Главы 14-15

14. Целые и половины

Красно-белая заводская труба упиралась в низкое, грязное, как вода в стаканчике из-под акварели, небо, и, словно только на ней держался комок дождевых туч, чтобы вместе с дождём не рухнуть на голову. От мрачной хмури отражались вскрики людей и красно-синие проблески.

Олег смотрел на эту трубу, почти забыв, что ждал зелёного сигнала светофора. Смысла у этого всё равно было немного: движение на всей улице парализовало. На широкий проспект высыпали люди, побросали мигающие «аварийками» машины, перегородили трассу усталому троллейбусу. Что-то нескладно пытались кричать в окна серого здания с близоруким мраком за окнами. За этим рассеянно наблюдало несколько волчьих офицеров, раскуривая толстые сигаретки с таким крепким дымом, что от него из глаз брызгали слёзы. Пока не доходило до драк и погромов, волки могли только беспокойно наблюдать и плеваться под ноги.

Наконец моргнул светофор, и в круглом окошке суетливо засеменил ножками маленький зелёный пешеход. Олег, протискиваясь между людьми, случайно встретился взглядом с усталыми глазами вкрученного годами в землю старичка. Он ничего не кричал, только печально смотрел на табличку у дверей.

Кольнула мысль: кусочек сердца этого старика тоже может никогда не проснуться, оказаться в палате под жёлтой дрожащей лампой. И это если повезёт, если хватит места и найдутся знакомства, иначе — матрас, брошенный посреди больничного коридора, и тихое, невидимое замирание.

А вот Олегу везение свалилось на голову, просто так. Спасительница из прошлой жизни сама протянула руку с лекарством, пока недоступным большинству, желая ли великодушно спасти или справедливо заплатить по каким-то старым счетам — неважно. Разве это честно? Разве нет кого-то, кто заслужил этой щедрости больше Олега?

Он спешно завернул за угол от старичка и этих мыслей, чтобы пройти маленькими кварталами и случайно не вляпаться в неприятности. Времени было достаточно: он учёл, что придётся покружить по центру, обходя Спящие дома, красно-белые ленты-волчатники и протестующих.

Дворами и переулками по следам Олега текла чёрная тень. Её обладатель молчал, держался в десятке шагов позади и не выдавал себя ничем, кроме этого жуткого взгляда. Олег ощущал, как он елозит по спине и затылку, заставляя пудовые мысли металлическими шариками перекатываться в черепушке.

Как бы Олегу хотелось, чтобы все вздорные голоса в голове заткнулись хотя бы на час.

— И долго ты, — не выдержал, всё же обернулся во мраке одной из арок, — будешь меня преследовать?

Тень сделала ещё один шаг, чтобы выступить под рыжий фонарь, и остановилась. Сет осклабился:

— Так это ты меня звал.

— До того... — Олег споткнулся о слова, нервно протёр лицо ладонью. — Как ты попытался убить моего брата.

— И что же теперь переменилось? К тебе перестали возвращаться воспоминания?

— Да причём тут это...

— Притом, — резко оборвал его Сет, — что ты вспоминаешь уже наяву. И я должен быть рядом, когда ты вернёшься целиком.

От бессилия Олегу захотелось кричать, но оставалось только сжимать кулаки.

Разве существуют в природе такие слова, которые могут хоть в чём-то переубедить Сета? В праве ли Олег гнать его от себя, когда он впервые, может быть, за последний век, прям перед ним, как линия горизонта? Сможет ли он отказать тому, кто искал своего побратима триста лет, и уж точно заслужил хотя бы пожать ему руку?

Да и хочет ли вообще Олег избавляться от Сета?

— А когда... — Олег осёкся, подумав о только что сказанном и почему-то пугающем слове. «Целиком». — Если я вспомню, то это всё ещё останусь я? Или будет кто-то другой?

— Это уже ты.

Точно, для него это именно так. Олег невольно вернулся к воспоминаниям Вотана, в которых застыл последний взгляд Эмблы. Напуганный, измученный, воспалённый и усталый.

Сколько таких половин убили Столпы, пытаясь вернуть сознания близких? Считали ли подобные «объединения» убийствами вообще, и почему так чудно́ устроен этот бессмертный мир?

— Фух, догнала, — скрип несмазанных дверных петель, а не голос. — Олег Олегыч, я так рада вас видеть!

Уже розовая, а не голубая копна волос собрана в хвост, который подпрыгнул, когда художница Марина подскочила к Олегу с широкой, искренней улыбкой.

Олег медленно кивнул ей, соображая, что издательство, из которого его уволили несколько дней назад, и правда совсем близко — может быть, в минутах трёх пешком. Но присутствие Марины тут всё равно почему-то ощущалось слишком странно, будто она была призраком из прошлой жизни.

Марина не ждала, пока Олег разберётся в себе, а сразу затрещала:

— Хотела вам позвонить сегодня, новостями поделиться, но почему-то всё никак было не собраться, — неловкий смешок, отведённые в сторону глаза. Там, в этой стороне, Марина, наконец и заметила Сета. Всполошилась:

— Ой, здрасьте. Извините, я вас перебила, наверное?

— Да нет, — лениво протянул Сет. — Мы так, всего лишь обсуждали наше воссоединение.

— Вы... что? — Марина перевела растерянный взгляд с Сета на Олега и тут же побагровела.

— Какой чёрт тебя покусал? — возмутился Олег и принялся объяснять уже Марине:

— Это Сет... Сертай. Мой... старый друг.

— Друг. Очень старый, — серьёзно подтвердил Сет.

По смятению на лице Марины Олег понял, что сделал своим объяснением только хуже, и сменил тему:

— Ты зачем-то хотела мне звонить?

— Да! — она энергично закивала головой. — Лев Иванович наконец выбрал концовку для Кванта!

— Ага, — рассеянно промычал Олег, бросая в невозмутимого Сета выразительные взгляды. — И что там?

Марина ещё раз обернулась на незнакомца, возраст которого определить было решительно невозможно, и грустно улыбнулась Олегу:

— Он всё-таки пожертвовал собой. Прошёл через пространство и время, чтобы остановить Тенет.

Олег кивнул и задумался, резко став таким же мрачным, как небо над головами.

Пожертвовал собой. Вполне в духе непогрешимого Кванта с синдромом спасателя.

— Понимаете, — продолжила Марина. — Просто так можно не ставить точку в истории, а развивать её. Выпустить второй сезон, раз уж Квант так полюбился читателям. И только поэтому все в редакции согласились на такой конец.

— И кто же будет писать этот второй сезон? — спросил Олег. Получилось более ядовито, чем звучало в его голове — всё же дал слабину. Заревновал несуществующего персонажа к чужим рукам, пожалел, что оставил его историю на истязание коммерческими продолжениями. А мог бы всё ещё работать там, сам решить судьбу Кванта и слушать старательное сопение принтеров каждую среду. Нужно было всего лишь писать дальше. Неужели так сложно?

— Я бы хотела, чтобы вы вернулись, — Марина снова не смогла смотреть прямо на Олега, отвела глаза. И наткнулась на Сета, который стоял в паре метров от них, явно грея уши и со скукой разглядывая трещины на асфальте.

— Без... тебя всё не то какое-то.

Олег медленно выдохнул. Тут уже было не отступиться и не сбежать, не сделать вид, что он ничего не понял.

— Марина... — только успел выдавить Олег, как Сет оказался возле него и схватил под локоть:

— И не стыдно, при живом-то мне?!

Без надрыва, напротив, с хитрой ленцой, блестящей в жёлтых глазах.

— Слушай, милочка, — выдал Сет, пока Олег задыхался от возмущения. — Если бы тебе правда без Олегушки не дышалось, поняла бы уже, что занят он. Есть у него зазноба, спящая красавица. И пока она пытается не сдохнуть, а я честь его блюдю, ты тут клинья к нему подбиваешь. Разве красиво это?

Олег ткнул Сета локтём в бок, и тот комично сложился пополам, делая вид, что ему ужасно больно. Проклял его мысленно, обозвал сволочью и только тут понял, что Сет даже и не наврал. Сказал не так, как следовало бы, и не так, как принято общаться с нормальными людьми, но правду же.

Тряхнул головой, запустил пальцы в растрепавшиеся волосы, и резинка, которая из последних сил держала их в хвосте, соскользнула к ногам. Растерянная Марина тут же потянулась её поднять, попытался сделать это и Олег. Не рассчитал манёвр, и они неловко столкнулись головами, ухватились за них и хором ойкнули. Напряжение как-то спало, оба даже заулыбались, пока несчастную резинку подобрал Сет.

— Это правда? — спросила Марина, явно зная: правда. В её глазах можно было разглядеть, как обрушиваются выдуманные ею мечты о выдуманном ею Олеге.

— Всё, кроме блюдения чести.

В голове несколько раз отразилось потом: «Мне жаль». Олегу тоже было жаль, что он повторил её фразу, вложил в неё совсем другой смысл: не «пусть она выздоровеет», как имела в виду Марина, а «ты совсем меня не знаешь». Малодушно получилось: разве имело это значение для самой Марины, которая втрескалась по уши в какого-то самозванца, который ходил походкой и говорил голосом Олега? Разве могло бы её это убедить или утешить?

— Жалко получилось, да? — зачем-то спросил у Сета, который шёл рядом с ним вровень по узкой гранитной набережной. Шёл тараном, не уступая дороги другим и веселясь, когда очередной утонувший в мыслях пешеход чуть не спрыгивал с испугу в реку, стоило Сету стукнуться о него плечом.

— Смотря что ты имеешь в виду. Она вот определённо была жалкой.

Олег вздохнул:

— Лучше бы не спрашивал.

Проскользил взглядом по строгим профилям гранитных же сфинксов, глядящих друг на друга. Рыжий бок гаснущего осеннего солнца бросал на них строгие жёсткие тени и делал их андрогинные лица смутно знакомыми. Олегу стало жутко от этого, и, чтобы разбавить молчание, он всё же задал вопрос, который не давал ему покоя весь день:

— Ты же любил. Нефтиду. Ты знаешь, каково это. Но почему так беспощаден к чувствам других?

Сет не улыбнулся, даже наоборот нахмурился. На его гладком лице проступили морщинки, и сильнее обычного бросилась в глаза его юность.

— Знаешь легенду о Нефтиде? Наверное, это единственная правда, которая дошла до сегодняшнего дня почти не исковерканной.

— Не уверен, — осторожно ответил Олег. Одно дело — вполглаза читать мифы в книжках для детей, другое — пересказывать их самому участнику событий.

Сет хмыкнул, будто сейчас улыбнётся, но остался так же убийственно серьёзен.

— Говорят, она наставила мужу рога с Осирисом — с супругом не получалось забеременеть. А потом от кого-то из них она всё-таки понесла. И выбросила родившегося у неё младенца в камыши.

— Это правда?

— Кто ж теперь знает? Но думаю, — солнце отразилось глазах Сета, и они стали холодно-жёлтыми, как раскалённые пески, — этого хватит, чтобы разочароваться во всяких нежных чувствах.

— Тебя один раз предали, и ты... — не договорил. На язык просилось «закрыл своё сердце», но пошло и неуместно это звучало по отношению к древнему ершистому балагуру.

— А я не идиот, мне одного раза хватило.

До самой зелёной двери бара Енисея шли молча. Олега подмывало уточнить, не Анубисом ли звали того ребёнка, но даже тысячи лет спустя это казалось каким-то бестактным. Да и разве ответил бы Сет на этот вопрос чем-то, кроме сарказма?

Зелёная дверь нашлась без проблем, словно ждала их. Олег потянул её на себя и прямо на пороге встретился взглядами с Колей. Он сидел на их обычном месте, перекатывая между ладонями бутылку пива. Он никогда не любил пиво. Лены рядом с ним не было.

Это сразу же насторожило Олега, и он, увидев, что Сет уже устроился за барной стойкой, беседуя с Енисеем так, будто они знали друг друга не первый десяток лет, зашагал в сторону Коли. Опустился за скрипучий стол напротив него, и друг, затравленно глянув на Сета, без приветствий спросил:

— А это кто?

— Сын... маминой подруги, — вырвалось само. Обманывать старого друга в том, что они с Сетом знакомы давно, Олегу не хотелось. Говорить правду о том, что они знакомы слишком давно — тем более.

— Издеваешься? — спросил Коля обиженно, будто позабыв о своих тревогах. Проступил из-под комка нервов обычный, не шарящий в карманах в поисках слов Коля.

— Нет, я сегодня в няньках.

— У твоей матери есть подруги?

Их не было. Когда бы?

— Извини, — Коля быстро понял, что ляпнул. — Я вообще не за этим тебя позвал. Плохие новости.

Олег мог догадаться, что за новости. Если бы он верил в какого-нибудь бога, да хоть в самого Всеотца, то сейчас бы лоб расшиб в поклонах, лишь бы оказаться неправым.

— Нас не выпустили.

— И... Почему ты не позвонил, а позвал меня сюда?

— Слушай, — оборвал Коля. — На выездах стоят хэльмедовцы и волки, по разные стороны дорог. Хэльмедовцы берут анализы. Слюну. И говорят волкам результаты. Ленку из города выпустили, меня нет. Я обещал её догнать. Это было вчера.

Коля взял бутылку запрокинул её содержимое в себя, жадно глотая, будто у него резко пересохло во рту. Закончил, утёр рот ладонью и продолжил:

— Получается, по логике, я должен быть болен, а она здорова, так?

Олег молча смотрел на друга, пока не понимая, что отвечать.

— ТАК? — громко переспросил Коля. Енисей и Сет за стойкой обернулись к ним. Олег растерянно пожал плечами и снова обратился к Коле. Только теперь он разглядел, как за эти пару дней осунулся друг. Из него с тем анализом будто силой выбрали половину всего существа.

Коля пригнулся ближе к столу и зашептал:

— Иначе бы её тут оставили, а меня отпустили. Но она с вечера не выходит на связь. — Коля выудил из кармана смартфон, несколько раз тапнул по экрану. Показал Олегу экран с графиком сна. На нём прямая стартовала ещё вчера в восемь вечера и тянулась тревожной линией до сих пор.

— Это ленкин сон. У неё почему-то всегда лагало это приложение, поэтому мы привязали её часы к моему телефону. Она спит. Уже почти двадцать два часа. Ты это видишь?

— Вижу.

— Но она же должна была быть здорова! Вчера в два часа дня она была здорова, а я — болен.

— Может, ваши мазки перепу...

— Херня, — отрезал Коля. — Она сейчас лежит одна в какой-то придорожной гостинице, где уже перетрогала ручки дверей и стойку администратора, оставила везде вирус. Это сделали специально.

Олег внимательно вгляделся в лицо друга. Он выглядел безумным, взъерошенным. Будто не спал всю ночь, а только глядел на этот график сна.

— Ты же понимаешь, что это... — Коля воровато огляделся по сторонам, и только когда он снова посмотрел на Олега, тот увидел, как маслянисто мерцают в полутьме глаза друга. — Что это все ХэльМед и крышует?

— Ты себя слышишь? — вздохнул Олег.

Не могло такого быть. Виолетта сама из ХэльМеда, и она обещала помочь. Холдинг старался спасти весь город и не выпустить заразу за его пределы. Никому не нужно было больше смертей. Никто не хотел эпидемии.

— Веришь мне или нет, неважно. Но я тебя позвал, чтобы просить помощи у твоего отца. Он же не последняя шишка там, да?

Коля опустил глаза, и, когда он снова поднял их на Олега, место шумной решительности заняла мольба:

— Я не буду никому мешать и никуда влезать. Просто хочу к Ленке.

Даже если Коля за минувшую ночь и правда успел выжить из ума, в одном он был прав: нужно помочь Лене, и как можно скорее. Всё-таки сон, в который уволакивала Калипсо, был необычным. Некоторые теряли дыхание, у других проседало давление, в конце концов, через пару дней без еды человек начинал истощаться.

Просто отсидеться не выйдет. Олегу действительно нужно было вылезти на берег из ледяной воды, которая несла по течению пылающие обломки теремов, огрызки неслыханных знаний и компанию богов, занятых одной болтологией.

Он поморщился.

— Мой отец — худший человек, у которого можно просить помощи.

— У меня нет других вариантов.

— У меня есть.

Олег залез в карман рубашки, отыскал там визитку Виолетты и потряс ею в воздухе:

— Я знаю кое-кого, кто правда может помочь. Она очень добрый человек, и я очень хорошо её попрошу.

— У меня есть деньги! — воскликнул Коля.

— Пока не надо. И я ещё поспрашиваю... У этого сына маминой подруги много важных знакомств, вдруг кто поможет.

Коля вскочил схватил Олега за плечо, хотел было закричать, какой же он хороший друг, но не выдержал, из глаз его покатились крупные горькие слёзы.

— Спасибо, — только и смог прохрипеть он.

— «Спасибо» будет, когда помогу. А сейчас иди домой и поспи сам. Я позвоню тебе завтра.

Ещё минут двадцать ушло на то, чтобы Колю перестало трясти, ещё минут пять Олег усаживал друга в такси и подсказывал водителю, где лучше будет его высадить. Когда Олег наконец вернулся в бар Енисея, его самого за стойкой не было. Только сидел, прокручиваясь от безделья на высоком стуле, Сет.

— Какая у вас драма случилась, — скучающе заметил он. — Тоже из-за девчонки?

Олег пропустил его вопрос мимо ушей.

— Ты уже бывал здесь?

Сет покачал головой, спрыгнул со стула:

— Нет. Но вот с ним, — кивок в сторону барной стойки, — знаком.

— Енисей что... Тоже Столп?

— Он-то? — переспросил Сет, будто Олег мог говорить о ком-то ещё. — Камышовый шакал он, а не Столп.

Воспоминание II

Лодур выступает из студёной тьмы в жаркий воздух Медового зала далеко после заката, когда пена кислого ячменного пива плещется на длинные столы, от зажаренных поросей расходится пленительный аромат, а гости уже сидят на раскинутых по лавкам мехах. Лодур сумрачен и молчалив, он быстро находит глазами седеющий затылок Вотана и устраивается рядом с ним. Служка тут же ставит на стол чарку с тёмно-янтарным напитком. Сверху вырастает пышная пена, и Лодур подносит её ко рту, лениво оглядывая зал.

Ярла сидит неподалёку, во главе ближнего к очагу стола. Хмурится, прячет озябшие руки в узле. Плечи её греет серебристая шкура, а громадный и лохматый Гарм теплит ноги хозяйки, успокоив голову на лапах, ворчит себе под нос и поглядывает на эту шкуру с опаской. Тиу сидит по правую руку от Хель и незаметно сбрасывает под стол кости с общего блюда. Гарм слизывает их с пола огромным языком, отвлекается от шкуры, и с хрустом принимается грызть.

Хель слушает внимательно слова, что говорит Вотан негромким, текучим голосом, медленно жуёт корешок, выцепленный с блюда, и всё больше мрачнеет. Её красивое лицо с острыми чертами и заветренной кожей очерчивает по челюсти грубый шрам. Если бы не он, Хель бы, несмотря на то, что подошла к тридцатой зиме, казалась совсем девицей со своими длинными чёрными косами и юркими серыми глазами. Но руки её, застывшие, пока она зашивала раны да толкла в ступке растения на мази, быстрый ум и этот шрам, которым она заплатила цену за одаль, что теперь звалась её именем, привели Хель на место здешней ярлы. Теперь ей внимают и люди, которые приходят отыскать дорогу в последний путь да облегчить страдания, и Столпы, что хотят пробыть спокойные круги вдалеке от оголтелого мира.

— Так ты убил её, Лодур? — спрашивает Хель, замечая на себе пристальный взгляд. Вотан тут же утихает, оборачивается к побратиму, будто только сейчас его и замечает.

Лодур поджимает губы, опускает взгляд в чарку.

— Вотан же тебе всё поведал, зачем ты спрашиваешь?

— Затем, что убивать в моей одали не дозволено, — с железом в голосе отвечает Хель. — Ты себе представляешь, что станется, когда каждый решит, будто он в праве брать чужую жизнь?

— Она мне не чужая! — восклицает Лодур и вскакивает с лавки. В зале в миг становится тихо, разговоры меркнут, как задутая свеча. Гарм начинает тихо рычать под столом, но Тиу кладёт ему руку на холку, и зверь теперь лишь молча щерится.

— Представь, ты бы князя своего увидела таким, в двух телах сразу, и ни в одном — сполна. А если бы половина его хотела смерти, просила, лишь бы не страдать боле? Что бы ты сделала?

Теперь Хель резко поднимается с лавки, и шкура соскальзывает с её плеч на пол. Хель ударяет ладонью по столу, и Гарм тут же вскакивает на лапы. Тиу хватает его за привязь на шее, но ещё чуть, и пёс ринется на Лодура, и тогда пусть сильный, но сухопарый Тиу не сможет его удержать.

— Придержи своего пса, Хель, — велит Вотан голосом, который раскатами проходится по залу. — Умерь свой пыл и поразмышляй, что значит случившееся.

Хель несколько ударов сердца глядит на Лодура так, словно надеется, поджечь на месте, затем выдыхает, опускается на лавку и перехватывает привязь Гарма.

— Сидеть, — строго командует она зверю и всё глядит на Лодура. Тот всё также стоит у стола. Хель хмурится и говорит уже Вотану:

— Значит это, что с вами по землям ступают беды. Хоть раз бы ты добрые вести принёс.

— Добрые вести не требуют гонцов, — ухмыляется Вотан. Поворачивается к Лодуру и дёргает того за рукав:

— Да сядь ты уже.

Лодур опускается на место и лишь теперь замечает, что Фригги в зале не видно. Иначе она бы не упустила шанса его уколоть.

— Ладно. И что, она вернулась, полностью и навсегда? — спрашивает Хель, уже найдя спокойствие. Смотрит, как Тиу отрезает от жареного порося ломоть да ловит его мисой.

— Лодур узнал её, и этого довольно. Теперь она точно цела, однако навсегда ли, боюсь, неведомо и богам.

Про богов Вотан говорит с лисьим прищуром, хоть умом и серьёзен. Последние годы его забавят саги, что стали сочинять о видных Столпах подёнки, объясняя себе капризы природы, жизнь и смерть, урожаи да удачи в войнах. Теперь он собирает эти саги, как бусины на шнурок, и записывает самые причудливые.

Хель не оценивает его веселья, потому что её саму люди окрестили владычицей мира мёртвых, хотя она только сегодня вырвала из лап смерти собственными руками по крайней мере двоих.

— И что же это значит, мудрейший Вотан? — спрашивает Тиу, наконец закончив с мясом. — Так ли уже вторую сотню лет пропадают Столпы?

— Мне ведомо не больше вашего, Тиу. Но подобных половин я доселе не видывал. Ни первый человек, что был век назад рождён после пропажи юного Бальдра, ни любой другой из виденных мною не был похож на Аска и Эмблу.

— Ты связываешь рождение человека со смертью Столпа? — Хель отставляет чарку в сторону. Она напряжена, как натянутая тетива.

— Теперь я связываю смерть половины с возвращением Столпа, — вздыхает Вотан. — Ни то, ни другое ничего хорошего нам не сулит.

— Чем больше пропадает наших, тем больше становится подёнок, верно? — Лодур злобно ухмыляется. — Получается, что, невестушка, ты людей в гибель бессмертным выхаживаешь?

По залу, который до сих пор замер в тишине, прокатывается гулким шаром ропот. Шепотки удивлённых Столпов мышами шуршат по углам. Хель сверкает на Лодура глазами так, что будь в её силах, того бы тут же разразило молнией, но сдерживает слова.

— Эти вести могут привести к войнам, — ледяным голосом говорит она вслух. — А мир и так в них погряз, когда стало понятно, что его на каждого ярла не хватит.

— Мир растёт, но становится всё меньше, — ухмыляется Вотан себе в усы. Его не слышит никто, кроме Лодура. Он только качает головой.

— А что, если, — вступает в разговор Тиу, — это напротив побудит всех закончить войны и не рисковать жизнями почем зря? Вдруг понимая, что могут исчезнуть вот так, разорваться на две части, Столпы не станут лишний раз прокручивать колесо жизни, а задержатся в круге подольше?

Лодур дослушивает его и вдруг начинает смеяться. Теперь очередь Вотана смотреть на побратима да качать головой.

— Какой же ты наивный, — сквозь смех выдавливает Лодур. — Да многие лучше развяжут ещё войну, и покровавее, лишь бы побольше подёнок подохло. Ведь, выходит, покуда они плодятся, мы продолжим умирать.

— Закрой свой поганый рот, — цедит Хель. Рука её под столом лежит на успокаивающем холоде меча. — У тебя вдруг появилось дело до кого-то, кроме себя? После того, что ты сделал, Сет?!

— Ой-ой-ой, — паясничая, Лодур поднимает руки к груди, ладонями наружу, — мы уже переходим на тяжёлое вооружение? Чего ещё припомнишь, прекрасная ярла? Хотелось бы послушать из твоих уст о том, что случилось, когда ты ещё и первого раза не родилась. О тех временах ты точно должна получше остальных знать!

— То, что я из последних эфемеров, не даёт тебе права говорить обо мне так, псина.

Финальное слово Хель практически выплёвывает, и теперь Лодур тянется к мечу на поясе. Вновь начинает рычать Гарм, и в воздухе уже слышно железо, но резко встаёт Вотан. Все замирают и смотрят на то, как он горой возвышается над полями столов.

— Умолкните оба, — гремит он.

Затихают все, кроме Тиу.

— Если мы будем браниться, то точно делу не поможем, — шелестит он в полной тишине. — Быть может, стоит позвать на тинг древнейшего из нас?

— Я пришёл в эту одаль именно для встречи с ним, — соглашается Вотан, продолжая нависать надо всеми.

— Мимир требовал, чтобы его не тревожили, — строго проговаривает Хель. — Он уже видел Аска и Эмблу, и, полагаю, раньше нас понял, что к чему. Но своими измышлениями делиться не стал.

— На то должны быть причины, — примирительно улыбается Тиу.

Он чешет холку Хель словами, стараясь угомонить клокочущую в её груди ярость. Ярла всё ещё сжимает кулак на рукояти меча, но голос Тиу умиротворяет, студит жадные до крови Лодура мысли.

— Раз так, то что до Источника Мудрости Урд? До меня дошли саги о нём, и я готов уплатить цену, чтобы наш народ получил ответы.

Хель слышит эти слова, хмурится, опускает взгляд на свои руки. Всякий раз, когда кто-то уходит чтобы прильнуть к нескончаемой Мудрости Урд, случается что-то плохое. Кто не возвращается из пещеры под великим ясенем вовсе, кто идёт обратно искалеченным и истекающим кровью — но ни один не получает алкаемых знаний.

— Ты всерьёз хочешь хлебнуть из лужи, чтобы узнать, как выпутываться из этого дерьма? — фыркает Лодур, утомлённый этим бессмысленным тингом, препирательствами и всеми Столпами сразу. Он со скучающим видом вертит в руках обглоданную им кость и, похоже, хочет только внести раздор.

— Источник потребует от тебя жертву, Вотан. Для многих, кто шёл к нему раньше, цена за знания оказывалась неоплатной. — Хель смотрит прямо в глаза Вотану, не смущаясь ответного взгляда сверху.

Ей чудовищно не хочется быть согласной с Лодуром, но этот пёс впервые за вечер говорит дело.

— Теперь эта затея с лужей мне не нравится ещё больше, — бурчит он.

В Медовом Зале не слышно других голосов кроме Вотана, Лодура и хозяйки с хозяином. Даже стук чарок о столешницы и ложек о плошки утонул в глухом удушливом воздухе. Только наглый и задиристый, плюясь искрами во все стороны, огонь очага пляшет среди камней, трещит да бросает яркие всполохи света на укрытые тенями лица собравшихся.

— Покуда Источник Мудрости во власти Мимира, мудрейшему Вотану удастся с ним договориться. Наверное, одному из всех, — произносит Тиу и медленно отпивает из чарки. На его рыжих усах остаётся белая пена.

Родство Мимира и Вотана, вышедших на свои круги в века, что давно покрылись дорожной пылью и стёрлись из памяти многих, ни для кого не было секретом. Знали все и о войне, что случилась между Вотаном и Лодуром, и как хитрый и опасный дядюшка в конце концов всё же преклонил колено перед племянником, а потом стал его тенью. Что теперь он шагает за ним по миру и наживает неприятности ядовитыми словами.

— Хорошо, — вдруг соглашается Хель. Она отпускает свой меч и тоже тяжело поднимается из-за стола, чтобы теперь как ярла говорить с Вотаном наравне. — Я отведу тебя к Источнику и Мимиру, но только при одном условии.

Вотан напрягается: чего же такого не может Хель получить сама? На какое дело он согласится, и будет ли это стоить шанса поговорить с Мимиром прямо сейчас, а не парой десятилетий позже?

— Нет, всё же при двух, — поправляется Хель, проводя по голове поднявшегося на ноги Гарма. — Первое: мы пойдём с завтрашним рассветом. Второе, — она улыбается жестоко, черты лица заостряются, и сама она становится похожа на валькирию из людских саг, будто из-за её плечей сейчас расправятся два больших смоляных крыла.

— Второе — этот пёс, — она показывает пальцем на Лодура, который лишь отвечает ей холодным взглядом, — убирается прочь из моего Зала и ищет ночлег сам.

— А как же законы гостеприимства, хозяйка? — с улыбкой спрашивает Лодур, но с места не двигается, только переводит выразительный взгляд на Вотана.

Тот же пропускает между пальцев косу на бороде, хмыкает и наконец отвечает Хель с несокрушимой серьёзностью:

— Хорошо, значит на рассвете.

Не успевает Хель насладиться маленькой победой, как Вотан сам перешагивает лавку и кладёт Лодуру руку на плечо:

— Идём.

Лодур залпом допивает мёд в чарке, ловко перескакивает лавку, напоследок сгребает рукой несколько корок со стола. Шагает за Вотаном к двери, но на самом пороге оборачивается, игриво подмигивает Хель и выходит в морозную ночь.

Тиу находит их вскоре: они сидят на большом плоском камне неподалёку от Медового зала и делят те корки, что Лодур утащил со стола. Тиу ставит между ними на мшистый камень две дымящиеся мисы с наваристой кашей, от запаха которой нутро голодного Лодура вяжется в узел.

— Вы уж простите мою ярлу, — с улыбкой мурлычет Тиу. — Нрав её резок, но сердце дóбро.

Лодур не выдаёт никакого комментария про сердце Хель только потому, что чрезвычайно занят ароматной кашей. Вотан же кивком благодарит Тиу и не спешит приступать к еде, внимательно смотрит на хозяина. Он явно хочет сказать что-то ещё, перекладывает с места на место слова, но не может найти нужных.

— Я буду вечно вам обязан за то, что мы с сестрицей нашлись, — наконец говорит Тиу и улыбается ещё шире.

— Брось, мы и не знали, что ведём её к тебе, — отвечает Вотан. — Просто шли и искали того, чьи руки будут длиннее наших.

Тиу мягко, почти по-отечески кладёт Вотану ладонь на плечо.

— Если бы вы знали, вы бы сделали то же самое. За это я вам и должник.

— Хорошо вы нынче долги раздаёте, — ухмыляется Лодур между отправленными в рот ложками.

Вотан мог бы заставить его молчать, а Тиу как всегда пропустить острые слова мимо ушей, но тут было сделать нечего: Лодур прав. Вотан и Тиу ухмыляются, и хозяин указывает рукой куда-то в сторону стайки домишек, в окнах которых светлячками горят тёплые очаги.

— Вы можете заночевать у меня, я поговорю с Хель.

— Да уж не развалимся, — отзывается Вотан.

— Ступай, князь, пока сестрица тебя не хватилась, — вторит ему Лодур.

Тиу кивает, уже поворачивается, чтобы уйти, но стоит на месте. Думает несколько ударов сердца и наконец говорит:

— Я надеюсь, вы найдёте то, что ищете.

Тиу шагает в сторону Медового Зала быстрой походкой. И когда тень его заходит внутрь, бахает тяжёлая дверь, из мрака выступает Фригга.

— Нашла? — спрашивает Вотан, поднимая на неё серебрящиеся в свете звёзд глаза.

Фригга качает головой:

— Хорошо же он упрятался.

— В бездну Мимира, — бормочет Лодур и протягивает Фригге мису с кашей: он оставил ей ровно половину. С другой стороны ещё одну протягивает Вотан. Фригга принимает обе мисы и тепло улыбается спутникам. Ей будто и не надо спрашивать, отчего они оказались здесь, а не на тинге, где мёд льётся рекой, что бьётся о мясные берега.

— Вот бы хоть ночку провести у очага, — вздыхает она.

— За это его благодари, — бурчит Вотан беззлобно, кивает на Лодура. Тот щерится, но молчит.

Они доедают под чёрной громадой ночного неба, глядящего на них тысячами глаз. На рассвете Вотан узнает, как спасти Столпов.

15. Не всё то золото

Кажется, их было семеро — черноволосых и волооких, кому-то перепала отцовская горбинка на носу, кому-то — мамины ямочки на щеках. Все вместе они жили на хуторе, в горной глуши, куда новости доходили спустя неделю, с фургоном, который привозил то, что не получалось вырастить здесь. И даже когда появилась сотовая связь, сеть — всего на две палочки! — ловило только в ясные дни. Интернета там, наверное, не было до сих пор.

Самый старший из братьев (она уже не помнила, как его звали) всегда странно глядел на Виолетту, будто отыскивая в ней что-то. Она сама ничем не выдавала свою древность: училась в приходе у пузатого раввина так себе, путала давно выученные строки псалмов и ежедневно, с криками и истериками, делила с сестрой крохотную пыльную комнату. И как только Виолетте исполнилось восемнадцать, она сбежала с их маленькой горы, села в первый же поезд и стала искать дороги, которые приведут её обратно к оставленному искрящимся юностью Вале.

Виолетта редко придавала значение семьям, в которых рождалась. Поначалу она правда пыталась жить каждую новую жизнь как первую, но со временем поняла, что на всех родственников в её сердце места просто не хватит. Они скоро умрут, и через несколько десятков лет у неё будут новые родители, новые братья и сёстры. Чтобы память о самом дорогом не вытеснила мимолётная мишура, чтобы не разрывать сердца ни себе, ни им, она заставила себя забывать лица, потом имена, а затем и тот факт, что кроме Вали в её жизни может быть ещё кто-то.

— Напомнишь, как тебя зовут? — вырвалось само.

Виолетта сама удивилась вопросу, захотелось взглянуть на его лицо. Что же подумает он? Она даже попыталась сесть на шёлковой простыне, но тонкая и сильная рука, лежащая на талии, не позволила повернуться.

Златокудрому этот вопрос не был обиден. Наоборот, он бы расстроился, если бы Виолетта так и не спросила его имени после всего, что у них было. Не настолько же он плох, в самом деле.

— Можешь звать меня Валентин, — нарочито серьезно выдал он и затаился: разозлится?

Виолетта кивнула, потом вдруг нахмурилась, вывернулась из-под руки и взглянула на златокудрого с осознанием. В него полетела маленькая подушка.

Он засмеялся солнечным юным смехом, будто он приходил к ней по своей воле, и ему это правда нравилось.

— Ладно-ладно, красавица. Скажу, но пообещай в этот раз не забыть. Обещаешь?

Что за детские глупости. Виолетта брезгливо поморщилась, всё ещё раздражённая тем, что он посмел разрушить этот ленивый полусон напоминанием о Вале, но кивнула. Злиться на него не получалось. Только он и мог ввести её в эту липкую негу, обнять, как трепетно не обнимал ни один из отцов, поцеловать в макушку, как не делала ни одна бабушка, и нашептать пошлых глупостей таким голосом, каким с ней не говорил никто.

Это не была любовь, ведь всё сердце Леты, без остатка, принадлежало Вале. Она любила его всеми возможными любовями сразу, срослась с ним так сильно, что ощущала себя его частью, той, что ничего не чувствует без основного тела. Свет в комнате становился ярче, стоило ему войти, слова обретали смысл, только слетая с кончика его языка, а серые, похожие друг на друга вечные дни начинали переливаться перламутром, когда он был рядом.

И всё это она могла потерять.

— Красавица? — Златокудрый ухватил её ладонь и поцеловал мягкими губами тонкую кожу на внутренней стороне руки. Потом играючи прошёлся по ней языком, поднял на неё взгляд и хитро заглянул в глаза.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Виолетта сама не знала, зачем.

— Феликс, — он широко улыбнулся.

— Тебя на самом деле так зовут?

— Я на это имя отзываюсь, — уклончиво ответил Феликс и рухнул на спину. Подложил под голову руки и сощурился, как большой кот, только не замурчал. — Знаешь, что значит? «Приносящий удачу».

Виолетта повернулась к нему, чтобы лучше рассмотреть длинные опущенные к щекам ресницы, увидеть, как по плечам и подушке рассыпались его мягкие локоны, как выступает, несмотря на его сочную юность, носогубная складка, когда он улыбается, обнажая белые зубы.

Это не была любовь, ведь всё сердце Леты, без остатка, принадлежало Вале. Но между ними пухла чёрной глубиной пропасть, с каждым годом — всё больше. Валя давно был стариком — во многом, не только в годах. Его мысли тлели, как огоньки в оставленном костре, страсти сменились вялой нежностью, а бурный поток желаний, который бился о прибрежные камни, заковали в трубы. Они проржавели, и по одной капле падали в тишине из перекрытого крана выцветшие чувства.

И так уж получилось, что Феликсу, который пришёл в эту постель совсем не по любви, пропасть между Виолеттой и Валей оказалась как раз. Он устроился в ней клубком, уложил голову на лапы и шевелил озорными вибриссами. Ластился, выпрашивая нежности, и мазал хвостом по ногам.

— Удача бы мне пригодилась, — сказала Виолетта, и стало гадко. Она повернулась на спину, чтобы не угодить под внимательный взгляд Феликса.

— Хочешь, стану твоим талисманом, Виолетта Валентиновна?

Феликс протянул руку к лицу Виолетты, и она невольно зажмурилась. Подушечкой пальца он утёр с её щеки невыплаканную слезу.

— Не убивайся ты так по этому старику. У тебя ещё вся жизнь впереди.

Вот так, лапами, прямо с выпущенными когтями, и в самое слабое. Виолетта села, свесила ноги с кровати, отвернувшись, чтобы он совсем не видел её лица.

— У меня не будет жизни без этого старика. А ты иди вон.

Феликс пододвинулся и обнял её за талию сзади, и Виолетта нервно вывернулась из его рук, не дав утянуть себя обратно на изломанный шёлк простыней. Очень кстати зазвонил телефон, оставленный на столе. Виолетта с трудом вылезла из обогретой постели, накинула на плечи халат и пересекла комнату. На экране высветился неизвестный номер.

— Слушаю, — отозвалась Виолетта.

Феликс озорно глядел на неё, почти не дыша: пытался расслышать, что ей такое говорит позвонивший в неподходящее время собеседник. Виолетта ещё раз махнула Феликсу рукой: «кыш», и он лениво поднялся, принялся бродить по комнате в поисках одежды.

— Да, здравствуй. Я тебя узнала, — произнесла Виолетта, боковым зрением следя за перемещениями Феликса.

Феликс медленно натягивал штаны и возился с ремнём, больше играясь с ним, а не застёгивая.

— Конечно, я помню. Давай поговорим об этом при встрече.

В ход наконец пошла футболка, а за ней — кожаная куртка с ещё большим количеством ремней и молний. Феликс ухмыльнулся, глядя на Виолетту, она в ответ грозно на него зыркнула и прикрыла трубку рукой, прошептала одними губами:

— Потом позвоню.

И снова обратилась к собеседнику:

— Встретимся завтра? Я всё передам. Только оставь своего... друга дома.

Уже за дверью служебного входа, неплотно её прикрыв, Феликс остановился и задержал дыхание. Через назойливый звук шаркающих шагов на пару этажей ниже он всё же расслышал:

— В час в «Щелкунчике» возле башни.

Олег нажал на красную кнопку, с которой уже стёрся значок трубки, и забросил телефон в карман рубашки. Ледяная ладонь ветра тут же проскользнула за шиворот и заставила поёжиться. Похоже, скоро придётся доставать пальто.

Рядом Сет расхаживал из стороны в сторону — это мельтешение можно было бы принять за волнение, только поводов не было.

Они вновь стояли у крыльца Жёлтого дома, в котором Олег хотел отыскать помощи для Коли и Лены. Не может же статься так, что, прожив сотни лет, никто из Столпов не обзавёлся связями? Не может же быть, чтобы Вотан так стремился найти Мимира, если с него ни помощи, ни спросу?

— Я не хочу, чтобы ты говорил с Осиром, — хмуро резюмировал своё хождение Сет.

— Не знаю, что у вас там... Пока не знаю, — на эти слова Сет серьёзно кивнул. Олег глянул на него и нервно мотнул головой. — Я поэтому и хотел без тебя идти.

— Пустили бы тебя одного внутрь, пока в то, что ты — это он, верю только я да старый дурак Осир — беззлобно протянул Сет и сел на ступеньку под резной дверью.

— И почему же вы так в меня верите? — Олег спросил серьёзно, будто от ответа могло многое решиться.

— Потому что Осир бы этого сильно хотел, а я это знаю точно. Другие могут только по твоей памяти проверить, а я просто вижу. Ты пока вспоминаешь обрывки. Важные, но обрывки. Из них не сложить цельную картинку, потому что она колоссальна. Это тысячи лет. Ты, наверное, и не можешь представить, сколько это.

— Не могу, — Олег подошёл к Сету, протянул ему руку и кивнул на дверь. — Но ты же мне напомнишь.

Сет проглотил комментарий о том, что он сам уже плохо помнил многое, память задёрнули полупрозрачным тюлем, а в глаза налили воды. Всё казалось смутным и зыбким, дрожало, как воздух над асфальтом на жаре. Такое вновь обретённому другу знать необязательно.

Он схватился за руку Олега и поднялся. Сет решил покориться ситуации: Одноглазый был найден, стоял рядом, потирал переносицу и чесал шею, проступали в его движениях Перун, Вотан и Хароерис разом, и этого теперь не переменят никакие слова Осира. Даже несмотря на то, что тот когда-то смел просить у Сета, он оказался слишком сильно привязан к своему некогда сыну. Из этого следовало, что из Осира правда стоило попытаться вытрясти кое-какие ответы.

— Ничего страшного же не случится, если мы его потревожим? — озвучил Олег те же мысли, что засели в голове у Сета, пока скрипучий домофон молчал.

— Только если мы оторвём его от самого любимого на свете дела, — ухмыльнулся Сет. Поймал на себе озадаченный взгляд Олега и добавил:

— Ото сна.

В Жёлтом доме никто не спал, да и не смог бы, даже если бы захотел. Дверь перед Сетом и Олегом почти сразу распахнула девочка-скелет, с округлёнными перепуганными глазами и взъерошенными волосами, будто её саму только подняли с постели. Она не успела и раскрыть рта, как за её спиной зычно прокатился по коридору голос:

— ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ ВСЁ ПОЛЕТИТ К ЧЕРТЯМ?!

А следом пронёсся другой, повыше:

— И ЧТО Я ДОЛЖНА БЫЛА, БРОСИТЬСЯ ЕЙ В НОГИ?!

С удивлением для себя Олег сразу понял, кому принадлежали эти голоса.

— Они так с утра, — виновато улыбаясь, процедила скелет. — Утихомирите их?

В голосе её сквозила усталость, а головы, торчащие из дверных проёмов вдоль коридора, энергично закивали, мол, устали мы уже от этих оров, сделайте что-нибудь. Сет тоже узнал голоса, а потому метнулся внутрь, побежал прямо к скрипучей лестнице: не хватало ещё, чтобы они убили друг друга — могли же. Олег не отставал, успевая ещё и растерянно оглядываться.

Несколько быстрых прыжков, сорванное дыхание, и перед ними разверзся мрак мансардной комнаты, которую, как и в первый визит Олега, освещала только тусклая лампа. Подушки маленькими зверьками расползлись по углам, чёрная кошка шипела откуда-то из темноты, а кипы папок и сшитых листов сыпались с полок, поднимая пыльный полог. Под ним стояло двое — скандалили друг с другом молодой юноша с жемчужными кудрями и старуха с тонкими девичьими руками.

— Умрут десятки, сотни Столпов — и всё потому, что она рехнулась, а ты с ней за компанию?! — громко, с булькающей между словами желчью, спросил кудрявый.

Сет выглядел не менее озадаченным, чем Олег — он-то помнил Осира в ярости, да ещё и не в такой, но было это пару веков назад, а причиной этой злости являлся сам Сет. Кто или что ещё смогло довести старика до такого?

— Она пообещала, что мы будем в безопасности, — процедила Сотый.

— Так бы и сказала, что тебя только твоя шкура волнует!

— А тебя, хочешь сказать, почтенный Осирис, нет?!

В этот момент Сотый всё же заметила наблюдателей, которые оторопели настолько, что до сих пор не вмешались в спор. Она смерила их пристальным взглядом, нахмурилась, увидев Олега, и развернулась на носках.

— Пусть делает что хочет, но помочь она обещала, — сказала Сотый, подбирая подушки и складывая из них себе новое седалище. — Уже несколько наших не просыпается.

— Ты будешь помогать ей? Понимаешь, что она творит? — Осир спросил это, уже глядя на Сета — тоже заметил незваных гостей. Яд из его голоса медленно испарялся, и в конце второго предложения он уже звучал почти так же, как и всегда — бесцветно и как будто сонно.

— Помогать не буду. Но и делать ничего против тоже, если она обещание сдержит.

Сотый опустилась на подушки, расправила ловкими пальцами складки на одеждах и наконец удостоила Олега и Сета вниманием:

— А вы, бездельники, чего уши греете?

— Как же, греем, — отозвался Сет. — Ваши оры с улицы слышно.

— Да было бы о чём секретничать, — махнула рукой Сотый. Увидела, что Осир открыл рот, чтобы вновь разразиться тирадой, и погрозила пальцем. Одними губами произнесла: «Позже».

— Рад вас видеть в здравии, — сдержанно кивнул Осир. На лице его ходили желваки.

— У Одноглазого задачка для вас есть, — Сет выдержал паузу, ожидая, что Олег подхватит нить разговора. Но тот не отзывался, и Сет обернулся. Олег стоял позади него и смотрел перед собой в мутном забытье.

Ему не удавалось выбраться оттуда, он соскальзывал по гладким стенам, как лисёнок в звероловной яме. Он пытался снова и снова, но почему-то вяз в нечётких образах: они хватали лисёнка, которым он был, за лапы и хвост. Его охватила беспомощность, тело перестало отзываться на команды, а в голове клубился чёрный туман. Сейчас Олег бы предпочёл вообще грохнуться на скрипучий пол прямо тут и открыть глаза уже в своей постели, и пусть минувшие несколько дней окажутся сном.

Ничего до сих пор не убеждало его в том, что Сет рассказывал ему правду, а не сочинённые накануне небылицы, больше, чем удушливые сны, разящие бурей, чадом, кровью и сталью. Так было до сих пор, и вся вера Олега держалась на чужих ощущениях, мыслях и чувствах, которые накатывали на него после пробуждения, орали на всю черепушку: это всё точно было, пусть и не совсем с ним. А теперь он мог убедиться в этом по-настоящему.

И не обвинить в том, что видел Олег, ни испортившиеся антидепрессанты, ни особый воздух, которым пополам с пылью был набит Жёлтый дом.

Перед ним в слабом свете стояли трое, и в тот же миг — сотни.

Из Осира выступали одновременно бородатый старик с косицей и деревянными бусинами на бороде и загорелый мужчина с глазами, подведёнными чёрным и в бело-золотой схенти. И ещё десятки, а может и больше, лиц поменьше и потише, с разными разрезами глаз, крыльями носов и изгибами ртов.

Сотый мерцала, то корчась, меняясь лицами невнятных тихих личин обоих полов, то сияла женщиной в белом сари. Она сидела на пьедестале-лотосе и держала сразу книгу, чашу, чётки и причудливый инструмент, похожий на вытянутую лютню. Рук у неё было то ли шесть, то ли всего две.

Сет тоже зыбел, дрожал сразу несколькими тенями, в которых неизменным оставалось лишь сияние глаз, а поверх то проявлялся худой мужчина в шрамах и в маске чёрного зверя с вытянутым носом, видимо, сам Сет, то взъерошенный ясноокий мальчишка с полным именем, похожим на собачье бреханье, то сильный и быстрый Лодур, укрытый чёрными шкурами. Он улыбнулся, и образ его, как лица всей этой пёстрой толпы, набившейся на маленький чердак, затрепетал и растаял, оставив Олега стоять застывшим, оглушённым, изумлённым.

Он подумал, что наваждение закончилось и опустил глаза себе под ноги. Тут же понял: он совершил ужасную ошибку. Из-под носков кед расползались в разные стороны три разные тени. Пухли, наливаясь чернотой, Старец Перун, Премудрый Вотан и Недостижимый Хароерис. Олег смотрел на них, и ему казалось, что тени вглядываются в ответ, вот-вот утопят его в чёрных шелках, утащат на свои круги.

Зрячий глаз Олегу закрыли силой, содрали очки и спрятали их в чьём-то кармане. Олег не понял, кто это сделал, и вдруг лишился сил. Обмяк и упал бы на пол, если бы его не подхватили.

— Хватит тебе на сегодня смотреть в бездну, — говорил, кажется, Сет. Но какой из?

— Быть не может! — старушечий голос, похожий, на скрежет — последнее, что Олег услышал перед тем, как отключиться.

В темноте мансарды не было ясно, сколько времени прошло, пока он был без сознания. Олег лежал в свитом из подушек всех цветов и размеров гнезде, а рядом негромко переговаривались двое мужчин. Они умолкли, услышав, что Олег зашевелился. Над ним тут же склонились две головы — светлая и тёмная.

— Ты как? — спросил кто-то из них.

Олег поднялся на локтях. Перед глазами плыло.

— Нормально, только не вижу ни хрена.

Ему тут же протянули очки.

С ними оказалось, что он и вправду чувствует себя совершенно обычно, боль ни в голове, ни где-то ещё после обморока не проступила.

— Что-то ещё вспомнил? — с надеждой спросила главная головная боль Олега за последние пару дней.

Олег пожал плечами.

Сет и Осирис переглянулись.

— Если ты в порядке, идите уже вон из моей комнаты, — подала голос Сотый, которая сидела на полу в углу. — Вы Матильду пугаете.

Кошка по имени Матильда мирно спала, свернувшись калачиком у неё на коленях.

— Я хотел спросить, — вспомнил Олег, с трудом ворочая языком.

— Про друзей своих, — перебила его Сотый. — Господин Сет нам всё любезно рассказал. Ничем мы тебе не поможем, тут надо власть имущих дёргать, а у нас в Жёлтом доме одни оборванцы да бездельники.

— И ты — наша королева оборванцев, — засмеялся Осир.

— Ну уж кто чином побольше из нас двоих — большой вопрос, — ухмыльнулась Сотый. Олегу даже показалось, что она флиртует с Осиром, которому по виду едва исполнилось шестнадцать. Ей самой, кажется, и правда было под сотню лет. Но для Столпов это не так важно, верно?

Нет, точно показалось.

— А есть такие? — спросил Олег.

Встретился с озабоченными взглядами, уточнил:

— Ну, «власть имущие».

— Полно, — махнула рукой Сотый. — Везде сидят, если не на самых верхушках, так рядышком.

— И в ВОЛКе? — уточнил Олег. Его разворошенному сознанию, в котором теперь остался бурелом, переломанные мысли, поваленные друг на друга, казалось, что с этой стороной на выезде из города договориться будет проще, чем с той, что завязана на здравоохранении.

— А я откуда знаю? Мне немец тот, который стаю эту водит, не отчитывался, — Сотый уже подошла к Олегу и нависла над ним, глядела на него выразительно, чтобы место освобождал.

Сет поднялся на ноги, окинул Сотого и Осира брезгливым взглядом и протянул Олегу руку:

— Пойдём отсюда. От этих стариков нет толку.

Олег взялся за его руку, поднялся с подушечного ложа.

— Как я и говорил, — добавил Сет с явным удовольствием.

Они спустились вниз и прошли по коридору из благодарных взглядов: шторм, который учинили Осир и Сотый, наконец утих, и все снова могли праздно наматывать круги в тщедушных телах и прятаться от внешнего мира. Олег шёл за Сетом, рассекающим мрак и щёлкающим выключателями, и ощущал, будто он находится под водой. Все чувства притупились. Пока Осир не схватил его за руку, он даже не слышал, что тот его звал.

Олег обернулся.

— Ты же вспомнил только три круга, верно?

— Два, — поправил Олег, — и то — фрагментами. Хароериса я ещё не видел.

— А Источник?! — Осир широко распахнул глаза, будто вмиг пробудившись. — Ты помнишь, что узнал у Источника Мудрости?!

Олег смотрел на Осира, медленно качая головой.

— Там, — Осир сглотнул, будто слова были горькими на вкус, — то, о чём нельзя говорить ни с кем, кроме меня и Сета. Понял?

Олег нахмурился, хотел переспросить, но Осир на миг моргнул личиной самого царя загробного мира. Его схенти была вышита золотом. Олег не понял, в реальности ли это случилось или только в его воображении, но отшатнулся назад. Осир, Осирис, был мрачен и страшен.

— И помни о своей клятве.

За спиной послышались шаги Сета. Осир взглянул на него:

— На пару слов, брат.

Чтобы эти двое смогли посекретничать, Олег вышел за дверь Жёлтого дома. Город уже накрывало сумерками, закатное солнце слепило отблесками от серого металла крыш. Несколько подростков вылезали из чердачного окна здания напротив и громко кричали, радуясь тому, что их затея удалась.

Олег набрал полные лёгкие колючего воздуха и медленно выдохнул.

— Чушь какая-то, — зачем-то сказал он вслух.

Он плохо помнил, как Сет вышел к нему после разговора с Осиром, как они поехали на метро, а затем петляли дворами, как Олег пустил Сета внутрь квартиры, потому что сил сопротивляться не нашлось, а одному оставаться было невыносимо, указал ему на диван, а сам заперся на ключ в своей комнате. Он сидел в темноте, слушая шорох гравия под колёсами машин и шелест деревьев из лесопарка, который толпился под окнами. Не заметил бы, что снова вырубили электричество, если бы не потухла под дверью полоска тёплого света, оставленного в коридоре.

Тогда он наощупь нашарил старенький плеер, на котором в детстве слушал аудиосказки, отыскал конверт с диском, оставленный на его столе почти в прошлой жизни, и нажал кнопки «Play» и «Repeat all».

Он лежал на кровати, смотрел на карту мира, у которой отклеивался угол с Австралией, и слушал звонкий, родной и самый дорогой голос.

Голос Нелли.