции Келлера, я шагнул во мрак, и он обхватил меня множеством рук. Ладони скребли затылок Олега, удерживали за штанины, пытались развязать шнурки и стянуть очки.

— Сет, — тихонько, почти шёпотом окликнул я.

Щёлкнул выключатель, и с этим звуком рассеялось наваждение.

Холодный свет проявил комнату, как старую плёнку.

В глубине помещения, закинув ноги на один подлокотник, и откинувшись на другой, в чёрном кожаном кресле развалился он. Тот, кого я встречал из круга в круг, с кем провёл последние несколько дней, и по которому, вопреки этому, ужасно скучал.

Увидев в лице Олега нечто, что он растолковал как моё присутствие, Сет ухмыльнулся.

Но времени на счастливые братские объятия не было.

Рядом с ним, во втором кресле, с непринуждённой грацией античной статуи, сидела Хель. На её лице блуждала мрачная тень, эмоции — посмертная маска.

За мной в комнату шагнул Келлер.

— Виолетта, — хриплым голосом произнёс он, — остановись.

Она подняла на него уставшие глаза, но не ответила.

— Виолетта, — с нажимом повторил Келлер, вернув себе крепость голоса. Он вытащил из кармана парабеллум и направил его в сторону главы ХэльМеда:

— Это не просьба.

Сет коротким и быстрым движением достал из складок толстовки свой пистолет. Он предупреждающе направил его в Келлера, но позу на более сподручную так и не сменил.

У меня по спине от этого пистолета пробежали мурашки. Часть меня, которая раньше была Гелей, точно знала, что её убили именно им. В брюхе затвердел сгусток её ненависти, проглоченной, так и не высказанной Сету.

— Я могу остановить смерть Столпов, — наконец смог выдавить из себя. Носить это знание веками, даже воспользоваться им, мне далось проще, чем признаться в этом перед изломанной, вывернутой наизнанку Виолеттой со взглядом на тысячу ярдов.

Сет перевёл дуло пистолета. Теперь я видел его пылающе жёлтый глаз через лунку целика. Я послушно замолчал. Столетиями верный, как пёс, он ощерился волком.

Что же за игру ты затеял, старик?

— Как? — подалась вперёд Хель, будто очнувшись.

— Одноглазый, — предупреждающе протянул Сет.

Подыграть ли тебе?

Пока Столпы сосредоточились на своих разборках, единственный, кому действительно стоило опасаться смерти, рванул вперёд, прямо на Сета. Он надеялся застать его врасплох и вырвать оружие из тонких пальцев, обманчиво спокойных. Но руки Сета сработали с точностью и скоростью капкана. Палец нажал на спусковой крючок.

Выстрел ударил в голову, оглушил меня на несколько секунд. Перед лицом закружились чёрно-белые снежинки. Сквозь них я смог увидеть лишь то, что Келлер был жив, сидел на полу, поджав колено к груди. Плечи его медленно поднимались и опускались, будто он пытался убаюкать себя. Чёрная штанина блестела от тёмной влаги, из раны, пульсируя в такт сердцу, бежала кровь.

— Verdammter Mist!.. — услышал я, когда ко мне начал возвращаться слух. Надрывный, грудной голос, пауза. Вздох.

— Scheiße nochmal!

Двигаться он больше не мог, сидел, тяжело дышал через ноздри, как раненый зверь, и смотрел на Сета поверх сползших на переносицу очков.

Сет щёлкнул предохранителем, прокрутил пистолет на пальце и наконец сел в кресле нормально. На лице его застыло холодное безразличие.

— Не смей делать это снова, — сказал Сет. Он обращался ко мне, и от его слов разлетались по комнате отзвуки выстрела.

— Чего? — снова попыталась выяснить Виолетта. Она как раз поднялась с кресла и хотела наклониться к ране Келлера, но тот не позволил. Под его ботинком растекалась по паркету кровь.

— Как я тебе уже говорил, есть способ остановить смерть Столпов, — лениво произнёс Сет, продолжая играться с пистолетом. — Но цена этому высока.

— Я готова её заплатить, — слишком быстро для таких слов выпалила Виолетта.

Она стояла в центре комнаты, прямо над Келлером, который ждал, когда схлынет первая волна боли.

— Не тебе её платить, — покачал головой Сет и перевёл взгляд на меня:

— Что, попытаешься ещё раз?

— А ты попытаешься меня остановить?

Сет рассмеялся. Зловеще, жутко, и мы втроём — подстреленный волк, богиня смерти и мятежный племянник — смотрели на него неотрывно.

— Я что, на дурака похож? — спросил он, отсмеявшись. — Только ты, Одноглазый, не торопись. Подумай лучше, почему у тебя не получилось в прошлый раз. Почему ты все эти годы был расколот лишь надвое, почему Столпы вообще начали умирать?

Вопросы один за другим отзвенели в моей голове.

У меня не было ответа ни на одни из них. Я привык действовать наощупь в лабиринте, на который сверху могли глядеть лишь Сет и Осирис. Они не рассказывали мне многое, и я знал об этом, как и о том, что не смогу выторговать у них правды ни деньгами, ни обещаниями, ни угрозами, пока они не захотят говорить сами. Поначалу меня это мучало, но, когда Мимир поделился со мной хотя бы частью этой правды, знание окрылило меня так, что вопросы к его рассказу у меня появились нескоро.

Через сотни лет.

О том, что же помешало мне уничтожить себя, вернуть к той самой первозданной энергии, из которой куются люди и Столпы, почему осколков меня оказалось всего два, а, не, скажем, семь или двадцать, и почему они так удобно нашлись теперь, я раньше не задумывался.

Просто не успел. Да и, если уж говорить совсем откровенно, мне всегда льстили такие совпадения, я был склонен списывать их на собственную удачу.

— То-то, — бодро выпалил Сет, явно наслаждаясь выражением моего лица. — А я тебе скажу, в ком дело. В нём.

Сету не нужно было называть ни одного из его имён, я и так понял, кого он имел в виду.

Если один говорит устами десятков и рождается раз в поколение — он неизбежно станет богом. Но как же его назвать, если он был рождён первым среди богов?

В этот момент Келлер, наконец приросший к собственной боли, сделал резкое движение. Он выхватил из кармана парабеллум и в кровавом забытьи выставил его вперёд, прямо на Сета. Волк нажал на спусковой крючок, и за ним последовала тишина.

— Осирис, — на выдохе произнесла Хель.

В одном порыве мы обернулись назад.

Он стоял на пороге комнаты, и по лицу его блуждала обыкновенная сонная улыбка, но глаза, серые, холодные, впились в парабеллум Келлера с такой яростью, что я был готов поверить в то, что оружие дало осечку только из-за этого взгляда.

Из-за плеча Осириса в комнату заглянул Феликс. Ещё одна марионетка.

Всё так просто. Это Сет собрал нас здесь. Почему же я сам не додумался?

Если он был хитрым Лодуром, то брат его — умудрённым Мимиром, если первый рождался желтоглазым богом смерти Сетом, второй — седлающим солнце Осирисом, когда же один топтал дороги в жизни пожирающего огненный хаос Семаргла, сияющий трон Сварога занимал другой.

В субтильном сложении кудлатого подростка с острым взглядом оказалось не так уж трудно разглядеть причину рождения и смерти всего.

Феликс бросился к Келлеру, и растерянный волк попытался оттолкнуть его ладонью с зажатым в ней парабеллумом. Феликс перехватил оружие и швырнул его в сторону. Опустился перед волком на колени, прямо в кровь, и руками разорвал окровавленную штанину. Из горла Келлера вырвался стон.

— Я знал, что ты придёшь, — произнёс Сет.

Осирис вскинул подбородок.

— Хель, — сказал он. — Прекрати это. Ты делаешь только хуже.

— Я делаю хоть что-то, — устало отозвалась она. Под её глазами чёрными пятнами расплывалась тушь, но слёз не было видно. Она была похожа на призрак самой себя, будто эта болезнь усыпила её собственную душу.

Сил защищать Калипсо и делать вид, что это хорошая идея, у неё не осталось.

— А что вы, Столпы, которые ничего не держат, предлагаете сами?! — я взорвался, сам того не ожидая. — Только пережёвываете из раза в раз одни и те же жизни, прячась по углам, как крысы! А если и берётесь что-то менять, то только из ненасытности к вашему бесконечному времени!

— И ты, вместо того чтобы это исправить, решил просто все бросить? Сам повел себя как капризный ребенок, за которым нужно следить! — загремел в ответ Осир.

Мы смотрели друг на друга бешеными глазами, щерясь, как два зверя.

Прежде мы никогда не спорили.

Прежде между нами не вставало ничего, стоящее этого.

Прежде Осир не давал мне понять, что это он помешал мне. Не намекал ни словом, ни взглядом. Теперь то, что он пришёл сюда, говорило громче слов.

— Ты не позволил мне сделать даже то, чем я был бы полезен всем! — выпалил я. — Столпы бы перестали умирать, разве ты сам бы не выиграл от этого?!

— Я поступил так, как следует поступать с детьми, что не знают, куда лезут. И мне это дорого обошлось, — прошипел он в ответ. — Не заставляй меня жалеть об этом!

Такие слова от кого угодно, даже от Сета, я бы пропустил мимо ушей. Но от Осириса это был клинок в солнечное сплетение, острая игла, вонзённая в обнажённую шею.

— Лучше бы ты пожалел о том, что в смерти Столпов виноват ты сам, — мрачно вставил Сет.

— Вы? — воскликнула Хель и, словно её кто-то сделал подсечку, рухнула на колени рядом с Келлером и Феликсом. — Всё это время вы смотрели, как гибнет наш народ, и ничего не делали?! Кто вы после этого?! Звери?!

Она права.

Хватит.

Я знал, что делать. Я помнил это ощущение и был уверен, что теперь не позволю чинить мне препятствия.

— Клянись, что ты остановишь всё это, — сказал я, глядя в воспаленные глаза Хель. — Клянись.

По её щекам потекли слёзы. Она, неотрывно глядя на меня, кивнула.

Мне было этого достаточно.

— Стой! — воскликнул Сет.

Я уже не слышал его.

Все страхи и опасения — лишь тени на стене пещеры. Пора выглянуть наружу.

Нужно лишь нащупать то, что было мной самим, квинтэссенцией Одноглазого, где-то пониже сердца, и вырвать это из груди, не допустив мысли о том, как же мне жаль себя самого и этого маленького глупого Олега.

Собраться с силами, взять их все, у всех своих ипостасей и возрождений, превратить в чистейшую энергию накопленные мною память и любовь. В энергию, из которой соткано полотно мира.

Когда пальцы на моих руках стали полупрозрачными, а в ладони, которую я приложил к груди, случился не меньше, чем лесной пожар, надо было видеть лица Хель, Осириса, Келлера и Феликса. На них в тот момент отпечаталось не просто изумление, а что-то, похожее на безотчётный, трепетный страх, который ощущает адепт перед лицом божества.

В этот момент Сет вскочил с кресла и чёрным ураганом метнулся ко мне, потянул руки к этому огню. Осирис застыл на месте, глядя на нас, и на лице его отпечаталась нерешительность мальчишки-подростка. Он поджал губы, зажмурился и бросился за за братом, ко мне.

Это произошло всего за мгновение до того, как меня не стало.

Я медленно переставал быть собой, рассыпался на блестящие пылинки, которые тут же уносило вперёд, к абсолютному свету. Сначала он горел неоднородно, как далёкая звезда, и то тускнел, то распалялся вновь. Его волны накатывали на меня одна за другой, и уносили всё дальше о того тела, в котором я был цел.

Я не осознавал, сколько времени прошло в моём бесконечном пути, но вдруг понял: теперь я не один.

Они пришли вслед за мной.

Пылинка не могла ни обрадоваться, ни опечалиться этому. Нас вместе, три столпа света— золото, платину и серебро — закрутило в один вихрь. В нём больше не было ясно, где кончается один и начинается другой.

Мы продвигались вперёд, и всё вокруг стало смазываться в одну долгую линию, прочерк, оставленный чем-то великим, мазок пустоты, забрызганный каплями белил. Свет был нестерпимо близко, и я почти сгорел в его холодном огне, но продолжал упрямо стремиться вперёд.

Я закончу то, что стоило закончить уже очень давно.

Перед тем, как сгинуть в потоке света, а за мгновение до того, как отдать голодной пустоте всего себя и этого несчастного Олега, я вспомнил слова, которые всего пару часов назад сказал той милой девочке. И одновременно — совсем не ей.

Я буду любить тебя всегда.

В глухой темноте вокруг меня начали открываться одна за другой пары магически жёлтых глаз. Они не моргали. Смотрели на меня испытующе, ожидая чего-то.

Прощения? Приказа?

В тёплом и ярком свете этих глаз я наконец понял, что манипулировать реальностью может не только Осирис. Что всё пошло именно так, как планировал хитрый бог песчаных бурь.

Меня потащило наружу, по рытвинам вскопанных воспоминаний и очертаниям разорванных кругов, перед глазами вспыхнул холодный, похожий на больничный, свет, а потом всё исчезло.

— Это я, это снова я.

В то утро Олег повторил это не меньше десяти раз, хватаясь за складки безразмерного свитера Нелли, вдыхая её запах и ощущая её холодные ладони на своих щеках.

Тогда она ещё была слаба, ноги с непривычки подрагивали, а и так непослушные кудри круглым ореолом пушились вокруг головы. Она ещё раз всхлипнула на его плече, сама до конца не зная, почему, и посторонилась, чтобы он мог войти в квартиру.

Калипсо начала тихую капитуляцию. За следующие несколько недель вакцину получили все, кто её не побоялся. Создатель лекарства с неблагозвучной фамилией Сологуб один раз засветился в вечерних новостях, а потом исчез, — прежде, чем правда выплыла наружу, и его след взял сам глава ВОЛК, Герман Келлер. Пропала и Виолетта. Может быть, осталась в городе, ожидая возвращения Вали, а может, покинула его, примерив на себя одно из уже похороненных имён.

Мама Олега тоже уехала, решив не рассказывать сыну, куда. Горский-старший несколько раз являлся в квартиру Олега в поисках беглой жены, но вскоре успокоился и вовсе забыл, что у него остался в живых ещё один сын. Олега это устраивало.

К Олегу и Нелли иногда заходил на чай Сет. Временами он звал Олега выехать с ним куда-то в город. Пару раз Нелли видела в их компании худощавого парнишку, выглядящего младше этих двоих. Вместе они часто беседовали будто какими-то шифрами, нить их разговора завязывалась бесчисленными узелками, а добрая половина смыслов пряталась за выразительными взглядами.

— Знаешь, — сказал Олег, будто продолжая беседу, которая никогда не была начата. Он сидел на маленькой кухне, среди цветов бабушки Риты. — Всё-таки неправильно сравнивать человека с кораблём. Потому что заменить в нём все доски до одной не выйдет.

На столе натужно гудел ноутбук, в котором Олег весь день печатал что-то с сосредоточенностью, с какой пишут молитвы или завещания.

Нелли сняла кофе с плиты и обернулась.

Олег облокотился на жужжащий бок холодильника и закурил. Выдыхать он старался в сторону окна, но такое от чуткого носа Харитона точно не ускользнёт.

Нелли не раз замечала, что что-то в Олеге неизбежно, трагически изменилось. И сейчас она увидела на его лице выражение кого-то полузнакомого, древнего и печального.

Её это не пугало.

Он встал из-за стола, поцеловал Нелли в щёку и разлил кофе по двум чашкам. В одну из них добавил сахар и молоко. Из второй сделал большой глоток и снова вернулся к ноутбуку.

Перечитал написанное за сегодня, выделил всё разом и удалил. Это никуда не годилось для сценария комикса, вообще не было похоже на сценарий. Но слова лились на клавиатуру прямо из распахнутого сердца.

Он напечатал заново:

«Он чётко ощутил, как в тот момент заработали десятки давно застывших механизмов. Именно тогда грохот и лязг мировых шестерней наконец достиг его ушей, отозвался звоном в голове и выбил землю из-под ног.

Он ещё не помнил, что всё началось намного раньше. Века назад».

За окном повалил первый снег.

Трое принесли жертву, и за их плечами теперь не стоят древние боги. Столпы больше не будут умирать.

Конец