Главы 18-19

18. Буря в стакане

Келлер ждал кого угодно — от утреннего древнего знакомца до целого отделения ВОЛКа, прознавшего, чем занимается их начальник на досуге, и прибывшего под двери его кабинета в полном составе, но только не её. Точно не сегодня. Точно не так рано.

— Милая девочка, — без приветствий сказала она, элегантно опускаясь в кресло возле его стола. Она заметила, что на уголок монитора была приклеена фотография Ивонн, распечатанная на крошечном принтере.

Келлер подумал убрать её: не хотелось, чтобы несущая смерть Виолетта могла дотянуться до его дочери, пусть лишь взглядом.

— Соболезную вашей утрате, — вместо этого холодно сказал он. Герман правда сочувствовал, но ей об этом знать было необязательно.

— Себе пособолезнуй, — огрызнулась она, но внешней невозмутимости не потеряла.

— Na gut, — больше себе, чем ей, буркнул Келлер и вернулся к тому, на чём его прервала незваная гостья — пересадке монстеры Алоизы, по листьям которой гарцевала, оставляя мёртвые пятна, гнойная желтизна.

Герман аккуратно вытащил размашистую Алоизу из прежнего горшка, расчесал пальцами извилистые корни-щупальца, внимательно вгляделся в них. Светлые, крепкие, влажные, без признаков тлена, тли и червей. Значит, Алоиза не просто засохла.

Келлер сделал медленный вдох, опустился на корточки. Быстрыми, точными движениями развёл в кувшине распылителя белый порошок фунгицида, опрыскал им корни Алоизы, прогладил каждый по очереди, чтобы распределить лечебную жидкость.

Виолетта молча смотрела на то, как нежно, будто с любимой женщиной, Келлер обращается с этим сорняком, копается в грязи и даже не думает о своей дорогущей белой рубашке. Почему-то эта картина доставляла ей извращённое удовольствие и одновременно веселила схожестью с реальным положением вещей. Пока она наблюдает, он разгребает дерьмо и не видит за ним правды.

— Зачем вы пришли? — спросил он через несколько минут, когда добавил к корням растения пушистые слои новой почвы.

— За твоим сочувствием, конечно же.

Келлер даже не поднял на неё взгляда, засыпал в горшок последнюю порцию почвы и примял его ладонью. Полил землю вокруг монстеры водой и подвинул растение в угол. Выпрямился с усилием, снял с рук вымазанные в грязи перчатки и бросил их в урну под столом.

— А может быть, потому что теперь, после смерти Валентина, ваш план провалился?

Виолетта прыснула. Келлер достал из шкафа метлу и совок и принялся сметать в кучу рассыпанную по дорогому паркету землю.

— Ты слишком плохо обо мне думаешь, — Виолетта сняла с тугой косы, которая лежала у неё на плече, резинку, и стала распускать пряди. — Дело не только в Вале, я не хочу дальше сидеть и смотреть, как мой народ умирает.

Келлер замёл землю в совок, повернулся к Виолетте:

— Я тоже.

Пересёк комнату, высыпал мусор в урну, достал из того же шкафа пачку влажных салфеток, придирчиво всмотрелся в отражение в маленьком зеркальце на двери, пригладил нагеленные волосы.

— Знаешь, иногда смотрю на тебя и думаю: чья ты часть? — Виолетта разглядывала выражение его лица в зеркальце. — Смог бы целый ты меня понять? Поддержал бы?

Келлер нахмурился, поправил воротник, накинул на плечи висевший на спинке кресла пиджак.

— Я не часть. И вам пора это увидеть.

Он сел в кресло прямо напротив Виолетты, и они встретились взглядами. С чёрными волнами распущенных волос в полумраке кабинета Виолетта больше походила на могущественную сейдкону, чем на главу медицинского холдинга. Келлеру даже показалось, что глаза её засияли.

Он отвернулся, встал, подошёл к кулеру с водой. Ко дну перевёрнутой канистры с громким бульканьем поднялись воздушные пузыри, вода зажурчала, наполняя гранёный стакан.

— Можно и мне? — спросила Виолетта.

Келлер коротко кивнул, потянулся за вторым стаканом к столу.

Всё в его кабинете стояло на строго отведённых местах, входить сюда можно было только в его присутствии, а к цветам он запрещал притрагиваться даже Пелагее, которой доверил бы свою жизнь. И оттого, рассеяно думал он, наливая воду, ещё страннее казалось то, что произошло с Алоизой.

Герман поставил на стол два стакана и вернулся в кресло. Виолетта поднесла стакан к губам, остановилась, спросила с усмешкой:

— Не из-под крана же?

— Вчера привезли, — покачал головой Келлер.

Виолетта сделала глоток, и её алая помада отпечаталась на стекле.

— И что же, — начал Герман, поглядывая на этот след, — человеческая жизнь для вас ничего не значит, когда на кону лишняя сотня лет бессмертного духа?

— Ты заблуждаешься.

Виолетта встала с кресла, перекинула волосы на спину, прошла от одной стены до другой, будто измеряя, сколько шагов уместится в ширине комнаты. Потопталась на месте, будто ей было неуютно, и пересекла кабинет, оказавшись у окна, за спиной Келлера.

— Вся история человечества — история взросления, наставники в которой мы, Столпы. То, что люди скопом проходили веками, один отдельный человек после каждого рождения теперь учит за несколько лет. И это правда забавно наблюдать. Но не тебе ли лучше других знать, что делает дрессировщик с собакой, которая посреди дрессировки кусает руку кормящую?

Виолетта обернулась на Келлера. Он сидел на месте, повернув кресло в её сторону.

— Надевает защитный рукав?

— А если, — Виолетта снова отвернулась к окну, всмотрелась в поясневшее к вечеру небо. — Каждая новая собака загрызает дрессировщика вместе с этим рукавом?

Она смотрела на медленно ползущее облако, похожее на щенка с хвостиком-кренделем, и ждала от Келлера ответа, протеста или хотя бы возмущения. Он молчал долго, Виолетте даже наскучило смотреть на облако, которое ветер разогнал в настоящего волкодава.

— Я понял, — с явным акцентом, прорезавшимся в дрогнувшем голосе, наконец сказал Келлер. — Для вас это вопрос выживания. Это не то, о чём возможно договориться.

Ей резко стало легче, как будто он принял за неё окончательное решение. Она даже рассмеялась, немного нервно:

— Ты такой умный дядька, даже жаль...

Оборвала «что мы не на одной стороне»: звучало невозможно жалко, хватало и того, что она зачем-то сама припёрлась в его конуру.

— Но для нас тоже, — его голос резко оказался очень близко. Виолетта отвлеклась от окна и увидела, что Келлер стоит с другого конца подоконника, в полутора шагах от неё. — Тоже вопрос выживания. Так что я не отступлюсь.

Виолетта сделала ещё один глоток воды. Она почему-то показалась горькой, застряла в горле. Пришлось заставить себя глотнуть, чтобы не выплюнуть воду прямо в лицо главе ВОЛК.

— Мне только интересно, что будет, когда всё же обнаружится природа Калипсо? Как об этом будут говорить?

— Историю пишут победители. Среди Столпов много и писателей, и победителей.

Келлер ухмыльнулся по-волчьи, возразил:

— Пропаганду пишут победители, а история беспристрастна.

— Наивный. Для правдивой истории тебе нужен надёжный рассказчик. А разве он существует?

Покачал головой, изогнул светлые брови, и Виолетте стало понятно: согласен, хоть и не до конца. Может быть, если бы не было между ними этого «не до конца», из них бы могла выйти хорошая команда.

— Что ж, кто не рискует, тот не выигрывает, — сказал Келлер твёрдо, перекатывая слова, как камешки гравия. Лишь грубые очертания букв выдавали крохи волнения, ещё не замеченные бдительным разумом, не выметенные за порог.

Виолетта накрутила длинную чёрную прядь на палец, а потом отпустила её.

— Не знаю, зачем я к тебе пришла, — призналась она, глядя на Келлера. — Но раз уже тут, скажу, что, если ты хочешь остановить меня, — Виолетта подошла вплотную к нему, поправила и так идеально отглаженный и накрахмаленный воротник, — поторопись.

Кадык Келлера скользнул вверх и вниз, он нервозно поправил узел на чёрном галстуке, когда Виолетта поставила стакан на подоконник и направилась к двери. Перед тем, как скрыться за ней, Виолетта взглянула на Келлера из-под длинных ресниц, улыбнулась:

— До свидания.

Герман ещё несколько секунд смотрел ей вслед, вслушивался в шаги. Когда всё утихло, и со скрипом закрылась дверь на лестницу в коридоре, Герман смахнул с полы пиджака молекулы пыли и опустился за стол.

Сделал большой глоток из своего стакана, нажал на кнопку на системном блоке. Компьютер завёлся с негромким гудением, на экране тут же появился документ, который Келлер пытался читать ещё час назад.

В нём было всё, что заявляли о Калипсо официально: количество больных, неуклонно растущий процент летальности и совершенно необъяснимая заражаемость, при том, что вирус не витал в воздухе, а шёл за каждой целью следом от выгребной ямы к столу.

Может быть, Виолетта отлично знала, зачем к нему пришла?

Могла ли она оставить какие-то подсказки?

Он ещё несколько секунд сидел за столом, пока кабинет медленно тонул в сумерках, гаснущее солнце золотило пылинки, а под окнами гремел железом красно-белый трамвай.

— Scheiße! — вдруг прорычал Келлер.

Он вскочил к окну, взял с подоконника стакан с недопитой водой и алым следом губной помады, посмотрел на солнце сквозь ровные грани. Ему показалось, что в прозрачной воде закружились в танце чёрные хлопья.

На негнущихся ногах он дошёл до кресла, тяжело опустился в него, поставил стакан на стол. Снял очки, потёр переносицу, уронил голову на руки. Просидел так ещё несколько бесконечных минут, пока наконец не поднял бледное, обескровленное лицо с паутинкой лопнувших на белках сосудиков.

— Дело в воде, — тихо сказал он Алоизе, которая и так это отлично знала.

— Как-то так, — закончил свой скупой на детали и не особо содержательный рассказ о том, что произошло с ним у волков, Сет. Он не упомянул ни о чём он говорил с Келлером, ни о том, что тот знает о бессмертии Столпов, лишь коротко отметил, что ВОЛК копает под Виолетту, и пожаловался, что ему самому, Сетау, кто-то хорошенько вмазал по лицу.

Дослушав, Олег встал с дивана, на который забрался с ногами, и вышел из комнаты. Загремел чем-то на кухне, вернулся через минуту с пакетом льда из морозилки. Сет приложил его к челюсти, на которой и правда начинал расцветать бордовый синяк, и умолк.

— Я ни черта не понимаю, — сообщил Олег, опустившись обратно на диван.

— Я — тем более, — отозвалась Геля, которая всё время сбивчивого рассказа Сета сидела на полу по-турецки.

Она внимательно смотрела на Сета, который бродил по комнате, явно выдумывая дурь, как же ещё, и обращался только к Олегу, будто Гели в комнате не было.

Вот же он стерва.

— ХэльМед устраивает геноцид, и из-за этого у нас на хвосте теперь ВОЛК? — Олег больше рассуждал вслух, чем ждал от Сета ответа.

— Забей, нас с тобой ни те, ни другие трогать не будут, — отмахнулся тот.

— Виолетта это делает, чтобы спасти Столпов? Чем меньше людей — тем меньше Столпов умирает, да? Помню, как мы говорили об этом на тинге.

— Мы? — Сет остановился, уголки его губ поползли вверх.

— Я вот что не понимаю, — Олег махнул в его сторону рукой и упёрся глазами в щель между половицами паркета. — Какого чёрта все так набились в один город? Почему Жёлтый дом тут, почему Виолетта, ты, я, Осир...

— Потому что когда ты сотни жизней вынужден каждый раз знакомиться со всеми заново, это задалбывает, — ответил Сет, опираясь на сервант, который протестующе скрипнул, затрещал тарелками, но выстоял перед таким варварством.

— И в какой-то момент хочешь просто войти в комнату без слов, где все и так знают, кто ты такой.

— Даже если ты убил кого-то из сидящих в этой комнате в прошлый раз? — ловко вставила Геля.

— В этом случае — тем более. Тогда они куда лучше знают, кто именно вошёл.

Сет остался чрезвычайно доволен сказанным, заулыбался ещё шире, даже лёд, прислонённый к челюсти, не помешал, а Геля в углу фыркнула.

— Я серьёзно! — воскликнул Олег.

— Я тоже. Просто сбились в стайку с теми, кого чаще видели, и держимся вместе. Столпов из других мест не гоним, но стараемся сами возвращаться в Жёлтый дом.

— В каждом городе такой дом есть, — встряла Геля. Олег повернулся к ней, а Сет предпочёл разглядывать грязь под ногтями.

— Пока ехала сюда, побывала в парочке. Кое-где меня даже узнали, — она печально улыбнулась, наклонив голову. — Правда я их всё никак не могла вспомнить.

Замолчали, каждый думал о чём-то своём. Геля рассматривала вертящегося Сета и медленно закипала, удивлялась сама себе, что ещё не свистит от возмущения, как чайник.

— Я сдаюсь, — сообщил Олег и поднялся с дивана. — Идём на кухню, я буду кофе варить. Тебе, — он посмотрел на Сета, отлипающего от серванта, — сам в глотку его залью, если на вопросы нормально отвечать не будешь.

Олег сменил тон, с залихватского и почти властного, обернулся к Геле:

— А ты кофе любишь? Чай заварю, если нет.

Она вымученно улыбнулась:

— Люблю.

Олег кивнул, развернулся, и пыльная темнота коридора проглотила его спину. Сет уже собирался последовать за ним, но ему помешали.

— Стой, — Геля резко схватила Сета за капюшон толстовки, дёрнула, вынудив остановиться. — Почему ты делаешь вид, что меня тут нет?

Сет опустил голову, но к ней не повернулся.

— Кто ты? Зачем пришла? — спросил он глухо.

Голос его был спокоен, но она слишком хорошо помнила, кто такой Сет. Она знала, что за таким голосом он всегда маскировал клокочущую ярость, желание удавить и уничтожить: терпел, пока не пришло время.

— Ты что, ослеп? — прошипела Геля на грани слышимости, чтобы до Олега, который ушёл на кухню, не долетели её слова.

Сет повернулся к ней, и в его янтарных глазах плескалась тьма.

— Одноглазый ушёл кофе варить. А ты кто? Самозванка?

— Я.... — начала Геля, но Сет подался вперёд, заткнул ей рот ладонью. Она могла бы вырваться, ей бы хватило сил, но обмякла, снова встретившись с ним взглядом.

— Лучше бы тебе не быть его половиной, — прошептал Сет и резко отступил на шаг назад. Выпустил Гелю из рук, ухмыльнулся своей вечной разгильдяйской улыбкой и ушёл вслед за Олегом.

Она знала, что он весь состоит из ненависти. И она была готова на неё ответить своей, такой же древней обидой. Она знала, что они встретятся, рано или поздно, — всегда встречались. Нити судеб Хароериса и Сета завязаны так крепко, что сколько ни разматывай, не выйдет. Такой узел невозможно развязать, только разрубить.

Когда Геля зашла на кухню, Олег как раз ставил турку на плиту, а Сет сидел боком к столу, закинув ногу на ногу, покручивая между пальцами чайную ложку и с деланным любопытством разглядывая потолок.

Геля поймала под столом табуретку, села на неё прямо напротив Сета, и стала буравить его взглядом.

— Я пытаюсь понять, что это всё значит, — внезапно заговорил Олег. Он стоял спиной к ним обоим, опирался на кухонную тумбу ладонями, опустив голову вниз.

У основания худощавой шеи, выступая среди локонов светлых волос, виднелся позвонок. Геля взглянула на него и почему-то не могла уже перевести взгляд. В голову ей полезли непрошенные мысли о том, какой же Олег хрупкий, как просто она, под толстовкой которой сплетались жгучие мышцы, могла бы сдавить его, как можно исцелиться...

Нет. Она сжала руки в кулаки. Она не для этого искала его столько времени, не потому её гнало вперёд нутро, не затем она бросила всё, что у неё было, лишь только к ней пришло первое воспоминание Хароериса.

Сет оторвался от потолка и очень внимательно, холодно взглянул на Гелю. Она мотнула головой, откидывая чёлку назад, и смело посмотрела на него в ответ.

— Слышал же о парадоксе Тесея? — продолжил Олег, и Сет тут же обратился взглядом к его спине, будто позабыв о Геле.

— Если во мне заменили все доски до одной, то тот ли я, кого ты так яро искал? У меня есть какие-то воспоминания, но разве я...

— А что такое личность, если не её память? — спросил Сет. — Душа? — Он раскатисто рассмеялся. — Ну так память к тебе возвращается. Значит, возвращаешься и ты.

— А Геля? — Олег повернулся к ним лицом, но в глаза не глядел, смотрел на собственные руки. — Она тоже носит мою... нашу память. Получается, мы половины, как Аск и Эмбла?

— Получается, — утвердительно пробурчал Сет. Олег взглянул на него в надежде отыскать поддержки, но обратился не по адресу.

— И что теперь будет? — спросил Олег, и руки его упали, повисли вдоль тела, как две плети.

— Ничего, — выдохнул Сет.

— Если он ничего не вытворит, — добавила Геля, указывая на некогда дядю, некогда названого брата, некогда воспитанника.

Олег покачал головой, поморщился каким-то своим мыслям.

— И почему мы оба начали вспоминать только после двадцати? А я ещё и так резко...

— И цельные Столпы не с рождения пробуждаются, — Сет уловил два вопросительных взгляда, направленных на него — один прямой, из-под приподнятых бровей, а второй хмурый, неохотный, — и развалился на стуле, облокотился о стену.

— Пробуждение связано с префронтальной корой мозга. Лет в тринадцать она начинает формироваться, заканчивает к двадцати с хвостиком — тогда обычно уже есть полное представление о многих своих судьбах.

Сет ещё раз окинул взглядом слушателей, явно наслаждаясь тем, что он рассказывает о такой банальщине не кому-нибудь, а самому Одноглазому, сразу в двух ликах. Хитрец улыбнулся.

— Так что в этом плане вы даже почти не опоздали. Но, конечно, бывает, что Столпы вспоминают всё куда раньше. В этом вот круге я, — Сет указал на свою юную оболочку пальцем, — вспомнил, кажется, лет в пять, прямо за лепкой песочного куличика.

Кофе из турки попытался улизнуть на плиту, запахло палёным, Олег встрепенулся и бросился спасать напиток. Быстро выключил плиту, процедил гущу через тканевую салфетку, разлил кофе на две кружки. На не остывшую конфорку тут же был водружен чайник.

— Ты сам сказал: память — это личность. Неужели окружающие не замечают такой перемены в человеке? — спросил Олег.

— Из твоих друзей много кто заметил? Может, родители или дед? Та влюблённая девочка? — Сет был серьёзен, но в словах его читалась издёвка. — Иногда на переходный возраст, иногда на душевные болезни списывают. Знаешь, люди готовы зайти далеко, чтобы только не признавать правду.

— Ну да, например, то, что ты — социопат, — ввернула Геля. Ощутила на себе взгляд и возмутилась:

— А что, я не права?

Сет же на неё не посмотрел, будто в комнате был только Олег.

— В любом случае, тому, кто вспомнил всё, уже нет места среди людей.

Олег отхлебнул из своей кружки кофе и поморщился: переварил. Переварить бы ещё всё то, что говорил Сет.

Кофе отправился в раковину, гуща — в ведро, Олег потянулся за зерном и кофемолкой, чтобы сварить новый. Ему нужно было занять руки, пока мысли в голове катались, как металлические шары.

Геля поёрзала на своей табуретке, поджала одну ногу.

— Ну а почему всё-таки «круги»? Не «жизни», не «судьбы» там, а «круги»?

— Потому что это всё — хождение по кругу, — отозвался Сет.

Встал со стула, протиснулся к раковине мимо Олега, подцепил кружку, которая раньше предназначалась Геле, налил в неё воды из-под крана. Отхлебнул, набрал новой, и наконец опустился обратно на стул.

— Знаешь, сколько раз я школу заканчивал? Больше, чем ты заходил в свою. А сколько не окончил? Просто потому, что там, где я рос, школы не было.

Сет опять говорил только с Олегом, и у Гели от этого зудели зубы. Она сжала их покрепче: успеет ещё разоблачить его, надо только дослушать, вдруг Сет о чём-нибудь важном проболтается.

— Учиться ходить, писать, говорить — каждый раз всё заново, — продолжал тот. — Может повести, и очнёшься уже лет в двадцать, но мне так не везло. Однажды я так долго ждал, когда наконец меня вытащат из люльки, что помер. Потом уже понял, что на том круге я был полностью парализован.

— Наверное, на том круге Нил зацвёл, священный бык дал молока, а сфинксы заулыбались, так все от тебя хорошо отдохнули, — выплюнула Геля.

Сет наконец посмотрел на неё, поморщился, только открыл рот, но его перебил Олег:

— Почему ты всё к нему цепляешься?

Олег сел на стул во главе стола, и Геля с Сетом оказались по бокам от него. Он спросил уже у Сета:

— О чём таком вы говорили в зале?

— Ни о чём, — сказал Сет и сложил беспокойные руки на стол, заглянул в зрячий глаз Олега серьёзно, даже грозно.

Геля сцепила зубы ещё сильнее, думала промолчать и сейчас, но не выдержала:

— Потому что я знаю, что за змею ты на груди пригрел. Потому что я помню отлично, может и не всё, но то зло, что Сет творил со своими братьями-Столпами и со мной. И ярость мою не затушили века.

Олег ошарашенно перевёл взгляд на друга.

Тот и сам почему-то выглядел удивлённым, округлились жёлтые ядовитые глаза.

— Хочешь сказать, не помнишь? Врёшь! — змеёй был Сет, а вот шипела отчего-то сама Геля, на щеках её появился румянец, голова вытянулась вперёд, заходили мышцами плечи.

— Хароерис напомнит вам, что тогда случилось, — она заговорила снова, не своим, низким грудным голосом, на скуле у неё выступил желвак.

— Слушайте же!

Предание I

Она ещё не стучит в хлипкую дверь его хижины, спрятанной от лишних глаз жаркой дюной, но он уже знает, что этот день положит конец скитаниям по пустыне. Песни песков рассказали ему в ночи, что плоть Та-Кем иссохла, истончилась жизненная сила-ка, нарушен порядок-маат.

И его бремя — это остановить.

Его бремя — отомстить за то, что отцом его были гниющие куски плоти, матерью — журчание воды в камыше, а кормилицей — строгая львица.

Сегодня артерия этих земель, Нил, окрасится кровью.

Он суров и холоден, когда открывает перед ней дверь. В руках его копьё, последняя память об отце, в глазах — жар тысячи солнц. Исида смотрит на сына, и ей становится страшно от того, как исказил его накопленный гнев.

— Прошу тебя, Хароерис, — Исида касается его руки, сжимающей копьё, холодной ладонью. — Сперва повидайся с ним. Разум Сета ещё не иссох на солнце, он тебя услышит.

Хароерис дёргает плечом, сбрасывает её руку, делает шаг вперёд, наступает, как лев на охоте. Его ручная львица Сехмет утробно рычит в углу.

— Ты говоришь как его сестра или как моя мать? — спрашивает он и смотрит на Исиду соколом.

— Я говорю за нас обеих.

Она тоже делает шаг навстречу, обвивает его тонкими руками-змеями, запирает в своих объятиях. Кладёт голову ему на плечо, и сердце его смягчается, жадно испивает материнскую ласку, как земля — воду после засухи. Свободной от копья рукой он обнимает её в ответ.

Исида шепчет ему на ухо, чтобы её смог услышать только он:

— Я виновна перед тобой не меньше брата, ведь, пока ты был мал, я всё время искала ба твоего отца. Я вынудила тебя расти, как сорняку в поле, и позволила Сету обратиться деспотом.

— Исида, — Хароерис отстраняется, берёт её за плечи, копьё со звоном падает на землю. Он смотрит ей в глаза, и она видит: солнца в его зрачках угасли, теперь там бушует песчаная буря. — Я поговорю с ним, но ты останешься здесь.

Она не хотела его отпускать, но знала, что не в её силах остановить ветер. Он дует, расправляет паруса своей ладьи и уходит по синим водам, вниз по течению, к слиянию верхних и нижних земель.

Здесь, в самом центре старого мира, столичном городе Хет-Ка-Птах, Хароерис, который с рождения готовился к этому дню, спрыгивает на твердь мостовой и оглядывается. Порт сжимают в тиски похожие на зубья в пасти хищника колонны, исчерченные барельефами. Колоннада выстроилась вдоль главной дороги, ведущей к вырубленному в скале дворцу. Его зев, охраняемый двумя гигантскими каменными Сетами, глотает крошечных, издалека похожих на муравьёв, Столпов всех возрастов и сословий.

Хароерис вяжет последний крепкий узел на верёвке, что удержит его ладью на месте, и тоже отправляется на съедение каменному исполину. Шаг за шагом он становится ближе к божественным истуканам, и дышится всё тяжелее, будто воздух в городе суше и горше, а статуи ненавистного дяди вдыхают его громадными ноздрями весь разом.

У подножия храма толпится народ, стелется сверху по ступеням хвост очереди. В ней те, кто хочет заглянуть внутрь и обратиться к фараону. Два сильных меджая стоят у последней ступени, скрестив копья, и смотрят будто в пустоту, перед собой.

Хароерис не намерен ждать, он обходит очередь сбоку и ловит на себе косые взгляды, но их обладатели молчат: не смеют сказать ничего тому, кто шагает к самому фараону и тянет за собой на плечах песчаный шторм.

Когда половина ступеней позади, Хароерис слышит обломок разговора.

— Эфемерам не позволено, указ фараона, — холодно говорит один из меджаев.

— И что же мне теперь делать, через пятьсот лет с явления фараона Сета приходить? Мои поля сохнут сейчас! — ропщет мужчина в старой, изношенной схенти.

Меджай даже не глядит на него, только крепче сжимает рукоять копья.

— Эй! — восклицает мужчина, машет перед лицом меджая ладонями:

— Посевы мои уже издохнут через пару оборотов солнца, а ваш фараон в своём троне столько удержится?!

Хароерис еле замечает быстрое движение древка копья, и совсем не успевает среагировать. Мужчина валится на каменный пол, нога его перебита в лодыжке, а меджай стоит над ним, начиная новый замах. Хароерис бросается вперёд, но копьё быстрее: в этот раз удар приходится на спину, и мужчина вскрикивает, Столпы в очереди охают на один голос и отступают.

— Стойте! — кричит Хароерис.

Меджай устремляет в него взгляд холодных глаз, опускает оружие. Трогает босой ногой раскинувшегося на ступенях мужчину, ещё живого, жадно дышащего:

— Должен будешь. Будь я строже, тебе бы уже искали место на задворках некрополя.

Хароерис останавливается в нескольких шагах от них, потому что к мужчине бросается молодая женщина. Тонкими руками она поднимает его с пола, заглядывает в лицо. Через полупрозрачные драпировки её одежд виден круглый живот с созревшим плодом.

— А ты? — возмущается меджай. — Понесла с позволения фараона Сета? Отвечай!

— Я помню твой первый круг, Хепри, так что будь уважителен ко мне, — говорит она меджаю строго, почти заносчиво. — Я не нуждаюсь в позволении ни твоём, ни фараона, чтобы иметь детей.

Хароерис поддерживает женщину под локоть, помогает ей встать. Хочет проводить мужчину к его дому, но незнакомка жестом отказывает, оглядывается на меджаев, которые будто сами обросли камнем, как истуканы Сета, и уходит.

— Фараон вас ожидает, — наконец подаёт голос второй меджай. Хароериса провожают внутрь храма: должно быть, не только он ждал встречи с родичем.

Трон фараона Сета стоит на возвышении, к которому ведут отполированные до божественного сияния ступени. Наверху, заласканный проходящими сквозь крышу солнечными лучами, гордо сидит сам бог ярости и песчаных бурь. По лицу его бродит лёгкая ухмылка, рука подпирает подбородок с накладной закрученной бородкой, а за плечом его пускает раскалённые отсветы золотая спинка трона.

Хароерис проходит большой просторный зал с известняковыми колоннами и тянущимся к небу потолком, хочет подняться по ступеням, подойти вплотную к дяде, заглянуть в его злые, алчные до власти глаза, но на плечо его опускается тяжёлая рука меджая.

— Пусть, — говорит фараон, и мощный голос раскалывает воздух в зале, как удар по барабану. — Оставьте нас одних.

Меджаи, что стояли в углах, переглядываются, но безропотно покидают зал, запирают тяжёлую каменную дверь. Хароерис смотрит, как между створками теряется солнечный луч, и понимает, что дороги назад уже нет.

— Исида говорила, что ты придёшь. Я долго ждал тебя, — говорит Сет. Он не двигается на троне, будто прирос к нему своей сутью, и Хароерису не разглядеть лица дяди: между ними несколько десятков локтей. Но подойти ближе, уничтожить это расстояние до конца, он ещё не в силах.

— С тех пор, как ты убил моего отца? — жестоко спрашивает Хароерис.

— Я? — Сет играет удивление, подаётся вперёд. Теперь его племянник видит, как в жёлтых глазах фараона сверкает золото, которого Хароериса лишили не по правде. На лице Сета появляется улыбка: кривая и острая, как кинжал.

— Ты убил его, — шипит Гор.

— О нет, не убил, драгоценный племянник. Он скоро вернётся, вот увидишь, — отвечает Сет. Он встаёт, небрежно расправялет полы вышитой золотом схенти и медленно шагает по ступеням.

Хароерис застыл, словно сам превратился в истукана. Он вытягивается от напряжения, жалеет, что отцовское копьё оставил в хижине.

— Почему ты решил, что вправе распоряжаться чужими жизнями? — говорит он, преодолевая окаменение. — В праве решать, кому жить, кому понести и кому умереть... Что ты вправе поступать так со своим народом?

— Потому что я — их фараон! — восклицает Сет безумным голосом и рывком спрыгивает на десяток ступеней вниз. Останавливается, когда их с Хароерисом разделяет пара локтей, нависает над ним:

— Но ты прав, дорогой племянник. Ты кругом прав, и гнев твой на меня справедлив.

Сет ухмыляется ещё шире, улыбка становится такой острой и неистовой, что ещё чуть-чуть, и, кажется, лицо фараона рассыпется на черепки.

— Это твой первый круг, мой маленький Гор. Ты не знаешь многого. Того, что рождению предшествует смерть, что юным всегда нужны идолы, как любому стаду нужен пастух, что за око полагается платить оком, за кровь — кровью, а за предательство берут плату смертью. И лучше — не одной.

Сет говорит это и наклоняется всё сильнее над Хароерисом, пока не заставляет того отступить на шаг назад.

— Но я готов просветить тебя, племянник. Готов научить всему, что знаю сам, поделиться тайнами мироздания и вернуть тебе то, с чем ты был рождён.

Хароерис слушает Сета и не верит ни единому слову. Не верит, что тот готов просто так уступить место, ради которого обагрил кровью половину песков в Та-Кем. Кто бы поверил в такое?

Где-то Сет запрятал ядовитую змею.

— И что ты хочешь взамен? — спрашивает Хароерис.

Сет вздыхает, прикрывает золотые глаза. Спускается с последней ступени, и теперь они с племянником оба стоят на каменном полу храма.

— Ты не поверишь мне, если я скажу «ничего»?

Вот она, эта змея.

Не может быть такого, чтобы жестокий и злой Столп, убивший родного брата, оказался готов просто расстаться с роскошью, положением, дворцом и землями. И отдать их кому — сыну того, кого он разрубил на мелкие кусочки собственными руками?

Хароерис смотрит на дядю внимательно. Вблизи отлично видно, что фараон не так уж высок и силён, и что пустыня выковала тело Хароериса куда более крепким и сильным, текучим и быстрым, как сам Нил. Что фараон худ и тонок, как камыш в прибрежной заводи, а сила, что плещется в его глазах, создана для хаоса и раздора, а не созидания и правления. Он умеет нести только смерть.

— Не поверю, — отрезает Хароерис. Ему про родича уже всё ясно, и говорить с ним — только тревожить покой величественных стен.

Хароерис разворачивается на пятках и направляется к двери, останавливается возле тяжёлой створки, смотрит через плечо:

— Ты — сын хаоса, и у тебя в груди скарабей вместо сердца. Я не поверю ни одному слову из твоего рта и сам заберу то, что принадлежит моему отцу.

Ему нечего здесь делать. Он не взял с собой оружия — только слова, а в разговоре с хищником они ничего не стоят.

Хароерис не смотрит на фараона, оставленного за спиной. Если он захочет ударить, Хароериса предупредят инстинкты, если он захочет избавиться от него так, как Сет избавился от отца, Хароерис голыми руками разорвёт на куски его самого.

Но фараон не делает ничего, молчит за его спиной, просто отпускает племянника. Может ли быть, что это тоже часть коварного плана Сета?

Хароерис идёт по улицам Хет-Ка-Птах, и назойливое солнце слепит глаза, а из-за вычурной красоты, россыпей ярких лепестков и блеска золота выглядывает, следит за каждым его шагом огромное чёрное горе.

На торговой улице, что ведёт к порту, Хароерис видит, как два меджая с масками зверей Сета на лицах тащат по камням женщину в белой грубой схенти, уже похожей на тряпку. Ещё один воин волочет за собой младенца, ухватив его за маленькую ножку. Женщина кричит, вторит ей и ребёнок, но никто вокруг не спешит им на помощь: Столпы опускают глаза в землю, закрывают двери домов и сворачивают на соседние улицы.

— Прошу вас, убейте меня, но не его! — воет женщина, и лицо её пыльное, опухшее, искажается болью ещё сильнее.

Меджай бросает её наземь, второй размахивается и с лёгкостью, будто это ушебти, а не младенец, швыряет малыша женщине в живот. Бедная начинает рыдать от боли ещё сильнее, но ловит ребёнка, кутает его руками, баюкает умолкшего от удара, обмякшего, почти неживого.

Хароерис видит это, хочет кинуться вперёд, заслонить женщину от жестоких меджаев фараона, но чувствует, как его хватают за локоть. Он оборачивается и видит, что руку его держит юная красавица с медной кожей. Её глаза — золотые финики — смотрят на него оценивающе, строго, с упорством, чёрные косы стелятся по плечам, дымчатые жреческие одеяния обнимают изгибы фигуры, сияет на шее рогатый солнечный диск.

— Сунешься — пропадёшь сам, — говорит она строго и продолжает удерживать Хароериса. Тому бы броситься прочь, заслонить несчастную мать от удара, но он заколдован, взянет в этих глазах, и не может шелохнуться.

Жрица пытается увлечь его за собой, легонько жмёт на плечо, тянет рукой, как глупого верблюда, и он почти согласен идти за ней на самый край света, но чары её рушит грохот разбитых горшков, женский крик и глухой удар. Хароерис оборачивается назад и видит, как по мостовой растекается лужа крови, прочерчивает щербинки между камнями, как земля испивает её, а меджай брезгливо вытирает с лица брызги.

Всё, что Хароерис может разглядеть дальше — эта кровь. В груди его распускается алый лотос, а сознание помрачается. Он теряет над собой контроль, сожранный яростью, не помнит, как выдёргивает руку из пальцев красавицы, как несётся к двум сильным вооружённым мужчинам в масках зверей Сета, как тело его горит от мощи и энергии, как более тёмная, густая, порченая кровь меджаев разливается поверх почти водянистой, смешиваются в одно жертва и палач. Всего несколько песчинок успеет пройти тень на солнечных часах, а Хароерис стоит над бездыханными телами, и смотрят на него, кажется, глаза Столпов со всей земли Та-Кем.

— Я — сын истинного фараона Чёрной земли, Осириса! Имя мне Хароерис, — говорит он громко, и голос его катится по улицам, его подхватывает ветер и отражают небеса. Он ощущает, как ярость продолжает пылать внутри, как бьётся в висок и скоблит по спине. — И я вернулся, чтобы спасти вас от тирана!

Лица Столпов, глядящих на него пустыми жучиными глазами, не выражают ничего. Только жрица смотрит из-под длинных ресниц, то ли оценивает, то ли смеётся.

— Сегодня ночью крепко-накрепко закройте ставни и окна, не ходите на улицы сами и не пускайте родных, потому что Дуат распахнёт свою пасть, чтобы забрать Сета и его прихвостней.

Тишина, только слышно, как течёт по камням пролитая кровь.

— Ты первый, что ли, такое говоришь? — спрашивает мужчина, опирающийся на щербатый посох. Хароерис узнаёт в нем того, кто кричал об урожаях на ступенях храма. Того, кто заплатил за дерзость перед меджаями и теперь стелился перед ними, даже когда они не могли его услышать.

— Фараон наш, считай, старейший из ныне живущих Столп, и не тебе, эфемеру, менять порядок.

— Ты и сам не старше двух кругов бытия, и тебя зовут эфемером, — парирует Хароерис, и в голосе его звенит сталь отражённого клинка. — Был бы в том, что творит Сет, порядок, твои посевы бы кормили и тебя, и семью всегда, а не лишь когда ты в милости у фараона.

Мужчина снова открывает рот, но Хароерис останавливает его одним жестом.

— Смерть придёт на улицы города этой ночью. Не пустите её к себе на порог.

И Хароерис уходит. В порту он отвязывает ладью и уплывает из города, который насмешливо смотрит ему в спину, не верит словам и выворачивает правду. Он возвращается в хижину, целует мать в лоб и наказывает ей оставаться здесь, в тени высокой дюны, какие бы вести ей ни принёс утренний ветер.

Из дома он забирает отцовское копье, подзывает верную львицу и плывёт по Нилу обратно в город, рассекая полотно из голубых кувшинок. Звёзды светят ему в спину, подбадривают голосами предков, шепчут о том, что дело Хароерис задумал верное, и если в одном только мог быть прав дядя, так это в том, за кровь плату берут той же кровью.

От бортов судна пенится вода, и бурлит от злости нутро, тонут в водоворотах сомнения.

Им не может быть сейчас места. Если кто не услышал его слов о том, что Хет-Ка-Птах этой ночью навестит смерть, он виноват в этом сам.

С ним копье его отца и львица Сехмет — два орудия, рождённых для убийства, но вынужденных воспитать младенца. Оба трепещут в нетерпении. Сехмет беспокойно ходит по ладье, раскачивая борта, утробно рычит, распаляет злобу в себе и самом Хароерисе. У него перед глазами — не спокойная гладь дающей жизнь реки, а кровь, разлитая на камни мостовой.

Он снова в порту, но тот сложно узнать под покровом Нут. Сехмет выскальзывает из ладьи, громко рычит на истуканов Сета вдали и бросается вперёд ещё до того, как Хароерис успевает её остановить.

И это будет первая ошибка, которую он совершит в ту ночь. Его дневной наказ не был услышан, горожане не заперли двери, и ничто не могло уберечь их от гнева львицы. В обшарпанных домишках трущоб занялся пожар, топливом ему стали крики тех, кто пытался спастись от хищницы. Смерть на самом деле явилась в Хет-Ка-Птах, по улицам потекли реки крови, которые быстро заставили побагроветь сам Нил. Завяли голубые кувшинки, не слышала кормилица голоса своего воспитанника, загоняла в угол жрицу с рогатым солнечным диском на шее.

Та только успевает подсадить на крышу свою подругу, ясноглазую, с соколиным профилем. Она встаёт на ноги, мечется, чуть не поскальзывается, но жрица велит ей бежать. Выставляет перед собой ощерившиеся грабли, сама хмурится, пряча страх, пятится к стене. Львица Сехмет наступает.

Хароерис понимает, что она — та же жрица, которую он видел ещё днём, только после того, как бросается на неё, валит за землю, закрывая своим телом от львицы. Сехмет рычит на него, но воспитанника даже в кровавом дурмане узнает, одним прыжком оказывается на соседней улице.

Хароерис помогает жрице встать, снова тонет в её глазах. А она кивает, говорит:

— Надо уходить.

— Хатхор! — кричит её подруга-сокол с крыши. — Скорее, бежим!

Хатхор качает головой, смотрит на Хароериса внимательно, и лишь потом поворачивается отвечает:

— Беги, Неф, тебе быть в этом городе опасно, что без львицы, что с ней. Бери лодку в порту и исчезай скорее, пока он не кинулся тебя искать.

Та хмурится, кивает, а затем машет Хатхор и растворяется в ночной темноте.

— Это твоя питомица тут такое навела? — спрашивает жрица почти строго.

— Сехмет мне не питомица, — мнётся Хароерис в ответ, и только под этим взглядом золотых фиников осознаёт, что наделал. — А семья.

— Да хоть мать родная, — острит Хатхор. — Это всё ещё дикое животное, ясно?!

Хароерис опускает глаза к ногам, видит, как в рыжих всполохах пламени блестит на земле чья-то кровь.

— Я знаю, для чего ты пришёл в город, сын Осириса, — Хатхор говорит мягким, но строгим голосом, а смотрит куда-то ему за спину. — Но ты совершил слишком большую ошибку, чтобы у тебя оставалось право на месть. Я отведу тебя к Сету, но лишь затем, чтобы он решил, как усмирить твою львицу.

— Я привёз её сюда как раз чтобы растерзать Сета, как тот растерзал мою семью! — горячится Хароерис. Хатхор берёт его за локоть, её ладонь холодна.

— Сет, может, и тиран, но не злодей. Твоя Сехмет разбушевалась, как хабуб, и только хитрец Сет, может придумать, как нам её успокоить. Пока ещё больше Столпов не отправилось на новые круги.

Хароерис знает, что она права, но его сути противно обращаться к Сету, заходить в его дворец лишь за тем, чтобы дядя убрал беспорядок за нашкодившим племянником. За глупым, безрассудным, тем, кто принёс в этот город смерть.

— Пожалуйста, Хароерис, — Хатхор наклоняет голову, смотрит в его глаза. — Не дай себе растерзать мою семью.

И он соглашается. Они крадутся к храму через сады, бегут по крышам, прячутся в тенях, нервно вслушиваясь в разрывающие ночь крики и тихий рокот, шагающий на мощных лапах по их следам. У лестницы к храму не оказывается ни одного меджая: одни открыли охоту на Сехмет, другие укрылись за белыми стенами, спасая себя и оправдываясь защитой фараона.

При виде Хатхор меджаи в дверях покорно расступаются, лишь провожают Хароериса суровыми взглядами. Сам фараон находится в зале жертвенных трапез, но не приносит тут в жертву никого, кроме своей трезвости. Видя в дверях Хароериса в компании Хатхор, он протирает глаза, и икает так, что съезжает в сторону полосатый немес.

Хатхор кланяется Сету и начинает говорить. Она излагает так строго, что Хароерису становится ещё гаже от того, что он сделал, а вот Сет с каждым словом только веселеет. Когда рассказ кончается, он делает большой глоток ячменного пива прямо из глиняного сосуда, громко вздыхает, говорит:

— А ты, племянник, куда сильнее похож на меня, чем ты думаешь.

Хароерис сжимает в ладони древко отцовского копья. Того самого, которым каждую ночь во снах пробивал сердце Сета.

— Да не кори ты себя так! Что, в конце концов, стоит жизнь для бессмертных?

Для Хароериса его самая первая жизнь бесценна. Для Хатхор выход на каждый новый круг значит утомительно долгую дорогу домой.

Сет замечает немой протест на их лицах, хочет сказать ещё, как вдруг о дверь в залы бьётся что-то тяжёлое. На мгновение всё замирает, становится так тихо, что можно услышать перешёптывания песчинок в великой пустыне Дешрет, а затем под дверью начинает расти тёмное кровавое пятно.

Они только успевают понять, что это кровь меджая, стоявшего у двери, как та падает в залу плашмя, и на ней оказывается Сехмет, окрашенная багровым от лап до кончиков ушей. Она смотрит на Сета горящими алыми глазами и бросается вперёд одним прыжком, не видя вокруг ничего, кроме фараона. Сехмет не ожидает острой боли, которая расцветает в бедре, заставляет её взвыть, махнуть мощной лапой, чтобы убрать источник боли, и этой самой лапой полоснуть по лицу самого Хароериса.

Сехмет понимает, что случилось, винится, опуская голову к полу, смотрит, как Хароерис закрывает ладонью правый глаз, обходит его полукругом. Харориесу, который всю жизнь травил львицу своей ненавистью к дяде, ясно, что даже теперь она не отступится.

И это так. Сехмет громко, протяжно рычит и делает ещё один рывок на фараона. Тот ловко запрыгивает на маленький столик, ногами сталкивает посуду и поднос с едой. Гремит и звенит, и от этих звуков разгорячённая Сехмет злится только сильнее. Она снова обходит Сета полукругом, подволакивая раненую ногу, хочет сделать ещё один прыжок, но теперь чувствует резь на морде: копье воспитанника лишило львицу зрения.

Агония застилает её разум, перед глазами только густой дым, будто в зале зажгли сразу тысячу благовоний. И пахнут они все самым желанным — кровью врага. Найти его можно только по звуку.

И прямо перед ней падают на пол черепки один за другим, она следует этому звону, мощными лапами давит глиняные горшки в крошки.

Хароерис оглядывается на Хатхор, которая успела залезть на второй столик, и бросает оттуда осколки разбитой посуды. Она ловит взгляд Хароериса и кивает в сторону: там его внимания размашистыми жестами рук добивается Сет.

Он указывает пальцами на Сехмет, на Хатхор, а затем на себя и на выбитую дверь, не произносит ни звука. Хароерис не понимает, что тот хочет сделать, оставшийся целым глаз заливают кровь и пот, он держится за отцовское копье из последних сил.

Сет ловко спрыгивает со столика и тут же кидает несколько черепков в дальний угол, привлекая внимание львицы. Затем он быстро, но совершенно беззвучно пересекает залу, так и не выпустив из рук сосуд с недопитым ячменным пивом, и исчезает в чёрной арке, оставшейся от выбитой двери.

Хароерис не знает, что делать, пытается думать, но мысли клеятся друг к другу, слипаются в комки. Хатхор продолжает раскидывать по зале черепки, держать львицу подальше от двери. Несколько бесконечных мгновений проходит перед тем, как Сет снова появляется в проёме, волоча на себе тело испустившего дух меджая. Оба они в крови, и чьей, неясно до конца. Но Сехмет тут же обращает к ним чуткий нос, готовится к прыжку.

Острые клыки входят в плоть легко, пьянящая кровь течёт по её пасти, и она пьёт её, как самый сладкий нектар. Её начинает вести, а в ушах гремят черепки, которые продолжает бросать Хатхор, и она уже еле стоит на ногах, когда понимает, что это не кровь фараона.

Сет успел отскочить вбок, бросить в раскрытую пасть львицы меджая.

От хлынувшего в её кровь яда львица резко раскрывает глаза и видит Сета всего в нескольких шагах. Она готовит последний прыжок, и Хароерис собирает силы и заносит копьё, ещё не зная, кого — львицу или фараона — настигнет его острие, когда всё резко кончается.

Сехмет делает несколько шагов вперёд и просто падает на пол.

Сначала в зале стоит тишина.

Потом Хароерис бросает копьё в сторону и бежит к любимой львице, щупает её пульс, прикладывает ладонь к большому кожаному носу, чтобы почувствовать дыхание.

— Жива, — выдыхает он.

Сет хватает со стола последний уцелевший кувшин, заглядывает внутрь, но он пуст. Фараон хмурится, ставит кувшин обратно на столик.

— Спасибо, Гор. Что решил всё-таки не убивать меня.

Хароерис смотрит на него сначала холодно, но потом взгляд его теплеет. Лицо так и остаётся неподвижным, как у каменного истукана.

— С ней всё будет в порядке, она просто напилась лучшего ячменного пива в Чёрной земле.

Спускается со столика и Хатхор, но не подходит к двоим, не хочет им мешать.

Хароерис молчит, смотрит на Сета долго, потом качает головой:

— Ты ведь с самого начала хотел по добру?

Сет пожимает плечами, утирает ладонью кровь со щеки.

— У меня счёты с твоим отцом, а не с тобой. Но я долго боялся, что он... и есть ты.

Сет подходит ближе к Хароерису, смотрит на него несколько мгновений, будто решаясь на что-то, и вдруг становится на колени, низко пригибается, опуская голову в пол.

— Но я вижу, что ты куда лучше нас обоих, — Сет поднимает голову, улыбается Хароерису широкой, искренней и будто не предназначенной для этого лица улыбкой:

— Фараон.

Кланяется новому фараону и Хатхор.

С этого момента трое ещё тысячи лет будут неразлучными.

Так Хароерис становится новым царём Та-Кем и остаётся в истории героем, искоренившим тиранию Сета, находит новых друзей, любовь и удерживает коварного Сета подле себя только чтобы видеть, если тот начнёт строить козни.

И это — вторая ошибка, которую совершает Хароерис в ту ночь.

19. Ятрогения

— Почему же — ошибка? — спросил Олег и только теперь поймал себя на том, что крутит в руках пустую кружку. Новая порция кофе в турке успела остыть и наверняка загорчить. Он включил огонь на плите снова: разогреть. Не варить же ещё один.

— А ты вообще чем меня слушал? — воскликнула Геля. — Тирания, убийства, а потом он, — она указала пальцем на невозмутимо сидящего рядом Сета, — когда понял, что его схватили за зад, поджал хвост и быстренько поклялся в верности новому фараону!

— Ну, он, конечно, не подарок...

— Я, вообще-то, всё ещё здесь, — беззлобно сообщил Сет.

— А жаль, — огрызнулась Геля.

Замурлыкал на плите многострадальный кофе. Не дав ему убежать, Олег всё-таки перелил почти чёрный напиток в кружку, рассеянно думая о том, сможет ли жареное кофейное зерно вспомнить плод, которым оно было раньше? Узнать соцветия, из которых родилось? Может, дерево, на котором выросло?

— Он... Мы... Я же простил его, — сказал Олег больше кружке, чем себе. Поднял глаза на Гелю, сжавшую губы в тонкую полоску недовольства, спросил:

— Верно?

— Такое не прощают, — пробурчала она.

Сет театрально, преувеличенно громко зевнул, закинул ногу на ногу и нагло ухмыльнулся.

Олег хотел окликнуть его или хотя бы выразительно взглянуть, чтобы Сет прекратил злить Гелю, но было уже поздно. Она резко вскочила с табуретки, замахнулась и ударила парня костяшками пальцев прямо по скуле. Сет, наверное, мог бы и увернуться, но не сделал этого, принял удар и не шелохнулся. Только начала пухнуть кровью царапина, которую оставило кольцо Гели под глазом Сета.

— И кому ты что-то доказала этим? — холодно спросил Сет. Олег уже грохотал морозильником.

— А я не должна тебе что-то доказывать, змея, — прошипела Геля.

— Но пытаешься, — продолжил Сет, бесстрастно принимая из рук Олега пачку пельменей и прислоняя её к лицу. — Вот только реальность такова, что Одноглазый действительно простил меня за всё, что я причинил ему и причиню когда-либо. Потому что он — больше и лучше, чем я. Чем ты, обладающая лишь кусочком мозаики. К тому же, искажённым твоими фантазиями.

— Сет, — Олег положил ему руку на плечо, пока Геля задыхалась словами, а на её лице расцветали красные пятна. — Пожалуйста, уйди.

Сет не стал протестовать. Медленно поднялся со стула, залпом допил воду в своей кружке, грохнул замороженными пельменями о стол. Взглянул на Олега, качнул головой и шагнул в коридор. Олег вышел за ним.

Пока Сет зашнуровывал высокие ботинки, Олег стоял рядом и пытался подобрать слова, сделать их не такими жгучими и обидными — не для себя и не для Сета. Для Гели.

— Я уже понял, что вы друг другу не сильно понравились, — наконец заговорил Олег на грани слышимости. — Но она же правда вторая часть Одноглазого, это очевидно.

Сет отвлёкся от шнурков, поднял на Олега жёлтые глаза.

— Увы.

— И, — Олег наклонился ещё ниже, уже почти шептал на ухо Сету:

— И что мне с ней делать?

— Тебе — ничего, — ответил Сет, немного подумав. Встал, по-хозяйски провернул ручку новенького замка.

На пороге обернулся, посмотрел на Олега внимательно, потом вдруг улыбнулся:

— Увидимся завтра, Одноглазый.

Геле, оставшейся на кухне, не было дела до того, о чём эти двое там шепчутся. Она сидела, бессмысленно глядя на ладонь, которой только что ударила Сета, сжимала пальцы в кулак и глядела, как белеют костяшки.

Откуда в ней такая сила, такая ярость? Она в жизни ни разу не поднимала ни на кого руку: в детстве сама терпела подзатыльники, а когда выросла и пошла тягать железо, все обидчики куда-то рассосались или внезапно решили переквалифицироваться в ухажёров. Естественно, отвергнутых.

В голову вдруг пришло, что забавно бы вышло, если бы она сейчас этой первобытной силой случайно прикончила Сета, а потом и того раскатало на две половины катком мироздания. Каких дел мог бы наворотить тот, кому и трёхсот лет не хватило на смирение с исчезновением племянника?

— Не думай об этом, — мягко сказал Олег, вновь появившись на кухне.

Дверь за Сетом была закрыта, свет в коридоре выключен.

Геля подняла на Олега недоумевающий взгляд: неужто половины не только делят воспоминания, но и мысли читать умеют?

— С ним всегда так, — продолжил Олег, рассеивая жуткое наваждение. Нет, он просто говорил о чём-то своём. — Это же Сет. Ты не злишься на ветер за то, что он дует, и на волну за то, что она окатывает водой.

А, значит это он так её успокаивает.

— Точно, он же у нас стихия, — хмыкнула Геля. — Но знаешь, если бы у ветра была бы хоть капля мозгов, с ним бы я потолковала.

Олег почему-то засмеялся, опустился за стол и продолжил хихикать уже более нервно, с перебивающимся дыханием, пока наконец его веселье не начало напоминать надломленную истерику. Он закашлялся, подавившись своими эмоциями, и Геля похлопала его по спине. Олег благодарно кивнул, встал и налил в кружку воды, морщась, опрокинул её внутрь себя.

— Знаешь, — сказал он наконец сдавленным голосом. — На меня ведь это всё свалилось когда — дня четыре назад?

Он оставил кружку в сторону и повернулся к окну, смотрел туда, будто что-то его там зачаровало.

— И Сет, и Жёлтый дом, и вся эта столповщина, воспоминания, и...

Он замолчал, продолжая глядеть в окно.

Геля не торопила его. Она понимала, каково это, когда твою собственную жизнь разрывает на кусочки монструозное, прожорливое и совершенно чужое прошлое. Когда оно просачивается в тебя, когда замещает по клеточке, незаметно, вымывает, обтачивает, как вода — камень, лежащий на берегу.

— Это всё такая чушь, — почти возмущённо сказал Олег.

Она была с ним согласна.

— Потому что как так: если бессмертные были испокон веков, почему о них никто не помнит? Почему о них никто не знает? Сколько великих творцов на самом деле родились мастеровыми с тысячами лет багажа?

Геля хотела сказать, что это совсем не важно, но промолчала. Пусть Олег продолжает нести любую чушь, раз впервые за эти дни оказался рядом с тем, кому он может выговориться без утайки. Она станет для него плечом, раз тот, кто бился перед ними лбом о землю в доказательство преданности, просто ушёл.

— А у скольких теорий заговора тогда на самом деле есть смысл? Ну, чушь от интернетных гуру про перерождение душ — есть. Настоящий медицинский заговор? Есть. — Олег снова затрясся, будто засмеялся, но остался убийственно серьёзным. — Если особо деятельные Столпы умирают и рождаются снова, проживая долгую жизнь, получается, даже теория пассионарности работает?

Олег повернулся к Геле, но глядел будто сквозь неё.

— А рептилоидов ждать к ужину, как думаешь?

— Олег... — начала Геля, ещё не зная, что сказать дальше, лишь бы он остановился, не вяз в собственных выдумках.

— Должен ли я... — Олег запустил руку в волосы, и они занавесом упали на его лицо. — Должен ли я что-то делать? Ведь я... мы знаем, как остановить смерть Столпов...

Геля поджала губы. Эта часть памяти Одноглазого была ей недоступна. Ей не было ведомо, что делать и как выпутываться из паутины, в которую они вляпались. Ответы остались у Олега, но она чувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Геля положила руку Олегу на плечо.

Верные слова пришли сами:

— Отдохни. А я буду рядом.

Слёзы высохли, остались лишь сожаления и страхи, а значит, с насмешкой думала Виолетта, пришла пора становиться злой.

Такой ведь её и видит эта немецкая овчарка, роющая носом вокруг неё, но не способная взять след? Так ведь о ней подумает и Вотан, если узнает её замысел — хоть целый, хоть половинчатый, неисправимый идеалист и показушник. Может быть, так же думал и Валя, когда не мог поверить в то, что доживает последний круг?

Всё же, к Келлеру она пришла из-за слабости. Боялась расклеиться, спасовать и отступить перед финальным, самым важным шагом. Даже подсказала ему, в какую сторону вынюхивать — так, на всякий случай, вдруг у него хоть что-то получится, и он её остановит.

Потому что теперь она наконец-то готова была взяться за дело серьёзно, отбросить всё, кроме цели, и перестать врать себе.

Она хочет спасти не всех Столпов на свете, а только себя.

Эта мысль сперва не понравилась ей: как же так, сколько усилий она прежде прикладывала к тому, чтобы спасти абсолютно всех, сколько выдернула за руку из чёрных лап смерти за прожитые ею десятилетия? Она искала древние книги, учила мёртвые языки, находила лучших менторов, чтобы из первых уст получить основы галенизма, проникнуть в тайны греческих и сирийских трактатов, понять, как течёт кровь, движется пневма и застаивается чёрная желчь, — всё, чтобы однажды понять: у всего есть цена, и её платить некому, кроме Столпов.

Эту цену заплатил лично Валя.

Когда-то она гордилась числом спасённых. А спустя годы начала считать их, как считают убитых на войне — с тяжёлой уверенностью в том, что она вбила не один гвоздь в общий гроб бессмертных.

Хватит.

Виолетту уже ждали на совещании тупые толстосумы и безмозглые коновалы, которые только и умели, что корчить рожи да цокать языками, а как дело доходило до настоящих решений, всё оставляли на неё. Это было удобно Виолетте, но она всё равно презирала их — и тех, кого помнила ещё с прошлых кругов, кабинетных Эскулапов, вообразивших, что они победят Калипсо чужими руками, и тех, кто успел забраться так высоко за свою коротенькую жизьнёнку. Их мог сжить со света обычный грипп.

Но сначала ей нужно было поговорить с ещё одним типом, которого она выносила с трудом, — и почему только модификациями вируса не мог заниматься кто-то приятный в общении или хотя бы просто не похожий на жирную жабу?

Даже хихикнула вслух, когда представила в кабинете Сологуба, за его мониторами и среди мертвецкой чистоты, растрёпанного человека-хаоса Феликса. Но тут же пришлось обратно придать лицу выражение отрешённой строгости, ведь она уже вошла в лабораторию. Коротко кивала поднимавшим на неё глаза пробирщикам, не вглядываясь в их лица, заметила только, что один стол пустует — заразился, что ли, герой-спаситель? — и открыла ещё одну дверь.

— Зачастили вы ко мне, Виолетта Валентиновна, — теперь глаза уже не подняли на неё.

— Уж простите, что нарушила ваш покой, — с ядом отозвалась она, — но отдых закончился, пора работать.

Сологуб посмотрел на неё поверх кустистых бровей, улыбнулся жутко:

— Ну наконец-то.

Сам отодвинул монитор, который мешал видеть ему лицо Виолетты, спросил:

— Сколько?

— Сколько сможете сделать до завтрашней ночи.

Сологуб крякнул, снова упёрся в свой монитор. Несколько секунд сосредоточенно хмурился, уродуя своё лицо ещё сильнее, почесал блестящую залысину типа «озеро в кустах».

— До завтра максимум смогу сделать пятьдесят на пятьдесят, не больше.

Виолетте показалось это забавным, почти честным. Один к одному. Смерть против смерти. Случай против выверенного плана.

— Хорошо, — сказала она вслух. — И вакциной тоже займитесь, она скоро понадобится в больших объёмах.

— Разумеется, — кивнул Сологуб, скользнул промасленными глазами по ногам Виолетты и подвинул монитор на место.

Она вышла из лаборатории, жалея, что не успеет подняться наверх и отмыться от этого взгляда.

Уже у входа в конференц-зал Виолетту нагнал начальник внутренней безопасности ХэльМеда — рыжий и обрызганный солнечными капельками-веснушками, но суровый, глядящий из-под мохнатых бровей. Он шепнул ей несколько слов, и Виолетта невольно отшатнулась. Ей пришлось усилием воли взять себя в руки, попросить начальника охраны сходить в лабораторию и ждать её здесь.

А потом она вошла в зал из бетона и стекла.

Живое обсуждение, которое слышалось из-за закрытых дверей до её появления, на полуслове оборвалось, растворилось в воздухе, все силы членов совета ХэльМеда обратились в зрение. Они хором проводили Виолетту до её кресла, а через пару минут, так и не услышав от неё ни слова, принялись переглядываться.

— Виолетта Валентиновна..., — осмелилась нарушить гробовую тишину маленькая старушка с круглыми очками, и глава ХэльМеда тут же метнула в неё ледяной взгляд.

Виолетта сцепила руки в замок, облокотила на них подбородок.

— Закрываем город сегодня ночью, — сказала она. — Я объявляю пандемию.

По залу прокатились огромным ватным шаром рокот, вздохи и шёпот.

— Через два часа я выступлю с официальным комментарием, выпустим краткие рекомендации и правила самоизоляции. Все оцепления со Спящих домов снимаем, врачи нужны в больницах. Готовим дополнительные койко-места — Калипсо становится агрессивнее, а вакцина пока что на стадии тестов.

Эти слова были сухим концентратом того, чего боялся последние два года почти каждый в этом зале. Время пустых надежд на «само пройдёт» и «вирус ослабнет» ушло, они оказались у черты слишком неожиданно, с пустыми руками, доверялись случаю, пока восставшая из могилы болезнь набирала силу, уводила за руку в мир уродливой летаргии одного за другим. Теперь у них не получится делать вид, что не побеждённая до сих пор хворь — ошибка малоопытной главы холдинга. Это их личный провал.

Но всё же — почти каждый. Потому что были и те, кто знал обо всём с самого начала. Доверенные Столпы, которые разделяли интересы Виолетты и перехватили бы руль, случись с ней или её планом что-то. Они продумали всё так давно, что годами не могли мыслить ни о чём другом, подпитывались жестокой надеждой о своём бессмертии и о смертности однодневок. Если вопрос только в том, убить или быть убитым, то для них выбор всегда очевиден.

Их взгляды, всего несколько, адресованных друг другу, Виолетта жадно перехватила. У этих беспощадных Столпов были сообщники, которым всегда можно пожаловаться на недотёпу-главаря, а вот у неё ничего, кроме главенства, не осталось.

Не осталось и терпения, чтобы отвечать на бесконечные глупые вопросы, убеждать ропщущих в твёрдости своего решения и что-то доказывать. Виолетта просто встала, обошла гигантский стол и открыла дверь в коридор. Стоявший там рыжий начальник внутренней охраны подпрыгнул от неожиданности и тут же отошёл к стене, освобождая проход.

— Прошу, — сказала Виолетта, указывая ладонью на дверь. — Всех, кто не согласен с моим решением, я прошу уйти на пенсию прямо сейчас, с сохранением всех выплат и пособий, естественно. Мне будет проще отдать вам ваши поганые деньги, чем добиться от вас какой-то пользы.

Она окинула взглядом помещение, и, не заметив на лицах ничего, кроме бараньей покорности, холодно кивнула:

— Собрание окончено.

И сама вышла за дверь.

Начальник безопасности — пока Виолетта шла за ним по коридорам подземных этажей, она пыталась вспомнить, как же его всё же зовут — Святослав или Станислав? — был хмур и суров. Перед тяжёлой металлической дверью он отстегнул от пояса связку ключей и провернул ключ в скережещущей скважине.

Внутри, пристёгнутый к креслу, в свете белой жужжащей лампочки, и правда оказался заключённый. Нет, не так.

Крыса.

Та, которая просочилась внутрь ХэльМеда, подобралась достаточно близко к Виолетте, навострила ушки и всё внимательно слушала для своего начальника-пса. Чтобы он потом погладил крысу по головке и может быть даже не сожрал.

Виолетта подошла к креслу, заглянула в большие, наполненные страхом и мрачной решительностью глаза. Наверное, у неё самой сейчас были такие же.

Крыса молчала.

И это она правильно делала, потому что разговорами могла бы сделать только хуже.

Виолетта обернулась на Станислава или Святослава, кивнула ему. Он, одно лицо со всего двумя именами, вышел, прикрыв за собой дверь. Но Виолетта точно знала, что он стоит в проёме, слышит, что происходит внутри.

Хорошо, что говорить им было не о чем. У неё своя правда, у крысы — своя, причём наверняка ещё и аккуратно завёрнутая в пафос справедливости. В разговоре они только потратят воздух и время.

Виолетта взяла со столика шприц — любезный презент из лаборатории Сологуба, поднесла иглу к тонкой синей нитке на внутренней стороне локтя крысы.

«Больно не будет, это как комарик укусит», — подумала Виолетта.

Уже когда Станислав закрывал за ней металлическую дверь, глава ХэльМеда подумала, что крысе даже немного повезло, что её поймали сейчас. Виолетта вколола ей слабую версию Калипсо, и у крысы всё еще была вероятность в шестьдесят процентов не заболеть вовсе.

Виолетта поднялась к себе и ещё из коридора увидела, что на полу спальни лежит квадрат тёплого мерцающего света. Она небрежно сбросила с ног туфли и остановилась в дверном проёме.

На постели, завернувшись в шёлковую простыню как в тогу, лежал Феликс. Он не обратил на неё внимания и продолжил ленивым движением пальца выталкивать с сенсорного экрана смартфона неинтересные новости.

Она подошла ближе, и он тут же улыбнулся ей самой остроконечной и хитрой улыбкой из своего запаса. Но разглядев выражение её лица, тут же поник, отвернул край одеяла и подвинулся в сторону. Похлопал ладонью по матрасу рядом с собой.

Виолетта легла прямо так, в чёрном деловом костюме, обняла широкую грудь и тихонько засопела, иногда подрагивая плечами. Феликс не смотрел на её слёзы, но сердце его сжималось, когда такая, как она, плакала.

Харитон долго не мог дозвониться до внука: сначала по телефону, а потом и в дверной звонок. Не меньше, чем через пару чёртовых минут, за которые у Харитона чего только не пронеслось в голове, дверь наконец открыли. В проёме появилась сонная физиономия Олега.

— Он весь день дрыхнет, болван! — грозно гаркнул Харитон. — А до тебя мать с утра дозвониться не может!

Олег охнул, машинально похлопал себя по карманам, оглянулся в коридор. И тут за его спиной Харитон заметил какую-то незнакомую девицу.

— А это что за скурея? Ты, Олег, совсем совесть задушил?!

— Деда... — попытался остановить его Олег, но Харитон всё больше распалялся:

— То есть мадаму свою только в хоспиталь увёз, а тут уже новенькая мамзель? Да где ты такого дерьма понабрался?! Мы с Ритой тебя такому не учили!

— Дед...

— Отец твой, да? Его порода, чую, аж смердит! Нет, ну вы поглядите на него!..

Геля за спиной Олега решила, что лучшего всего будет капитулировать на кухню. Может быть, там её не заденет ударной волной недопонимания.

— И вот он сидит с новой пассией милуется, а мы значит ему звони-названивай весь день, пока мать слезами умывается...

— Харитон! — загремел Олег совершенно несвойственным ему громким и сильным голосом. Дедушка аж вдавил голову в плечи, а очередное бранное слово застряло в горле.

— Что с мамой, дед? — спросил Олег уже спокойнее.

— Так это... — Харитон сделался серьёзным, даже мрачным, вспомнил, зачем разыскивал внука. — Брат твой с утра преставился.