Главы 16-17

16. Щелкунчик

Сон был тревожный и беспокойный, хоть и без холодящих затылок воспоминаний Вотана. Олега всё равно несколько раз выбрасывало на береговую линию между чёрной пучиной сознания и реальностью, а потом невидимые руки сталкивали его назад, в водную пропасть.

После такого проснуться толком не получалось, спутанный комок то ли тины с морского дна, то ли мыслей внутри головы никак не желал развязываться, набивался в уши и вяз в горле, не давая толком ни дышать, ни вслушаться в неразборчивое бормотание возле уха. Олег еле смог разлепить веки, подняться с не расстеленной кровати и выключить плеер, всё ещё крутивший по кругу оцифрованный голос Нелли.

Олег дошёл до ванной, умыл лицо, и уже со стаканом воды в одной руке и горстью таблеток в другой нашёл мирно дрыхнущего на его диване бога смерти, коварства, огня и всего самого опасного и зловещего, что только придумали люди.

Спал он крепко и совершенно беззвучно, будто бы не дышал. Во сне, когда почти загрубевшая складка между норовистых чёрных бровей разгладилась, а мерцающие жёлтые глаза закрылись, в чертах древнего Сета проглядывался совсем юный парнишка с почти кукольным лицом. Разве он мог оказаться тем же мрачным зверем, которой вчера смотрел на Олега из густой тени веков?

Наверное, всё же мог.

Будить его Олегу не хотелось, оставлять одного в своей квартире — тоже. До выхода ещё было время, так что Олег отправился на кухню: больше греметь посудой и шуметь, чем придумывать завтрак.

Спустя десять минут древняя магия призыва небожителей звонкими тарелками сработала: сонный и растрёпанный, будто его после безмятежного сна успели пережевать и выплюнуть, Сет грохнулся на стул и тут же подобрал с блёклой скатерти чайную ложечку, кажется, оставленную ещё Нелли. Олег дёрнул головой, лишь бы не вырвалось «не трогай», и отвернулся, чтобы выключить плиту.

Обернулся на сонного Сета после металлического звона, прогремевшего, когда ложечка вылетела из пальцев, брякнула о стол, описала дугу и приземлилась на пол. Похоже, Сет пытался крутить её между пальцами на манер сигареты, как тогда, когда Олег впервые обнаружил незваного гостя на своей кухне, но не удержал. Олегу пришло в голову, что даже таким, как Сет, отказ от вредных привычек просто не даётся.

А таким, как Сет — это каким? Отбившимся от рук юношам или Столпам? На этот внезапно пришедший в голову вопрос Олег не смог ответить даже самому себе, но понял, что за ночь вся потусторонняя бессмыслица утряслась во вполне стройную смыслицу, с которой даже можно жить, было бы желание.

Олег почти беззвучно хохотнул и поставил на стол две тарелки с глазуньями.

— Утро, — сказал он.

В ответ Сет что-то нечленораздельно промычал.

Какое-то время на кухне раздавались только звуки сосредоточенного пережёвывания и шорох опрокидываемой соломки: Олегу даже показалось, что под конец Сет ел уже не яичницу с солью, а наоборот.

— Сейчас пойдёшь с ней трепаться? — спросил Сет, наливая в найденную где-то на кухне кружку воду, которую оставил Харитон на пропитание кухонным растениям. Олег заметил это слишком поздно, когда Сет уже принялся жадно глотать подозрительную на запах жидкость, поэтому останавливать его не стал.

— Угу, — промычал только. — И сказала, чтобы я пришёл один.

Сет залпом допил цветочную воду и направился к раковине, чтобы теперь набрать новой из-под крана.

— Попросил бы, я тебе кофе сварил бы.

— Ненавижу кофе, — отозвался Сет, прихлёбывая.

— Тебя семья не ищет?

Сет приподнял одну бровь, лениво вытащил из кармана смартфон с разбитым вдребезги экраном, всмотрелся в соринки пикселей за паутиной трещин и хмыкнул:

— Не ищет.

Убрал телефон в карман, повернул вентиль. Олег слегка поморщился.

— Правда, не иди за мной, хоть раз.

Сет глянул на Олега поверх керамической кружки в белый горошек, громко сюрпнул водой, будто она была самим нектаром амброзии, не меньше, и с расстановкой проговорил:

— Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя в одиночку говорить с Хель? Тогда, когда ты ещё толком не вспомнил главного, и тобой можно вертеть так, как ей вздумается?

— А что, вертеть мной можно только тебе? — с внезапным, резким уколом злости спросил Олег. Встретился взглядами с Сетом, нахмурился, уткнулся в тарелку, выискивая на ней недоеденные крошки яичницы.

Такие детские выпады тоже вписываются в образ Одноглазого, которого пытался обнаружить в каждом его движении и слове Сет?

— И не говори со мной, как с ребёнком. Я тебя лет на шесть старше, между прочим.

— Постарше бывали, — отозвался Сет со странной улыбкой, которую Олегу разгадать не удалось — он снова спрятал её в кружке.

Молчали. Олег пытался вытащить из памяти, своей и чужой, только частично ему доступной, сделал ли Сет что-то дурное против него хоть раз. Кроме изувеченной двери, за которую с избытком заплатил его старший брат, ничего не вспоминалось.

А деньги бы, кстати, надо будет заработать и вернуть.

— Ладно. Только так, чтобы она тебя не видела.

В «Щелкунчике» на имя Виолетты был забронирован столик у окна, с видом на стеклянные махины башен ХэльМеда. Небо отгородилось от людей и Столпов плотной серой заслонкой, которая не пропускала солнце, только рассеивала на тротуар безликий серый холодный свет. Прохожие в спешке оставили свои тени сегодня дома.

Через намытое до полной невидимости стекло Олег видел циферблат на песочной башенке вокзала, но не мог разобрать положение стрелок. Его телефон наверняка так и остался лежать где-то на кровати или под ней, поэтому башенка была единственным способом узнать, не опоздал ли он, так, чтобы не пришлось ни с кем говорить.

Пытаясь разглядеть часовые стрелки, Олег погрузился в свои мысли. Почему Вотан не пришёл к нему этой ночью? Есть ли в этом всём хоть какая-то логика или только хаос?

К серой остановке в нескольких метрах от «Щелкунчика» подъехал серый от грязи автобус, из него выгрузилась партия людей и рассыпалась в разные стороны по тротуару, пока внутрь салона запихивалась новая. Двери с натугой (и, наверное, скрипом) закрылись, и на узкой лавке остановки осталась лишь одна чёрная сгорбленная фигура. Мужчина с широкой спиной и покатыми плечами уронил голову себе на грудь и накренился вбок, на скамейку. Бабуля, которой пришёлся не по вкусу только ушедший автобус, неожиданно прытко подскочила на месте, подняла воротник свитера к носу и поковыляла за ближайший столб, будто он мог защитить её от заразы.

Олег потянулся к нагрудному карману, но снова вспомнил, что телефон остался где-то дома. Он вздохнул и перевёл взгляд в зал, по которому разливался деликатный свет тёплых ламп. Людей было мало: официантка с яркими губами, облокотившись на бар, переговаривалась с кудлатым бариста, в углу то ли читал книгу, то ли притворялся, что читает, мужчина в строгом костюме. Разглядеть название книги у Олега не вышло, да и мужчина вдруг поднял на Олега строгий взгляд, так что он поспешно отвернулся и встретился глазом с красивым юношей, чем-то похожим на него самого. Только глаза у него было два, длинные светлые волосы распределены по плечам с продуманной небрежностью, а на губах играла остроконечная улыбка. Юноша хитро подмигнул Олегу и спрятался за раскрытым меню, когда на входной двери прозвенел колокольчик.

Виолетта чёрным лебедем проплыла по залу прямо к столику Олега, почти танцевальным движением сбросила с плеч висевшее на них чёрное пальто и аккуратно опустилась на стул. Они молча кивнули друг другу и не говорили ещё несколько минут, пока Виолетте варили кофе со сливками.

Олег вертел головой, глядя по сторонам, не находя повода начать разговор самому, не нащупывая той силы, с которой обычно говорили с Хель и Манькой Вотан и Перун.

Фырчала и гудела кофемашина, как огромный разласканный кот, в руках лохматого бариста. Шрам на лице зачесался, как всегда бывает от нервяка, Олег поморщился и снова отвернулся к окну.

К лежащему на остановке никто не подошёл, лишь несколько человек бросали в него колкие взгляды со стороны. Один мужчина поглядывал на него и расхаживал из стороны в сторону прямо за стеклом «Щелкунчика» — Олегу хотелось верить, что он звонит в ХэльМед. Волк в серой форме, который прохлаждался у перекрёстка, метал в спящего яростные взгляды один за другим.

— Здравствуй, Злата, это Виолетта Валентиновна.

Олег не сразу понял, что заговорили не с ним, и только после пары секунд, проведённых со сдвинутыми бровями и озадаченным лицом, увидел, что Виолетта держит возле уха смартфон.

— Прямо через дорогу от нас, на Лиговском десять дробь сто восемнадцать на остановке спящий. Отправь, пожалуйста, бригаду, и сделайте всё, как нужно. Да.

Виолетта нажала на красную кнопку на экране и положила телефон на стол экраном вверх.

— Спасибо, — зачем-то выдавил он. Мраморное лицо Виолетты на секунду разбилось крошкой странной, чёрной эмоции, но вглядеться в неё помешала официантка — она как раз доставила кружку с тремя нежными и ароматными слоями.

— Благодарю, — произнесла Виолетта медленно и властно, а затем обратилась к Олегу:

— Ты что-нибудь будешь?

— Нет, я... — Олег замялся. — Я дома позавтракал.

— Ты плохо спал? — заметила Виолетта, когда официантка уже угарцевала продолжать задушевную беседу с бариста, — Беспокоит что-то?

Почему-то защипало в носу, жалость к себе накатила новой волной. Олег попытался сморгнуть её, благо, можно было лишь чуть-чуть повернуть голову в сторону окна, чтобы Виолетта не увидела.

Но слова были быстрее, они, надрывные, честные, вылетели сами:

— Всё беспокоит.

Виолетта несколько раз кивнула, замедляя движение, как маятник, теряющий импульс, пока наконец не застыла.

— У меня к вам есть просьба, если только у меня вообще есть право что-то просить...

— Есть.

Олег заёрзал на стуле, сцепил руки в замок, снова повернул голову в зал, подбирая слова. Мужчины с книгой уже не было, на его столике осталась только маленькая кружка кофе и стакан воды.

— Моему старому другу надо покинуть город, но его не выпустил кордон. А там его девушка одна в беспомощном состоянии...

Олег прервал сам себя, слыша, что говорит, как робот, но думать ни по-человечески, ни по-столповски не получалось. Зачем вообще Виолетта помогает ему, слушает его, всего-навсего Олега?

— Я понимаю, как это звучит... Она больна. Хотя на кордоне проверили, сказали, наоборот, что это он болен, и его развернули...

— Я поняла, — сказала Виолетта, специально понизив голос.

— Вы же работаете в ХэльМеде, вот я подумал, что вы сможете...

— Смогу, — ещё раз отрезала вереницу олеговых слов Виолетта.

Олег даже не ожидал, что это окажется так просто. Он застыл, не зная, что ещё сказать.

— Дай ему мой номер. И вакцины обоим тоже хватит. И друга твоего пропустят. Но за это мне нужно, чтобы ты выслушал меня и ответил на один вопрос.

Ну конечно. Вотан знает что-то, что ей нужно.

— Я всё ещё мало что помню... — снова начал Олег, но Виолетта остановила его, на этот раз — жестом. Она взмахнула пальцами руки, которая лежала на столе.

— Это не важно. И мне не интересно, что ты, Вотан, увидел в Источнике Знаний.

Пока Олег пытался осмыслить сказанное, он снова поймал поверх плеча Виолетты внимательный и хитрый взгляд светловолосого юноши, который сидел за следующим столиком возле окна. Но улыбка, которую он усердно удерживал на лице, резко оторвалась, как листва с промёрзших деревьев упала под стол, когда напротив него, спиной к спине с Виолеттой, сел другой парень. Весь в чёрном, долговязый и нескладный, только приметной длины волосы додумался спрятать под капюшон. Сет выбрал самое незаметное место, где его точно не увидят.

Юноша, судя по эмоциям, промчавшимся по его лицу, нового и такого наглого соседства не ожидал, почти возмутился вслух, неловко взмахнул рукой и столкнул со стола давно опустевший стакан из-под молочного коктейля. Юноша резко выдохнул и нагнулся под стол, то ли собирать осколки, то ли отыскать там ту самую дежурную улыбочку. В этот момент Виолетта обернулась на шум, но увидела только закованный в чёрный капюшон затылок Сета.

Она прочистила горло и продолжила, ещё тише, чем прежде. Чтобы разобрать слова, прячущиеся среди грохота посуды и фырчания кофемашины, Олег склонился к Виолетте. От близости их лиц стало неловко, но Виолетту это не беспокоило. От неё пахло сладкими цветочными духами.

— Столпы умирают уже больше десятка веков. Нас осталось мало. Многие, кого я знала сотни лет, кого ты знал сотни лет, уже не смогут вернуться из небытия.

Опустила: как ты. Не сказала этого, но читалось в её глазах, в выражении лица.

Олег на миг даже почувствовал себя виноватым за такую исключительность — он уже понял, что подобные выкрутасы даже среди бессмертных непопулярны.

Виолетта задумалась, посмотрела на свою ладонь, сжала её, будто решилась на что-то.

— Фригга никогда не сможет вернуться.

Олег мало узнал о ней из тех кусочков памяти, которыми поделился Вотан. Понял только, что когда-то она была очень дорога ему. Получается, очень дорога самому Олегу?

Эта мысль была закономерна, естественна, и она не вызвала у Олега никаких чувств. Его место — в зрительном зале, а на сцене разворачивалась массивная история со вторым, третьим и десятым дном, которой было слишком много для одного Олега. Не Вотана, не Перуна, а Олега, которому не так давно исполнилось двадцать четыре, который так и не закончил университет и не стал опорой семьи.

В которого просто не помещались все ипостаси, любовь и боли Одноглазого.

— И прямо сейчас гаснет Кий, — обречённо добавила Виолетта. Она подняла взгляд на Олега, но не могла заставить себя смотреть в его здоровый глаз, буравила взглядом переносицу.

— И я чувствую, что он тоже не вернётся.

— Вы же работаете в ХэльМеде, неужели вы ничего не можете сделать?

— Я — и есть ХэльМед, — отозвалась Виолетта. — Вылечить Столпов я не могу. Но я могу спасти всех.

— Как?

На их лицах отразились переливы мигалки. Служебная машина с красной полосой на боку приехала забирать спящего с остановки, возле неё начали толпиться зеваки.

— Я скажу тебе, но перед этим дай мне обещание.

Олег, не отрывая от Виолетты глаза, медленно кивнул.

— Даже если ты не примешь мою сторону, не дай этим двоим соврать тебе о причинах, по которым ты там, где ты есть. Они всегда слишком сильно о тебе пеклись, в ущерб всем.

Олег невольно покосился Виолетте за спину. Он сразу понял, о ком речь.

— В ущерб? — Олег понизил голос до полушёпота, так, чтобы его могла услышать только Виолетта, и больше никто.

— С эфемерами обычно не делятся сакральными знаниями, — с железом в голосе сообщила Виолетта. — Благодаря этому я, как и многие, не вижу всей картины, из-за секретов Осириса и Сета я ограничена в средствах. Мне не приходится выбирать.

— Я могу вспомнить... всю картину?

Виолетта покачала головой, равнодушно проводила взглядом полного лысеющего мужичка, которого погрузили на носилках в машину, чтобы проехать до больницы метров двадцать.

— Скорее, только то, что они тебе уже вложили. И поэтому я прошу тебя пообещать: не дай ни им, ни твоей собственной памяти обмануть тебя.

Олег запустил руку в волосы, слабо затянутая резинка тут же сползла с короткого хвостика, завалилась куда-то за ворот рубашки. Олег повёл плечами, но не почувствовал её.

— Такое сложно обещать...

— Вотан, — с нажимом сказала не Виолетта, Хель. Взяла Олега за вторую руку, которая лежала на столе, сжала его ладонь обветренными, натруженными целительством пальцами.

— Хотя бы попытайся. Ради Фригги. Ради Кия.

Если бы Олег в тот момент обладал взглядом со стороны, он бы прочёл в этих словах бессовестную, почти неумелую манипуляцию. Маленькая Хель так и не научилась уговаривать и умолять, по-прежнему знала лишь как приказывать да повелевать. Но взгляда со стороны у Олега не было, ещё не было, только промчалась по черепной коробке маленькая юркая мысль, которую он в одиночку не успел ухватить за хвост.

И поэтому он сказал:

— Обещаю.

Кажется, он успел заметить просверк жёлтых глаз за спиной Виолетты.

Она вздохнула, явно с облегчением, откинулась на спинку стула. Теперь Сет точно слышал, что она говорит.

Под столом ногой подвинула к Олегу рюкзак и сама заговорила, не подавая виду:

— Лекарство есть, его хватит на всех. Оно работает. Но штамм постоянно эволюционирует. Очень быстро.

Олег медленно кивнул, подтягивая рюкзак ближе к себе.

— Но что, если это — возможность? — Виолетта наклонила голову, внимательно вглядываясь в реакцию Олега. — Возможность выживания Столпов?

Олег поджал губы. Виолетта отзеркалила ужимку.

— Люди умирают, — выдавил Олег.

Виолетта подняла вверх брови, будто он сильно её удивил, и покачала головой.

— Не все. Но их должно стать меньше, чтобы нас не стало ещё меньше.

Олег почти увидел оскал Сета. Но нет, не мог — тот сидел к нему чёрным капюшоном и не двигался.

— Знаю я одного Столпа, с которым вы бы в этой мысли сошлись.

Виолетта нахмурилась, древняя густая тень легла на её лицо, и тут же загорелся экран мобильника. Она подняла трубку, бросила быстрый взгляд в окно на центральную башню и вскочила из-за стола.

— Сейчас буду, — коротко бросила она невидимому собеденику и посмотрела на Олега. Он для неё выглядел точь-в-точь как Вотан: светлые глаза его лучились доброй насмешкой, а в скулах заточена была сила.

Но это не важно.

Вотан не согласится, он слишком упрям. Слишком Вотан. Это уже неважно.

— Кий, — только и смогла она выкрикнуть вслух и метнулась к выходу.

Вслед за ней вскочил со своего наблюдательного поста златоволосый юноша, ухватил пальто, которое Виолетта забыла на спинке стула, и бросился за ней.

Сет перекинул руку через спинку стула и повернулся к Олегу с жуткой ухмылкой на губах.

Похожее лицо, лицо победителя, было у мужчины в строгом костюме и с томиком «Мастера и Маргариты» в руках. Герман Келлер и несколько волков в штатском, включая лохматого бариста, стояли возле выхода из «Щелкунчика» и ждали.

Крысиную королеву отпустили — сейчас она бы рвалась и кусалась, а вот два бестолковых мышонка вполне были Келлеру по зубам.

Наконец дверь открылась, и тот, что повыше, азиат, окинул компанию встречающих быстрым взглядом. Сразу понял, что к чему.

— Мы не будем применять к вам силу, — сообщил Келлер. Достал из нагрудного кармана удостоверение и показал его азиату и тому, с кем общалась Виолетта. — У ВОЛК просто есть к вам несколько вопросов.

Парень со шрамом на лице, у которого и был рюкзак, застыл, пока второй заглядывал в лица волкам, явно оценивая, на что они способны.

— А почему вы не форме, господа правоохранители? — спросил он, задержав взгляд на самом амбалистом из людей Келлера.

— Это секретное расследование, — отозвалась официантка.

— И вы, как законопослушные граждане, должны нам в нём посодействовать, — ухмыльнулся амбал.

— Понятно, — сказал азиат. Затем набрал в лёгкие воздуха, толкнул своего друга в плечо и завопил:

— СПА-А-ЙСИТЕ! УБИВА-А-А-ЙЮТ!!!

Второй, с рюкзаком, резко сиганул куда-то в сторону номерных Советских улиц. Парочка волков побежала за ним, но большую часть занял метающийся крикун, который уже пустил в ход кулаки, и двое неравнодушных мужчин в подпитии.

Рюкзак — то, что в нём — может быть куда важнее даже чем то, что записал установленный под столиком «Щелкунчика» диктофон. Там может быть самое простое решение головоломки, которая измучила Германа. И поэтому он тоже бросился в погоню.

Она успела.

Он лежал в мрачной комнате с прогорклым воздухом. Врач стоял у его ног, склонив голову, как перед мемориалом. Она не помнила, как кричала, чтобы все выметались, и закрыли дверь. В этот раз его уже было не спасти.

Он схватился за её руку, как за последнее, что могло удержать его рядом с ней. Попытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь всхлипы. Глаза его уже подёрнулись белой мертвецкой пеленой, но он всё ещё был жив. Он ждал её, хоть и не мог увидеть.

Значит, она могла беззвучно плакать, без слёз, так, чтобы он не услышал.

— Я найду тебя снова, слышишь? Найду...

— Лы...

Она наклонилась к нему ближе, провела ладонью по его щеке, захлёбываясь своим горем.

— Что? Повтори!

— Лыбедь...

Тяжело вздохнул, начал заново:

— Лыбедь, там мама... Репейный пирог выпекла.

Она ненавидела мамин репейный пирог, но её уже душили слёзы.

— Я всё съем, ты только вернись ко мне.

Она уткнулась ему в грудь. Он пах потом и землёй. Его слишком мало умывали. Или это запах смерти?

Больше он ничего не смог сказать.

В воздухе мрачной комнаты по одному растворялись солнечный князь, бородатый викинг, молодой пан в шапероне, пылкая учёная с моноклем, и ещё десятки людей — о некоторых из них она уже успела и позабыть.

Потом они остались вдвоём.

Олег смог улизнуть от волков в метро, ехал в грохочущем поезде и судорожно сжимал на коленях рюкзак.

Сета еле угомонили четверо, связали и уложили на заднее сиденье личного автомобиля Келлера. Всю дорогу до здания ВОЛКа он орал.

Нелли лежала под звук мерно пикающих датчиков, вязла в бесконечном сне.

Валя сделал последний вдох.

В груди Леты распустился каменный цветок.

Воспоминание III

Пропала та, что при первом его рождении звалась ему матерью. Сначала она не откликалась на зов два десятка лет, а потом молва донесла до него горе того, кто некогда был ему братом. Теперь Вотан несёт на тяжелеющих от печали плечах эти вести тому, кто прежде был его отцом.

— Нужен тебе этот источник? Забудь уже про старого лиса, он ещё и жертву какую-то потребует.

Как только ночь начала медленно засыпать на руках у рассвета, и как только Лодур открыл глаза, он заладил одно и то же.

— Слыхал, что ярла сказала? Что для всех, кто пытался, цена за мудрость оказалась неподъёмной.

— Какая ещё цена? — вклинивается Фригга. Вотан глядит на Лодура и вздыхает.

Вотан, Лодур и Фригга стоят неподалёку от Медового Зала, чтобы не пропустить прихода Хель. Они топчутся на месте, грея мышцы и разминая кости, ломают сапогами тонкие корки льда на лужах.

— Сокол, что за цена?! — переспрашивает Фригга, глядя на мужа.

— Я не знаю, — отвечает Вотан. — Но он не попросит у меня больше, чем я могу дать.

Фригга хмурится, глядит на Лодура с надеждой: может, у тебя выйдет его переубедить?

Лодур сам бы хотел, чтобы с этим бараном было так просто говорить.

Да только он ради знаний сам себя на Иггдрасиле распнёт, если понадобится.

— Если он уже владеет этой мудростью и знает всё, отчего же он сам не спасает наш народ? — Лодур предпринимает последнюю словесную попытку образумить Вотана.

— У него должны быть причины, — отвечает тот.

— В этом я не сомневаюсь, — мрачно заключает Лодур, наблюдая, как к ним приближаются Хель и Тиу.

Вотан понимает, что Лодур будет стоять на своём до последнего, и причины такого упрямства побратима ему не ясны. Уже сотни лет эти двое как кошка с собакой, но разве стоят их застарелые склоки судеб всех Столпов?

По правде говоря, Вотан до сих пор не знал всех подробностей того, что случилось на его первом круге, в стране золотых песков. Что встало между теми, кого сейчас зовут Лодур и Мимир, если прежде они были неразлучны, как тугая тетива и крепкие плечи лука?

— Рад видеть вас во здравии, — улыбается Тиу той улыбкой, которая доступна только ему. Он весь как живое пламя, яркое и греющее.

Хель по правую руку от него молча кивает, и приветствия угасают.

— Идти нам долго, Мимир хорошо затаился. Готовы? — спрашивает Тиу также, в пустоту. Из неё откликается Вотан:

— Тогда вперёд, полно на месте топтаться.

И тут Лодур, как вспышка, бросается вперёд, выхватывает меч, который всегда висел у него на поясе, направляет его на Вотана. Руническая вязь на серебряном клинке крошит отблески рыжего рассвета и слепит Вотана, он щурится одним глазом.

— Он лжец, и попытается тебя окрутить, заставить думать по его воле. Его мудрость — всё равно что глупость. Не иди к Источнику.

Вотан смотрит на Лодура глазом, тем, что не ослепил меч, но прямо, сурово. Он будто не слышит слов, а только пытается за ними разглядеть намерения.

— Я не побоюсь помешать тебе, — давит Лодур.

Фригга смотрит на них и мечется внутри: не может решить, чью же сторону занять. Что за знания могут стоить столько, что цена пугает даже Лодура?

— Я пойду, — с расстановкой говорит Вотан. — Ты меня не остановишь.

Он стоит прямо, с расправленными плечами и гордо вздёрнутым подбородком, будто не боится слов побратима. Но сжимает рукоять меча.

Вотан медленно заносит ногу для шага, и тут всё случается в один миг. Лодур в остервенении поднимает меч для удара и удивляется, когда лезвие входит в плоть, как ложка в лард. Он не должен был попасть. Он же плутовал, да и сам Вотан с лёгкостью избежал бы давно выученного удара брата по оружию. Но острое лезвие режет мясо мягко, без сопротивления — за отсветом клинка проступает из перезвона лицо Тиу. Тому не знаком любимый выпад Лодура, и отразить летящий клинок у него не выходит.

Ещё одно неверное движение, в котором Тиу пока не чувствует боли, только смотрит, не задело ли кого лихим ударом, и кровь бурной рекой бьёт из обмякшей руки. Он тут же срывает рубаху, коротко всхлипывает от боли.

Хель не говорит и уже не видит ничего, кроме Тиу, судорожно развязывает пояс и стряхивает с него суму с травами. Верными руками умелой целительницы туго перехватывает поясом выше ранения. Тиу сжимает зубы, но улыбается Вотану натужно. Тот хмуро глядит на него, но стоит недвижимо.

— И зачем ты полез? Без Великого Тиу уж бы не разобрались? — Лодур плюёт себе под ноги, стряхивает багровые капли с лезвия.

— Придержи своего бешеного, — шипит Хель Вотану. В ней столько злости, что она могла бы сейчас расщепить всех гостей одним лишь взглядом, но тот нужнее Тиу: кровь надо остановить любой ценой.

— Я ещё и кусаться умею, — щетинится Лодур.

Хель не отвлекается на него, глядит на чёткий разрез, в котором виднеется кость. Ниже плеча рука висит на куске кожи, и теперь у выточенного чернилами волка осталась только голова.

Главное, чтобы Тиу жил.

Наощупь она находит в своей суме только собранные у реки листья жгучей крапивы, прикладывает их к ране. Тиу накрывает её окровавленные ладони здоровой рукой. Пальцы его дрожат.

— Я сам виноват, полез в чужую склоку, гневись только на меня. Они и правда без меня бы порешили.

Хель поджимает губы, но смотреть в глаза Тиу не решается: а то взаправду простит всё. Она подхватывает его за талию, чтобы он опёрся на неё, и оборачивается к Вотану, который так и стоит словно безразличный идол.

— Многое бы отдала, чтобы сейчас вас троих скормить собакам! Но... — Она глядит на Тиу, который обмякает в её руках. Он в самом деле сам полез под меч, дурная голова. — Со старым засранцем только ты и сможешь сговориться, Вотан. А Фригга с Лодуром могут идти хоть в бездну и там целовать задницы великанам, но чтобы ноги вашей не было в моей одали.

Слова её грубы и резки, и все молчат, слушают её боль. Тиу тянет её за рукав, чтобы скорее вернуться к очагу — пальцы на здоровой руке уже занимает дрожь.

Фриггу и Лодура уводят хмурые хускарлы с серыми лицами и светлыми бородами, а Вотан остаётся ждать тут же, под надзором ещё одного, пока Хель закончит с рукой Тиу и вернётся его проводить.

Она приходит, когда солнце висит прямо над макушкой Вотана, скупо грея и слепя глаза. Хель смотрит на него и видит, отчего подёнки называют его одним из асов: он стоит, словно вырезанный из сердцевины Мирового Древа, и молчит, но в глазах его отражается вина.

Хель не может злиться на него за дурного Лодура, но за всю дорогу, что тянется до заката, не говорит ни слова. Ни на коротких остановках у ледяных ключей, ни на переправе у бурной реки, ни когда они наконец останавливаются у чёрного чрева пещеры, спрятанной среди исполинских корней ясеня.

Вотан кивает ей сухо и исчезает под чёрными сводами, где должны отыскаться ответы на все вопросы.

Мимир сидит в глубине глухих коридоров, у мутного озерца, из пучины которого исходит бледный зеленоватый свет. Мимир стар и слаб, шаги Вотана он различает не сразу, и, когда тот специально пинает булыжник, оказавшийся под ногами, старик оборачивается, поднимает на бывшего сына мутные, словно залитые молозивом, глаза.

— У меня есть ответы на твои вопросы, — говорит Мимир, будто их разговор уже длился какое-то время. — И я не хочу, но расскажу их тебе, потому что знаю, что ты о скалы лбом расшибёшься, лишь бы узнать. Я скажу тебе, но ты дашь клятву, что никогда не прибегнешь к этому.

Вотан понимает, что Мимир читает его как руны, высеченные на камне. Что он его ждал и знал, зачем он придёт.

— Если есть способ, то почему?

— Потому что есть вещи похуже смерти.

Сухой старик с историей мира, написанной тёмно-синими чернилами по его коже, на одному лишь ему знакомом языке, смотрит на Вотана почти хитро. По лицу не разобрать, что он думает, только отблески Источника гуляют по его впалым щекам.

— Клянёшься?

Вотан чувствует, как слова наливаются серебром, становятся тяжёлыми, падают под ноги, будто заколдованные.

— Клянусь.

Мимир качает головой.

— Этого мало, — он протягивает Вотану нож. По его лезвию кружатся в жестокой игре два волка. — Отдай Источнику свой правый глаз и клянись левым, что никогда не воспользуешься тем, что я тебе расскажу.

Вотан наполнен решимостью. За тысячи лет ему не приходилось сталкиваться с вещами хуже смерти, а сама смерть не казалась ему проблемой. Даже если Мимир проклянёт или отнимет силой у него второй глаз — Вотан родится с новым на следующем круге.

— Хорошо, — кивает он. Касается пальцем лезвия ножа. — Только нож у тебя туповат. Разрешишь поклясться своим?

— Ты, похоже, не понимаешь силы клятвы у этого озера, под этим небом, — говорит Мимир и заправляет свой нож за пояс.

Вотан делает шаг вперёд и видит, что зеленоватый свет в воде — не свечение самого Источника, а отражение бликов мечей, что носят валькирии. Вместо тускнеющего вечернего неба через дыру в потолке пещеры заглядывает глубокая ночь. В неба на Вотана и Мимира смотрят далёкие звёзды, а цветные всполохи подсвечивают их, отливают зёлёным и красным.

Когда Вотан заходил в пещеру, снаружи был поздний, но яркий вечер с малиновым закатом.

— Даже если я не знаю силы этого места, я могу представить твои. И буду держать слово из уважения лично к тебе.

Мимир не смотрит, как Вотан лишает себя глаза. От сводов пещеры отражаются чавкающие звуки и напряжённое дыхание. На зеленоватую гладь капает несколько чёрных капель.

Затем Вотан склоняется к воде, окунает в неё лицо и кулак, в котором заключён его глаз. Руку он разжимает под водой, и она проглатывает глазное яблоко с серым зрачком. Вотан поднимается, отрывает от плаща полоску ткани и подвязывает им рану.

Сама собой к Вотану приходит мысль, что уже двое заплатили за знание, что охраняет Мимир. Стоит ли оно того?

— Вселенная — это хаос, весь мир — бездна Гиннунгагап, — начинает Мимир, когда Вотан почти до конца примеряется с болью. — В ней нет порядка, но есть один страшный и нерушимый закон. Чтобы что-то родилось, другое должно умереть. Чтобы где-то пошёл дождь, тучи должны испить воды из океана. Чтобы ты был сыт, отдаст свою жизнь зверь.

В пещере стоит тишина — оба почти не дышат. Только с лица Вотана соскальзывает прямо в Источник Мудрости чёрная кровь.

— Первое, что я помню — безграничную силу, которая разливалась во мне. И кроме неё — ничего. И никого. Сотни лет я топтал землю, надеясь встретить такого, как я, но кругом было пусто. Тогда я вытянул половину своей силы и создал того, кто стал мне братом. Но и нам двоим не хватало дыхания, чтобы наполнить жизнью бескрайние земли. Мы стали вытягивать по ниточке из полотен собственных жизней, чтобы создавать нам братьев, сестёр, любимых и детей. И так мы вместе отдавали свои силы сотни, тысячи лет, пока рождались новые Столпы. Но однажды силы у нас закончились. И бездна потребовала плату за новые жизни, которую мы оба оказались не готовы покрыть. Перестали рождаться эфемеры. Теперь там, где умирал один Столп, появлялось два человека.

Тихий голос Мимира звучит под сводом пещеры подобно грому. Вотан хмурится, и кровь быстрым потоком рвётся из раны на его лице. Тогда Мимир по-отечески улыбается бывшему сыну, находит чарку и зачёрпывает воду из Источника. Проливает студёную воду на ткань, покрывающую опустевшую глазницу Вотана, что-то тихо шепчет на незнакомом гаркающем языке.

Боль утихает, кровь перестаёт литься потоком, но Вотан всё равно чувствует, как деревенеют его руки и ноги — не от слов ли, что продолжает говорить Мимир?

— Человек был чист, как горный ручей, не помнил ничего о себе из прошлых кругов, даже если носил на себе следы тех жизней, даже если его узнавали родные или враги. Это случилось всего сто лет назад, и, когда я встретил первого человека, я понял, что время Столпов ушло. И виноваты в этом только мы.

— Значит, правду говорят о тебе? — хрипло спрашивает Вотан. — Что ты тот самый Изначальный, который всем Столпам — плоть и кровь?

Мимир хмурится, будто сам никогда о таком не думал, запускает руку в свою бороду.

— Сказки искажают и додумывают правду. А я, выходит, не только изначальный, но и концевой.

Они молчат. Кровь на лице Вотана начинает жечь, и чёрное пятно от неё на поверхности Источника расползается. Будто вода пьёт и никак не может напиться, а клятва, Вотан чувствует, уже принесена. Уже действует.

— Я искал тебя, чтобы рассказать... Исида исчезла.

Мимир тяжело вздыхает, шепчет на грани слышимости: «Я знал», встаёт и начинает ходить по берегу Источника, ворочая босыми ногами камни. Ступни уже кровят, но Мимир не замечает, красит булыжники в чёрный.

— Но мы вернули Нефтиду. Там, у Хель... Она была одна в двух телах, и мы убили одно. Она вернулась целой.

— Я уже видел такое, — говорит Мимир. — Но Нефтиде или очень, очень сильно повезло, или её преследует кошмарная неудача. Трудно подумать, что пережила девочка в двух телах, когда и как нашла второе...

— Мимир, — Вотан хватает его за угол плаща. Мимир смотрит на него, но в мраке трудно увидеть, есть ли слёзы на его глазах, или долгий век обуглил его сердце, оставил лишь старческую скорлупу.

— Есть способ её вернуть? Остановить смерть Столпов?

Мимир отворачивается, долго смотрит на сияние неба.

Он будто решает, говорить ли Вотану правду. Но цена уже уплачена, а слова не повернуть вспять.

— Да, — наконец отвечает он.

Вотан выходит из пещеры к утру, опустошённый и уставший. Фригга и Лодур уже ждут его у самого выхода, прячутся от влажного тумана за ярким костром. Фригга охает, хлопочет над раной Вотана, достаёт какие-то травы и мази, которыми успела запастись в одали Хель.

На плечи Лодура тяжестью мира ложится вина — не остановил, не смог. Он видит, что куда глубже Вотана ранили слова, которые сказал ему Мимир там, во тьме, у вонючей цветущей лужи, которую почему-то кличат Источником Знаний. Он долго стоит и вглядывается в темноту.

Теперь тайнами Столпов владеют трое.

17. Осколок зеркала

Сначала Олегу показалось, что из чужих воспоминаний где-то в чёрном перегоне между двумя чёрт знает какими станциями его выдернул он сам — голова невольно опрокинулась на грудь, и на мгновение почудилось, что рюкзак, который он сжимал в руках, куда-то пропал. Но стоило Олегу прийти в себя, он тут же понял, что на самом деле вернуло его в ревущий вагон поезда из закоулков памяти.

Осязаемо тяжёлый взгляд.

Олег не испугался, хотя стоило бы: его всё ещё могли настигнуть те люди из «Щелкунчика», которые гнали его по улицам, пока ему не удалось затеряться в узких переулках с одинаковыми названиями, затем дворами пробраться до ближайшего метро и сбежать по эскалатору.

Он не знал, что им было нужно, только понимал: нельзя, чтобы лекарство для Коли и Лены оказалось у них. Нельзя, чтобы его с ним поймали, нельзя впутываться в дела ХэльМеда — иначе остатки его семьи рассыпятся, как карточный домик на цветные картонки.

Но сейчас даже это стало незначительным, важен был только взгляд, который он не мог узнать и одновременно отличил бы среди сотен, тот, что он видел в стеклянных витринах, на дне кружек и в черноте погасших экранов.

Всё было как тогда, в самом начале, когда его впервые настиг Сет, но совсем по-другому.

Через пару карих глаз напротив, сквозь года и с чужого лица на Олега смотрел он сам.

Обладатель этих глаз, то ли увешанный цепочками и забитый татуировками изящный парень, то ли нескладная угловатая девушка, взмахом головы откинул коротко остриженные волосы назад, чтобы они не лезли в лицо, и одним плавным, почти кошачьим движением, перетёк со своего места напротив на свободное сиденье рядом с Олегом.

Они снова взглянули друг на друга — вблизи Олег заметил, что правый глаз у этого человека немного косит, и сразу понял, что не ошибся. Что не важно, кто этот человек, какого он пола и откуда. Это — его собственная вырванная плоть, шмат истерзанного духа, годичные кольца на его коже, недостающие кусочки пазла в его памяти.

Слова были не нужны, они коротко кивнули друг другу, вышли на следующей станции, остановились, глядя друг на друга в зудящем свете вестибюля метро.

— Геля, — сказал незнакомец и оказался незнакомкой, широкоплечей и высокой.

— Олег, — зеркальным шёпотом отозвался он и почувствовал, что сам — лишь эхо, отражение сказанных в пустоту слов, многократно повторённых проказливым временем.

— Я так рада, что тебя нашла, — сказала она и сделала шаг навстречу, раскинула руки с длинными узловатыми пальцами и сомкнула их на спине Олега.

Он почувствовал, что Сотый была права. Что Олег всегда был только пополам, разделённый по линеечке, взвешенный до последнего грамма, разлитый по двум чашам с точностью до миллилитра.

Он смотрел в чужое лицо и видел в нём то, что забыл о том себе, которым он был раньше.

Но где же тогда граница между ними?

Второго упустили — самый быстрый из ребят Келлера потом метался, кричал, что тот просто исчез: только что был перед ним, и вот словно рассыпался в дорожную пыль прямо посреди перекрёстка.

Так не бывает.

Так не бывает, чтобы человек исчезал посреди улицы, становился невидимым или телепортировался. Так не бывает для его людей, но Келлер уже точно знал, что бывает по-всякому.

Азиата угомонили, грубо и больно, но чтобы не осталось синяков — глава ВОЛКа находился уже на грани, но всё ещё не готов был её пересечь. И теперь, сидя в просыревшей бетонной комнате, он раздумывал, как бы ухватить подвернувшуюся ему возможность за хвост, да так, чтобы намотать этот хвост на руку, как канат, и по нему забраться повыше, оглядеться оттуда, понять наконец, что же творится в этом, к несчастью, не позабытом всеми богами городе.

Келлер сцепил руки в замок, вонзил ногти в костяшки собственных рук и смотрел на то, как азиат медленно и мучительно приходит в себя, словно раскапывая цветные черепки своей последней личины из вязкой, размокшей земли. Пока тот, кого на бумаге звали Сертай Ирбаев, что, учитывая его природу, не имело никакого значения, занимался этими археологическими изысканиями, у Келлера оставалось время подумать, как говорить с ним.

То, что мальчишка — Столп, было для Германа очевидно. У Сертая, наверное, это только на лбу не было написано: искреннее безразличие к жизни, изворотливость и умение в миг становиться другим человеком, не тем, что он был секунду назад. Такое сочетание Келлер встречал только у бессмертных.

Столпом был и второй, который исчез и ухватил с собой единственный огонёк надежды. Единственную вещественную зацепку, обнаруженную Келлером за последние пару месяцев с момента, как он начал подозревать, что с Калипсо что-то не так. И Столпом этот доморощенный Прометей был необычным, раз уж древняя и властная Виолетта позволяла себе ластиться с ним да хватать его за руки.

Сертай открыл глаза, поднял голову и глянул на Германа нагло и прямо своими странными золотистыми глазами, будто совсем не осознавая расстановку сил. Келлер подумал, что Столпы вечно недооценивают подёнок, смотрят на них, как на малых детей, копошащихся в песочнице, пекущих куличи из воды грязи, расплачивающихся за них кленовыми листьями. Все Столпы, которых встречал Келлер, были такими, даже Валентин Дров, сдавший Герману свою то ли дочь, то ли сестру, то ли любовницу, как будто просто из насмешки, как будто ожидая представления, желая увидеть, как Келлер не сможет с ней справиться.

Келлер дёрнул головой: несправедливо даже думать так про Валентина, который успел стать ему если не другом, то точно хорошим приятелем, сейчас, когда он не может ответить. Вернётся, тогда и договорят о том, о чём не смогли и не успели.

Если вернётся. Виолетта почему-то была уверена, что нет, и теперь неизбежное наконец набежало на них: Валентин умер. И случится одно из двух. Или она слетит с катушек, забудет об осторожности и совершит ошибку, или она продолжит с хирургической точностью вскрывать этот нарыв, пока не достанет скальпелем до полости, пока вонючий зелёный гной не брызнет наружу, а для половины подёнок не настанет конец их короткого дня жизни.

— И чё, долго мы тут будем сидеть, как два идиота? — прохрипел Сертай.

Келлер взглянул на него строго, сжав губы в тонкую полоску, но из кресла, в котором сидел, не поднялся.

— Пытки, экзекуции всякие, вырывание ногтей будет? Или только после заката, как положено упырям?

— А по-другому, ты, Сертай Ирбаев, говорить не умеешь?

— Умею, — Сертай по очереди дёрнул плечами. Руки были скованы наручниками за спинкой стула, на котором он сидел. — Но, знаешь, богатый опыт. Когда очухиваешься связанным в тёмном подвале, обычно дело кончается не чаепитием.

— Тебя не тронут, — Келлер встал с кресла и зашёл Сертаю за спину. — Больше не тронут.

Щёлк, и Сертай небрежно задёргал кистями рук, чтобы сбросить с них онемение. Мышцы в плечах и спине хором застонали.

Келлер вернулся на своё место напротив и посмотрел морщущемуся Столпу прямо в глаза. Он наглый, но Герман умеет быть наглее. С ним надо играть в его словесную чехарду, и хоть Герман больше любит порядок, с неразберихой он как-нибудь разберётся.

— Мы поговорим, ты скажешь мне что можешь, и я тебя отпущу — ты выйдешь отсюда и будешь делать... — Келлер нахмурился, продолжил уже почти раздражённо. — Was auch immer du da machst, дальше.

— И никаких угроз даже? — Сертай в самом деле удивился, даже забыл про боль. — Измельчал нынче волк, будто бы дворовая собака. Брехает, но не кусает.

— Зачем ты пришёл в «Щелкунчик»? Что за дела у вас с Виолеттой?

Сертай наклонил голову, будто взгрустнул, что Келлер не среагировал на провокацию, но очень быстро на лице его загорелась хитрая ухмылка.

— Да много всяких. У нас, знаешь, многовековая вражда, если можно так сказать.

А вот это может быть полезно. Но только если он поймёт, что Герман тоже не идиот.

— Как мне к тебе обращаться, Столп?

На лице Сертая мелькнуло удивление, он подался вперёд, подпёр голову ладонями:

— Так-так-так, и кто же тебе проболтался?

— Он уже умер.

— Дело поправимое, — отмахнулся Столп. — Зови меня Лодур.

Лодур встал со стула и сладко потянулся под пристальным взглядом Келлера.

— Лодур? — переспросил он.

Ирбаев ухмыльнулся и опустился обратно на стул, но в куда более развзязной позе, закинув ногу на ногу и покачивая кожаным носком берца.

— Ты ведь немец, да? Мне показалось забавным представиться тебе этим именем. Я правда на него когда-то отзывался.

Келлер смотрел на кожаный носок, дёргающийся вверх и вниз. Это помогало ему оставаться в мире вещей и не пересекать его границу — границу между здравым смыслом и хаотичным миром безалаберных бессмертных.

Валентин никогда не говорил ему, как его звали в прошлых жизнях.

— Забавно, — сухо произнёс Герман. — Но я не язычник.

— Все вы так говорите, пока не встретите бога, — Лодур засмеялся гаркающим, гиеньим смехом.

Или он сумасшедший, или Келлер случайно схватил того, кто ему не по зубам. Лодур — серьёзно? Стоило таких сил его изловить, а в руках у Келлера оказался сам бог обмана и интриг.

Какой толк у него вообще что-то спрашивать?

Келлер не добьётся от Лодура ничего стоящего. А ради этого ему пришлось превысить полномочия, установить незаконную слежку, похитить человека, пойти на сделку с собственной совестью и сделать то, о чём бы никогда не рассказал Ивонн.

— А Виолетту твою оставили в веках богиней мёртвых, — вдруг сказал Лодур. Герман поднял на него взгляд: древний трикстер сидел так же развязно, но лицо его было каменно-серьёзным. — Хель. Правда, она раньше больше лечила, калечить, видимо, придумала недавно.

— Мне всё равно, как вас звали. Скажи мне, как её остановить сейчас.

Лодур поднёс палец к губам, возвёл глаза к потолку, будто правда задумался. Потом фыркнул чему-то своему и наконец заговорил:

— Ты, наверное, сидишь, жалеешь, что меня поймал, а не того, кто с ней говорил. Но, — Лодур уставился в глаза Келлера нахально, почти властно. — Но что, если я тебе скажу, что я — как раз тот, кто тебе нужен? Единственный на всём белом свете, кто сможет дать событиям правильный ход?

Герман в сказки не верил, даже когда был совсем маленьким. Не верил ни в святого Николая, ни в Крампуса, ни в гномов. И то, что говорил этот человек, представившийся именем бога обмана, звучало именно как сказка.

— А что есть правильный ход? — спросил Келлер. Судя по улыбке Лодура, ему этот вопрос понравился. Ответа он не дал.

Инструкция была простая и оттого невообразимая: большую часть времени Келлеру вообще ничего не нужно было делать. А когда придёт его черёд выйти на сцену, он лишь вовремя протянет руку и откроет верную дверь. Лакей — ни больше ни меньше.

Разве так должен действовать лидер Вневедомственной Охраны Личностей и Корпораций, когда глава Медицинского Холдинга заражает город неизвестной болезнью? Разве он должен сидеть за кулисами, наблюдать, как город засыпает, и ждать хода другого?

— Пока ждёшь, ты можешь поступать как знаешь. Но, когда он придёт к тебе, будь готов.

— А если я до этого решу проблему своими способами?

Лодур посмотрел на него внимательно, не отрывая глаз, поднялся со стула, почти навис над сидящим Келлером:

— Попробуй.

А есть ли у Германа выбор? И был ли когда-то, или всю его жизнь срежиссировали вездесущие бессмертные?

— Начальник, — Сертай повернулся уже на пороге, посмотрел на главу ВОЛКа так серьёзно, как не смотрел ещё ни разу. — Только не трогай Кайсара. Он вообще ни при чём.

Рюкзак обжигал плечи и спину так, что всё, абсолютно всё, могло сейчас подождать — сначала нужно отдать лекарство Коле.

Геля шла за ним и не просила ответов, смотрела по сторонам и выглядывала в окно на каждой станции, чтобы увидеть вестибюль. Когда они шагнули из вагона прямиком в античный музей, с тёмными стеклянными колоннами с замирающими бликами в прозрачных завитках и тяжёлыми золотыми канделябрами на сводчатом потолке, она остановилась, задрала голову наверх, разинув рот. Олег заметил, что она отстала, только на лестнице, вернулся, ухватил её за плечо и повёл за собой.

— Ты приезжая? — спросил на ходу, когда они уже петляли дворами под небом цвета мутного тёмного стекла, из которого были сделаны колонны на станции метро.

— Да, — отозвалась Геля, мотнув головой, пытаясь убрать чёлку, лезущую в глаза. — Я... Мы были здесь году в двадцатом, тогда ещё метро не построили.

Олегу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что она сказала.

— Не две тысячи же, да?

Геля нагнала его, глянула на него справа, косящим глазом, сказала:

— Тысяча семьсот двадцатом.

Олег посмотрел на неё так, что Геля сразу поняла: она помнит куда больше его. Но спрашивать он ничего не стал, решил: с проблемами будет справляться по мере поступления.

Знать бы ещё, в порядке ли Сет.

У обшарпанной парадной, которая никак не вязалась с роскошью вестибюля метро, Олег пошарил по карманам, и тогда вспомнил, что телефон ещё утром был благополучно забыт дома.

Какое-то время Олег задумчиво шагал из стороны в сторону, пока у Гели не затроило в глазах, и она не спросила:

— Как звать?

— Кого? — Олег остановился.

— Кого зовём?

— Колю.

— Номер его помнишь?

Олег покачал головой. Геля коротко кивнула, набрала в лёгкие воздуха и заорала неожиданно громко:

— КОЛЯ!

Олег удивился, но виду не подал: вгляделся в тёмный прямоугольник окна Коли — выглянет ли?

Не выглянул.

— КОЛЯ!!! — Закричали уже хором.

В окне не первом этаже показалось старческое лицо, шумно открылась створка. Усатый дедушка с расчерченным морщинами на поле для «Морского боя» лицом выдохнул на улицу сигаретный дым и хрипло спросил:

— Чаво орёте?

— Откройте нам подъезд, пожалуйста. Нам к другу очень надо попасть.

— Ещё я дверь буду всяким проходимцам открывать!

— Свои проходимцы, не всякие, — серьёзно парировала Геля и спросила уже у Олега, почти шёпотом:

— Какая квартира?

— Сорок шестая...

— Мы к Коле из сорок шестой, — заявила Геля старику. — Пустите, дяденька, а. Там наш друг.

Дедушка прищурился, собрав всё поле для морского боя вокруг переносицы, хмыкнул, выдохнул дым.

— Ты Горский-младший, что ли? — спросил он Олега, вглядываясь в шрам. — Вымахал, я тебя сначала не признал.

Олег поджал губы, медленно кивнул.

Дедушка надрывно прокашлялся, было слышно, как в горле его что-то забулькало, сорвалось. Он махнул рукой Олегу, встал и скрылся за кружевной тюлью.

Минуту спустя он толкнул вперёд скрипучую дверь парадной и пустил Олега с Гелей внутрь, проводив незнакомку странным взглядом. Затем дедушка поднялся с ними на колин этаж и дождался, когда после визгливого звонка на пороге не покажется сам хозяин.

Коля, осунувшийся и побледневший, протянул Олегу руку, и пожатие оказалось слабым, каким-то безвольным. За их спинами Геля выразительно прочистила горло:

— Спасибо, что проводили.

В явном недовольстве дедушка отвесил Геле ещё один, более странный взгляд, будто она его только что ограбила, и зашаркал вниз по общей лестнице.

Олег наконец снял с плеч обжигающий рюкзак.

— Держи. Там на вас двоих, и ещё запасные. Забирай все, мне не нужно. В переднем кармане визитка, по этому номеру позвонишь, когда будешь у кордона, скажешь, что ты от... — Олег замолчал, и Коля поднял на него тусклые глаза, заглянул в лицо, ожидая продолжения.

— Что ты от Вотана, — закончил Олег. Коля кивнул, не стал задавать вопросов, они у него и не появились — он был слишком измучен, чтобы раздумывать о том, что могут значить эти тайные пароли.

Геля слушала их разговор, опустив глаза в пол, глядела на маленькие пузырьки бетона, которые напоминали ей пористый шоколад.

Ей было слишком понятно, что чувствуешь, когда срастаешься памятью и умом с тем, кем уже не являешься. Его мысли вытравляют твои как расплодившихся тараканов, ты вдруг обжигаешь едким дымом горло, хотя никогда не курила, что-то тянет тебя вон из родного города на другой конец страны, а перед глазами будто на компасе вертится стрелка, указывающая — сюда, потом туда, ещё чуть-чуть пройти, нагнать, застать, отыскать.

Как больно пытаться выдирать из себя того, кем уже не являешься, как долго заживают раны и кровоточат корки. Как сдаешься в этой нескончаемой борьбе, устаёшь от пытки, чувствуешь — Одноглазый так тоскует по второй половине себя, словно, если она найдётся, он снова сможет стать целым, из двух человек сделать одного, наконец-то вернуться.

И вот, она нашла Олега, потерянного и нервного, но пытающегося как-то помочь другу, и что теперь?

— А ты — та самая Нелли, да? — Коля тускло улыбнулся, но будто был правда рад повстречать эту девушку.

— Нет, — почти хором ответили Олег и Геля.

— Это Геля, с работы, — почему-то чувствуя себя неловко, добавил Олег.

Коля кивнул его словам, снова обратился к другу:

— Я прямо сейчас и поеду.

— Ты будешь ждать, пока она проснётся, там? — спросил Олег, глядя на бесцветного теперь не только своим альбинизмом, но и движениями, интонациями, глазами Колю. Будто пытаясь запомнить его получше.

Коля поморщился, скрестил руки на груди:

— Придётся.

— Она будет в порядке, ты же знаешь её.

Улыбка — но тоже слабая, без радости.

— Знаю. Надо только к ней продраться.

— Вы... — у Олега перехватило дыхание, он сжал руки в кулаки. — Вы же вернётесь?

Коля поджал губы, покачал головой:

— Может быть, если... эта дрянь закончится.

— Понятно, — Олег ещё не слышал у себя такой интонации, будто Коля заразил его своей бесцветностью, и он в миг перегорел. — Тогда напиши мне, когда доберёшься.

Договаривал уже, поворачиваясь на носках, небрежно махнул рукой, бросил бетонным стенам обшарпанной парадной гулкое «пока».

Если бы он мог, он бы поехал сейчас к Нелли. Но он не мог, поэтому пришлось давиться горькой слюной, которая комом вставала в горле, думать о том, что сейчас, именно сейчас, он был бы не против, поглоти его голову Одноглазый, сухой и остылый, поселись он там, и ни останься от корабля Олега ни единой старой доски.

Что даже если он будет пытаться отстроить что-то на обломках былого, даже из этих идиотских досок, оно снова непременно обрушится, будет снесено новой волной, утянуто шквальным ветром.

Всё бесполезно. Он сам не может помочь себе, не то, что другим.

Олег не следил, шла ли за ним Геля, он вообще забыл про неё, брёл вперёд, доверившись лишь памяти ног, с её помощью выйдя на нужной станции метро, забежав за кем-то в смутно знакомую парадную и поднявшись по привычному числу лестничных пролётов.

И только тут пришёл в сознание, увидел, что на лестнице рядом с его дверью сидел, скрестив ноги, взъерошенный, помятый юноша, глаза которого мерцали в полумраке золотом.

Олег протянул ему руку, и Сет взглянул на неё как-то странно, ухмыльнулся острым уголком рта, ухватился за ладонь, рывком поднялся на ноги. Олег не стал расцеплять их рук, задержал ладони сцепленными чуть дольше, чем стоило, изо рта вылетело:

— Я рад, что ты в порядке.

Сет уже распахнул рот, чтобы выдать что-нибудь в ответ, но заметил за спиной Олега девушку с косящим правым глазом.

Она стояла, как искажённое отражение Олега, позади него, как оптическая иллюзия, которую замечаешь боковым зрением.

Она была недостающим осколком.