Глава 20-21

20. Смерть

— Вижу, да, вижу, — задумчиво протянула Майра, сухонькая женщина в атласном платке с яркими индийскими слонами, всматриваясь в расклад.

На отрезе красного бархата, который скрывал от жаждущих мистических знаков посетительниц царапины, сколы и оголённую плоть ДСП, проступившие на старой столешнице из-за времени и художественных порывов младшего сына, в ряд лежало три карты из колоды Уэйта. Самый простой и быстрый расклад, когда вопрос не касается жизни и смерти, а пришедшая клиентка — последняя перед тем, как придёт пора готовить ужин.

Свет на кухне был выключен, занавески задёрнуты. Только робкие огоньки свечей в горлышках винных бутылок заставляли тени на стенах дрожать, а картинки на колоде гадалки скалиться, предрекая пугливой посетительнице гробы, гробы и кладбища.

Девушка Олеся, которая сгодилась бы Майре в дочери, опасливо глядела на карту Повешенного с его отрешённым выражением лица и равнодушными глазами, уставившимися куда-то под кожу. Она пришла к гадалке, чтобы та помогла ей решить, увольняться ли всё-таки с осточертевший работы воспитателем, или нет. Но Майра сразу увидела, что клиентка пришла не за помощью, а за прямым ответом, и меньшее её не устроит.

Значит, сегодня картам стоило быть чуть конкретнее, чем обычно.

Майра уже минут сорок терпеливо рассказывала Олесе толкования арканов, вошедших в расклад, и то, что они могут значить в конкретной ситуации. Девушка слушала странный, немного гаркающий акцент Майры, кивала и только ждала, когда гадалка наконец чётко скажет ей: «Да, увольняйся». Олесе не доставало смелости решить это самой, поэтому, чтобы разделить с картами ответственность за материнское «я же говорила», приправленное строгим взглядом, она и пришла к Майре.

Обе это понимали, и сама Майра на миг, пока пересказывала выученные значения комбинации карт, подумала: может быть, даже так лучше, чем то, что сложилось с сыновьями у неё самой?

Будто явившись на зов материнских мыслей, домой наконец вернулся Сертай. Он шумно сбросил в коридоре ботинки и прошествовал мимо дверей кухни, только небрежно кивнув матери и мазнув жёлтыми глазами по клиентке. Олеся от этого взгляда сразу подобралась, выпрямила спину, даже кокетливо убрала прядку за ухо.

Сертай, конечно, этого не заметил, хлопнула в конце коридора дверь комнаты. А вот Майра подумала о том, что если бы младший сын показывался дома почаще, то и постоянные клиентки находили бы вопросы, по которым им нужно посоветоваться с картами, куда охотнее. Может быть, она даже начала бы зарабатывать с этого настоящие деньги, а не перебиваться с макарон на гречку в ожидании зарплаты Кайсара.

— Это ваш сын? — почти шёпотом спросила Олеся, нагибаясь ниже к столу и лежащему на нём позабытому раскладу. — А как его зовут?

— Время, — мягко напомнила Майра. — Оно подходит к концу.

Девушка поджала губы и снова сосредоточилась на тихом голосе гадалки.

Распрощаться с Олесей Майре удалось только через полчаса: очень уж обстоятельно девушка выправшивала у колоды чётких ответов, тянула время, чтобы ещё одним глазком увидеть Сертая. Но он ей такой возможности так и не предоставил, беззвучно зашёл на кухню только когда за клиенткой наконец закрылась дверь.

— Давно тебя не было дома, — заметила Майра, начиная мыть картошку к ужину. С сыновьями она всегда говорила по-казахски, и сейчас этой привычке не изменила.

— Дела, — нелепо отмазался Сертай, перейдя на тот же язык, и опустился за стол, на котором до сих пор лежала колода с растрепавшимися мягкими краями.

Перед ним, помимо всё того же Повешенного, лежали Влюблённые и Башня. Только старшие арканы — сомнительное утешение для потерявшейся в жизни девушки. А ещё это нехорошее предзнаменование для сына: не так уж часто Майра забывала убрать колоду сразу после окончания сеанса. Карты предназначаются всем, кто смог их увидеть: и в подобные знаки она верила.

— Хочешь, тебе тоже погадаю? — спросила Майра. — А то ты совсем от рук отбился, хоть узнаю, что у тебя происходит.

Она обернулась к сыну, махнув хвостом яркого платка, и хитро улыбнулась.

Он задумался на несколько секунд, по отцовской привычке нахмурился, а потом вдруг согласился:

— Давай.

Майра даже растерялась. Не ожидала от младшего, всегда скрытного, острого на язык и почему-то бесконечно печального, что у него есть, что спрашивать у карт. Несколько секунд Майра продолжала мыть картошку, а потом всё-таки улыбнулась:

— Бесплатно не работаю.

Майра повернулась к сыну и протянула ему нож ручкой вперёд:

— Поэтому ты чистишь картошку.

Вдвоём с готовкой ужина справлялись быстро, хоть и почти всё время молчали: Майра не могла нарадоваться тому, что Сертай наконец-то дома больше десяти минут, да ещё и делает с ней что-то вместе. Разговор не шёл, и она даже отчего-то разволновалась, порезалась пару раз, хотя уже привыкла готовить каждый день по два-три раза последние тридцать лет.

После ранения Майра была усажена за стол, и Сертай взял готовку на себя, время от времени ловко открывая по несколько ящиков разом в поисках чего-то простого типа соли или перца. Хотелось подскочить, помочь, но Майра знала, как сын не любит, когда лезут под руку, и силой удерживала себя на стуле. В конце концов, он что, не справится с картошкой и котлетами без её помощи?

Судя по их виду, он справился. До прихода старшего сына ещё оставалось время, поэтому внеплановый сеанс гадания был назначен тут же.

— Подержи её в руках, — сказала Майра, по рабочей привычке снова перейдя на русский язык. — И подумай над вопросом, на который хочешь получить ответ. Можешь сам помешать, а потом передай колоду мне.

Сертай быстро, словно сам на досуге делал расклады или подрабатывал крупье, перемешал толстую стопку карт с мягкой бахромой замусоленной бумаги на торцах и отдал её обратно.

На стол по очереди легли Двойка Мечей, Смерть и Колесо Фортуны.

Сертай заломил бровь, но промолчал.

А вот Майра не могла осмыслить выпавшие карты, не получалось связать их с теми крупицами, которые она знала о сыне.

— Ну, во первых, Смерти не бойся, — начала она. — Она совсем не обязательно значит именно смерть. Может быть, это окончание чего-то, завершение.

— Смерти я не боюсь, — ухмыльнулся Сет и продолжил смотреть на Майру своим обычным, каким-то чужим взглядом. После почти недели отсутствия сына дома она уже успела и позабыть, как неприятно, даже страшно иногда встречаться с ним глазами.

— Двойка Мечей обычно означает выбор, — осторожно продолжила Майра, уже глядя только на карты. — Могу предположить, что Смерть как раз связана с этим. Тебе нужно сделать какой-то серьёзный шаг.

Сертай хмыкнул, указал на Колесо Фортуны:

— Даже удивительно, как в точку. Тогда что значит эта карта? Что дело выгорит?

Майра покачала головой, задерживая ответ, раздумывая, что же такое лучше сказать сыну, чтобы он после советов карт не угодил в неприятности.

— Колесо может много значить. В контексте выбора — даже то, что после того, как ты сделаешь выбор, всё вернётся на круги своя.

Сертай откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула под его напором. Майра всё забывала попросить Кайсара проверить, что там с ней.

— В картах всегда остро стоит вопрос толкования, — сказал Сертай расслабленно. — И я бы решил, что у расклада другое значение.

— Таюшка, — вырвалось у Майры. Она бы взяла его за руки, если бы он сам не убрал их со стола мгновение назад. В носу у неё защипало. — Только, пожалуйста, будь осторожен с этой Смертью.

Сертай неопределённо хмыкнул и уставился на испещрённый глифами оранжевый круг Колеса Фортуны.

Кайсар давно привык к тому, что в их семье только из него одного не получилось чудака. Мать гадала на таро, брала за это деньги и всерьёз верила во всевозможные глупости сразу, начиная от гороскопа и заканчивая приметами. А Сертай был... просто собой, с самого детства, склочным, неуправляемым и непредсказуемым.

Даже с отцом не было никакого рокового похода за хлебом, он просто в какой-то момент вступил в общество, главный мессия которого своими пылкими речами о бессмертии души тянул и тянул из семьи деньги, пока она не увязла в долгах. Мать взяла двух сыновей и уехала в соседнюю страну, чтобы там её не нагнали ни погрязший в вертлявой идеологии отец, ни его кредиторы.

И теперь, вернувшись домой после бесконечно долгой смены, Кайсар не стал мешать Сертаю и Майре в их бестолковом таинстве, да ещё и тащить с порога плохие вести. Он сразу пошёл в ванную, умыть лицо и руки, попробовать избавиться от запаха пороха, паники и беды, замыкающей город в тиски.

Глядя в мутное, надтреснутое зеркало, на свою серую форменную рубашку, Кайсар думал о том, что уже не успеет вывести семью, да и его самого не отпустит служба. Ни Сертай, ни Майра, не смогут в полной мере осознать, что означает новость, которую по всем телеканалам в своей ледяной манере повторяла и повторяла глава ХэльМеда. Даже стоя в ванной, Кайсар все ещё слышал этот голос в своей голове, будто соседи включили его на полную громкость прямо за тонкой стенкой хрущевки.

«Срочное сообщение: в связи с тяжёлой эпидемиологической ситуацией наш холдинг берёт на себя управление всеми подслужбами и объявляет полный карантин. Передвижение за пределы города будет ограничено, пока мы не возьмём ситуацию под контроль».

За сухими канцелярскими формулировками, какие и сам Кайсар в избытке научился генерировать для бесконечных отчётов начальству, пряталась уродливая правда, скалилась, махала чешуйчатым хвостом.

Сначала будет всеобщая истерика. Потом — томительное затишье. И в итоге — губительная привычка.

— Вы новости вообще видели? — всё-таки зашёл на кухню, так до конца и не утерев лицо. На его серой рубашке остались тёмные капли, он сам казался заторможенным, снесённым потоком собственных мыслей.

Сертай и Майра отвлеклись от карт, о которых только что негромко переговаривались, хором покачали головами. Кайсар включил телевизор, и на экране тут же появилась эта женщина — на вкус Кайсара, очень красивая, но той красотой, от встречи с которой возникает только желание держаться подальше. Кто знает, сколько крови младенцев и девственниц она переводит каждый день?

— Что же это такое делается? — Майра испугалась, но как-то не по-настоящему, наверное, подумала только о том, что к ней не смогут добраться клиентки.

Сертай прикусил губу, закрыл глаза и покачал головой, будто смертельно устал от всего.

Кайсару бы его проблемы.

— А может ли это быть моя Смерть? — спросил вдруг Сертай у матери.

— Так, руки умывайте, и сейчас будем есть, — сварливо указала Майра и сделала вид, что быстро забыла о новостях и вообще не слышала вопроса сына.

Она попробовала переключить канал, но везде по местному телевидению была только женщина с чёрной косой. Наконец долистала до кабельных и оставила фильм про жизнь сурикатов, убавив звук в ноль.

— Не говори при ней такой чуши, понял? — почти прорычал на ухо Сертаю Кайсар, когда они толкались возле маленькой раковины.

Сертай на брата даже не взглянул, только молча стряхнул влагу с рук.

— Кушайте, мальчики, — сказала Майра, опуская тарелки на стол.

— Спасибо, апа, уверен, что будет вкусно, — кивнул Кайсар, откусывая разом половину котлеты.

— Между прочим, Таюшка готовил.

В эту самую секунду Кайсар и почувствовал, что еда пересолена. Майра цокнула и тоже стала вдруг запивать водой, хотя обычно считала, что это вредно. Только сам Сертай, похоже, и зажаренные кристаллы соли в собственном соку с удовольствием бы сожрал.

Ели молча, Майра делала вид, что ей ужасно интересно следить за бытом сурикатов, избегала разговоров о карантине и взглядов сыновей.

Кайсар, примирившись с солью на языке, думал о том, как бы ему самому не принести заразу к здоровой и бодрой, но немолодеющей матери.

Вскоре Сертай встал, убрал посуду в раковину и молча вышел с кухни.

— Ты уж присмотри за ним, Кай, — сказала Майра старшему сыну так тихо, как могла. Но Сертай всё равно услышал.

Сет зашёл в комнату, которую они с Кайсаром делили ещё с детства, и удивился тому, как всего за пару дней она превратилась в казарму с разложенными по линеечке вещами. Если бы Сет ещё хоть на день задержался у Одноглазого, Кайсар и постельных клопов бы заставил строем ходить.

Повинуясь тяге к хаосу и собственной вредности, Сет дёрнул покрывало на первом ярусе — кровати Кайсара. Теперь оно сбилось, тянулось бороздами складок, как пальцами, к стене с облезлыми обоями.

Сет хмыкнул и обратился к тому, зачем на самом деле он вернулся домой.

Откинул пыльный ковёр, накинутый на металлический шкафчик в углу, дёрнул за ручку.

Ну конечно. Было бы глупо надеяться на то, что Кайсар забудет его закрыть.

Тогда остаётся только ждать.

Сет вернул заградительный ковёр на место, забрался на верхний ярус кровати, не раздеваясь, и накрылся одеялом с головой, оставив себе только небольшую щёлочку возле перекладин кровати, в которую он мог смотреть.

Кайсар пришёл где-то через полчаса, остановился на пороге. Услышал размеренное дыхание накрытого с головой брата и на цыпочках, не включая свет, подошёл к ковру. Откинул его, ввёл на светящейся бледно-зеленым клавиатуре нужный порядок цифр. Открыл дверцу, вытащил из кобуры на поясе пистолет. Проверил рычажок предохранителя, отщёлкнул магазин и сложил всё на полку. Туда же отправились удостоверение ВОЛК и ключи от дома — чтобы не забыть ничего из этого утром.

Кайсар оглянулся, на гору из одеял, раскинувшуюся на ярусе младшего брата. Уверился, что тот спит, разделся и сам лёг в постель. А через несколько секунд — протяжно захрапел.

Сет не спал. Он подождал ещё минут двадцать после того, как на кухне выключился телевизор, и Майра разложила свой диван, а затем встал и ввёл комбинацию цифр на сейфе.

«День рождения матери», — думал он. — «Мог бы и сам догадаться».

Сет забрал из сейфа пистолет Лебедева, который носил на поясе каждый сотрудник ВОЛК, захватил полный магазин и ловким, почти беззвучным движением вставил его обратно.

Шестнадцать патронов — это на пятнадцать больше, чем ему понадобится, а Кайсар заметит пропажу уже с утра.

Нужно поторопиться.

Сет убрал пистолет в карман толстовки, тихо закрыл за собой дверь комнаты, а затем прокрался по коридору. Медленно, чтобы замок не издал предательский скрежет, провернул ключ и также медленно закрыл дверь уже снаружи.

Сет пробежал по ступеням всего пару этажей вниз, а сердце его заколотилось так, будто позади был не меньше, чем марафон.

— Ты возьмёшь на себя грех? — вот, что спросил у него Осирис, тогда, глядя в жёлтые глаза. Одноглазый уже спускался по крыльцу Жёлтого дома и не мог расслышать этих слов за уличным шумом.

— Всё ты пытаешься сделать моими руками, — осклабился Сет.

Тогда он ещё не имел понятия, что же ему делать. Теперь ответ сам пришёл к нему в руки.

— «Смерть» иногда означает только смерть, — сказал Сет сам себе, зачем-то вслух, но на грани слышимости. Достал из кармана кнопочный телефон с протёртой до красного огонька кнопкой сброса вызова и зашёл в телефонную книгу.

Ни «Гели», ни «Ангелины», ни «Одноглазой» там не нашлось. Перебрав ещё несколько вариантов, Сет обнаружил, что в телефоне вообще записан один единственный номер — его собственный и никак не названный. Он поморщился и шагнул в кусачий мрак осенней ночи.

Запах медицинского спирта впитался в её одежду, кожу рук и волосы, замена канюль на трахеостоме за тридцать лет стала важна, как воздух, для неё самой. Даже теперь, когда следить за показателями сатурации, пульсом и давлением было не у кого, Ангелина то и дело отвлекалась, украдкой смотрела за временем и хотела войти в комнату с застывшим мёртвым воздухом. Желание это унималось лишь когда она вспоминала, где сейчас находится.

Рядом одну за другой открывал пыльные коробки, перебивал завалы из давно забытых и ненужных вещей второй её сын — здоровый и взрослый, с путаницей своих мыслей в голове. Он мало говорил с ней, всё больше — украдкой поглядывал, следил, будто она могла в любое мгновение рассыпаться на песчинки, и продолжал искать.

Вещи здесь пахли детством, искристым и тёплым, как старая фотография, выгоревшая на солнце, объятиями и любовью умершей мамы, по которой Ангелина так и не успела отгоревать. Она тридцать лет была занята мучительной жизнью Семёна, полностью остановив свою.

Но теперь он ушёл. Просто так, без долгого взгляда, в котором можно было бы прочитать всё, в котором становится ясно, что эти годы были не напрасны и что он благодарен за них матери. Только мысль об этом прояснении, последнем лучике солнца перед непроглядной тьмой, о котором она слышала много, в которое почти верила, заставляла её каждый просыпаться каждый день.

Но этого не случилось.

Просто ночью снова отключали свет, и привезённый генератор почему-то не запустился сам.

Семён беззвучно умер во сне.

Задохнулся.

И с тех пор кто-то будто держал за горло её саму. Она больше не могла находиться в той квартире, где умер её сын. Она не могла находиться в квартире со своим мужем.

Олег чихнул, потом ещё раз и ещё. Через посеревшие от времени кружевные занавески в комнату лез свет фонаря, выхватывал парящие в воздухе пылинки. Лампочку давно не меняли, и она свисала с потолка, как куколка светлячка, помаргивая светом.

— Будь здоров.

— Спасибо, — отозвался Олег и открыл новую коробку.

В почти всегда запертой на ключ комнате квартиры своей матери Ангелина искала саму себя, упакованную в футляры, выдвинутую в пыльный угол, когда в её жизни, как бы сказал Горский-старший, появилась истинная цель.

— На всё воля Божья, — говорил он, врач. — Никакие испытания не даются нам, если мы не можем их выдержать.

И уходил на работу, тяжёлую и важную, часов на двенадцать, каждый день. Возвращался затемно и смотрел новости, пока Ангелина беззвучно тащила их крест, сколоченный всезнающим Богом для двоих.

— Нашёл, — сообщил Олег внезапно осипшим голосом, будто в нём самом от этой новости что-то оборвалось.

Ангелина встала, переступила через стопки пыльных книг и банки с просроченными лекарствами, подошла к сыну.

На дне коробки, заваленной старыми пуховиками, варежками без пар и шуршащими детскими комбинезонами, лежал чёрный футляр с тиснением под кожу. Ангелина бережно отстегнула замочки на его ребре, и они громко отщёлкнулись.

Внутри в бледно-синем фетре лежала печальная скрипка, которой не касались руки несколько десятков лет. Как любой инструмент, оставленный без дела и внимания, она дала времени сделать с собой всё, что ему хотелось, приняла его отметины и шрамы. Играть на ней в таком виде, конечно, было нельзя. А вот возможно ли её вернуть к жизни — большой вопрос.

Ангелина осмотрела скрипку, которую канючила у родителей три года, училась на одни пятёрки, хотя этого с неё никто не требовал. В день выпуска из консерватории, на отчётном концерте мама с папой принесли её, передали по рукам через весь оркестр, и Ангелина помнила, с каким трепетом инструмента касались другие скрипачи. Только они могли разделить с ней ценность подарка.

С этой скрипкой Ангелина не расставалась восемь лет, выступала в филармонии и на улице, в переходах — не ради пары рублей, а для удовольствия, — а потом как-то простудилась и познакомилась с молодым строгим и уверенным терапевтом, за которого потом и вышла замуж.

Она продолжала играть, и мужу это не нравилось, но он не говорил ни слова. Лишь когда стало ясно, что с её беременностью что-то не так, что их сын никогда не встанет и не заговорит, а проживёт совсем недолго, струны пришлось смотать, смычок отложить, а футляр с драгоценной скрипкой спрятать подальше, чтобы он не напоминал об оставленной жизни.

— Ты теперь уедешь? — спросил Олег.

Ангелина взглянула на него. На своего второго сына, который был бы совершенно нормальным, не получил бы неисправимого уродства, если бы только ей хватало на него времени. Теперь один его глаз, светло-серый, почти полностью прозрачный, смотрел на неё из-под полупрозрачных ресниц, а второй — зияющий шрам, рытвина среди тонких черт лица, слепо чернел. Глаз самой бездны на лице родного существа.

— Будь снисходительнее. У меня умер сын, которым я была беременна двадцать восемь лет.

Он продолжал смотреть на неё неотрывно, ждал ответа на вопрос.

— Уеду. Когда откроют город. Пока что остановлюсь в гостинице.

Он качнул головой, как будто всё понимал.

— Только не говори своему отцу, — выдавила она.

— Если спросит, скажу, — не поддался Олег.

Он был прав. Нечестно просить его о таком.

Ангелина вернула скрипку в футляр и закинула ремешок на плечо привычным, почти рефлекторным движением.

Она толкнула дверь обычно запертой комнаты и шагнула в обжитую часть квартиры, тонущую в зелени залу, где на диване сидел Харитон. Он вертел в грубых руках иссохший лист растения.

— Звони, — сказал папа, не поднимая на неё глаз.

— Буду, — кивнула она.

И вышла за дверь.

Она была свободна.

21. Двойка мечей

Сон не шел, и Осир просто лежал на кинутом на пол матрасе, подложив руки под голову. Вся тяжесть вечности сидела у него на груди, каждый вдох давался труднее предыдущего. Он уже давно привык к тому, что время не лечило его раны, а раз за разом отдирало от них корки, ковыряло когтистыми пальцами в мясе, занося новую инфекцию.

Реальность, от которой он привык прятаться в тревожных снах, рано или поздно настигнет его, потому что он совершил ошибку, за которую не прощают.

Дверь скрипнула, в комнату вошёл кто-то в тяжёлых ботинках.

Его настигли?

Осир не мог разглядеть его в темноте, но узнал по звуку шагов и неглубокому, обрывистому дыханию. Пришедший знал всё в этой комнате как свои пять пальцев, поэтому шагнул сразу к изголовью матраса, опустился рядом с ним на пол.

— Здравствуй, брат.

Осир помедлил. Голос молодого парня, почти юноши, звучал в темноте куда ниже, утробнее.

— Ты говоришь со мной так, только когда тебе что-то от меня нужно.

Осир сказал это вслух и вспомнил, что и сам был ещё мальчишкой. Кажется, как раз сегодня этому телу исполнялось семнадцать.

— Нужно. Чтобы Столпы больше не умирали.

Сколько лет было этому разговору, сколько раз он складывался в разные орнаменты слов, мозаику звуков, всегда только с целью обвинить, надавить, ещё раз сковырнуть только свернувшуюся кровь.

— Ты просишь меня о смерти.

Темнота устало вздохнула. Осир каждый раз отвечал одними и теми же словами.

Разговоры о самопожертвовании, всеобщем благе и альтруизме они оба считали настолько глупыми, что даже не вспоминали о таких материях.

Важнее было другое: чья жизнь стоит смерти, кто выйдет победителем в бесконечном споре о том, кому быть разменной монетой, и почему один из них вообще должен ей стать.

— В прошлый раз ты спросил меня, возьму ли я на себя грех. Да, я возьму.

Что-то щёлкнуло в темноте, Осир почувствовал холодную сталь у своей шеи.

— Он нашёл половину и станет целым, так или иначе, — продолжила Темнота. — И ты знаешь, что он попытается сделать снова, как только вспомнит всё.

Осир сглотнул, пытаясь сохранить спокойствие.

— А если он передумает?

Темнота коротко выдохнула. Осир знал, что она ухмылялась.

— Мы оба знаем, что этого не будет.

Темнота приблизилась к нему бесшумно, поэтому Осир всё же нервно подскочил, когда голос раздался над самым ухом:

— И виноват в этом только ты.

Это была правда. Но разве можно отказывать голодающему в пище, когда у тебя вызрел урожай? Разве можно было скрывать правду от того, кто больше всех на свете хотел познать миропорядок?

Тем более, когда это меньшее, чем ты можешь искупить вину перед ним.

— Ты прав, — заговорил Осир, преодолевая себя с каждым словом. До таких откровенностей до сих пор они в этом споре не доходили. — Я уже совершил две непростительные ошибки, о которых всегда буду жалеть. Я вмешивался в порядок вещей трижды, и два раза из них это не привело ни к чему, кроме боли. Ты хочешь, чтобы я совершил ещё одну ошибку?

— Я хочу, чтобы хоть раз в жизни ты поступил правильно.

Жгучая ненависть была в этих словах, и хоть Осир не видел сейчас собеседника, он мог только опустить веки, и его изувеченное ненавистью лицо появилось бы перед глазами.

Сталь продолжала холодить горло, Осир сглотнул.

Он знал, что Темнота не убъёт его снова, но удовольствия от такого положения не получал.

— Убери... Пожалуйста.

Темнота ухмыльнулась, втянула воздух острым уголком рта.

— А то что?

Осир молчал долго. Обглоданные осенью ветки деревьев заскреблись в окно.

Темнота убрала оружие, щёлкнула чем-то ещё раз. Заговорила:

— Ты принёс смерть Столпам. Ты рассказал, Одноглазому, что эту смерть можно остановить ценой вечности древнего Столпа. Теперь мы здесь: Одноглазый расколот, а Хель выдумала решить дела своими методами. Как думаешь, что он сделает, когда всё вспомнит?

— Мы принесли эту смерть вместе, — продолжил гнуть старую линию Осир.

Говорящий в темноте встал, прошёлся по пустой комнате. Его шаги разлетались на осколки эха.

— Если ты однажды остановил его, ты ведь сможешь сделать это ещё раз?

Темнота не ждала ответа. Скрипнула, приоткрылась дверь. В тусклом свете лампочки из общего коридора проявилась полоска лица с сияющим цитрином в глазницах.

— Сделай правильный выбор, — сказал Сет и беззвучно вышел за дверь.

Осир остался один с решением, которое просто невозможно было сделать. Он схватился за голову, пальцы его ощутили мягкую шапку нерасчёсанных кудрей.

«Мы — бесцветные тени себя былых, богов и царей, оставшихся в легендах и мифах», — думал Осир, ухмыляясь дикости собственной мысли. — «Мы аккуратно шагаем среди смертных, пытаясь не выдать своей вечности и надеясь сохранить её как можно дольше. И мы — самые ничтожные слизняки во всей Вселенной».

Забавно получилось.

Харитон смотрел из окна, как под светом рыжих уличных фонарей Ангелина вышла из парадной и повернула в арку двора, быстро, почти вприпрыжку. Он хмыкнул, взглянул на Олега и, так ничего и не сказав после возвращения из бывшего дома дочери, вышел за дверь.

Олег несколько секунд сидел, пытаясь услышать тишину. Но в голове бились, как облако мошкары, самые разные мысли, начиная с той, что похороны брата скорее всего теперь лягут на его плечи, и заканчивая тем, кто именно будет отзываться на имя Олега к тому времени.

Он встал и зашагал на кухню, пытаясь не замечать, как кружится голова и скачут цветные пятна перед глазом. Олег дёрнул за ниточку маленький торшер, который, как гриб, рос из стены над столешницей, открыл один из нижних шкафов и стал по очереди выгружать оттуда пустые трёхлитровые банки, кучу пластиковых бутылок, пакет с пакетами и прочие сокровища квартиры, в которой больше не живут, а ночуют, складируя хлам, десятилетиями.

Поиски практически успокаивали его, если только на исходе этого дня такое вообще было возможно.

Услышав, что в квартире наконец поубавилось народу, из своего убежища — комнаты Олега — выскользнула Геля. Всё это время она растерянно бродила по ней, как по музею, пролистывая книги и журналы с комиксами, рассматривая школьные грамоты и пузатый компьютер, какой в последний раз видела лет десять назад в районной библиотеке.

Геля не хотела никого стеснять и наблюдать чужое горе, она бы вообще с радостью ушла в свой проеденный клопами номер дешёвой ночлежки, но даже после новостей о смерти брата Олег просил её не уходить — зачем, не сказал.

Геля зашла на кухню ровно в тот момент, когда Олег, сидя на полу, опрокидывал в себя содержимое прозрачной стеклянной бутылки, похожей на графин. Покой этого пола не нарушали со времён школьного выпускного Олега, и вот, приплыли.

Олег усмехнулся собственным мыслям и, специально стукнув дном бутылки по полу, отставил её в сторону.

— Так плохо? — спросила Геля, ещё помня дневной срыв Олега.

Теперь Олег не выглядел сумасшедше-весёлым и нервным, а наоборот оставался пугающе невозмутимым.

— Садись, — сказал он. Геля опустилась на табуретку, а Олег спиной откинулся на тумбу.

— Ты в порядке? — не унималась Геля.

— Нет.

Не ответил — обрубил топором эту тему. Ещё раз потянулся к бутылке, но передумал. Не стоило сейчас терять себя. А для того, чтобы разжать тиски собственных страхов, глотка хватит.

— У меня есть вопрос, — сказал Олег.

Геля медленно кивнула.

— Зачем ты искала меня?

Геля поморщилась:

— Ты сейчас звучишь как он.

— Как Сет. У него есть имя, даже если ты почему-то решила, что ненавидишь его.

— Решила?! — возмутилась Геля.

— Ты вообще слышала себя, когда рассказывала воспоминания Хароериса?

— А ты вообще понял, о чём я говорила? Он убивал людей!

— Ты тоже, — негромко, но сурово возразил Олег.

Геля пару раз шумно вдохнула, насупилась и замолчала.

— Он убил Осириса, — сказала она через несколько минут, когда Олега уже почти убаюкали огни, трепещущие в ветвях лысеющих деревьев за окном.

— Какая разница, если он не умер?

Ему не нужен был ответ. Олег знал, какая. Знал лучше всех, кто когда-либо жил, потому что знал это не совсем он. Одноглазый уже потихоньку просыпался на задворках сознания, сладко потягивался и раскручивал занемевшие в спячке суставы.

Разница в том, я узнал это на собственном опыте, что и люди, и Столпы делятся только на тех, кто убивает и кто умирает. Сделать выбор самому шанса нет ни у кого. Но, как только он вступает в эту дихотомию, он обречён снова и снова становиться то жертвой, то преследователем.

И разница между Олегом и Гелей в том, что она являлась Хароерисом, который родился и жил дикарём в пустыне, общаясь лишь с львицей и песчаными бурями, был наивен и яростен, был жертвой. Олегу досталась память жадного до жизни и знаний Одноглазого, который уже знал, как говорить, чтобы завладеть сердцами.

И что преследовал он, Олег пока не понимал.

Кто вообще придумал такую глупость — «половины»?

Память этого хрыча, которого Олег мог недолюбливать настолько сильно, насколько возможно не любить собственные узловатые пальцы или горбинку на носу, вгрызалась в него с каждом минутой всё сильнее.

— Извини, — сказал Олег. — Отвратительный день.

Геля еле заметно кивнула, не поднимая на Олега взгляда.

— Давай поговорим нормально. Вдвоём, но завтра. Я уже... — Олег запрокинул голову назад, пытаясь отыскать ответы на потолке. — Ничего не соображаю, честное слово.

Точно, ведь если тянуть, завтра обязательно всё решится. Не решилось за тысячи лет, а вот завтра утром — непременно.

Олег схватился за голову: больной глаз запульсировал тупой болью, от которой хотелось отвернуть голову самому себе.

Не сопротивляйся неотвратимому.

Геля вскочила из-за стола, мгновенно оказалась возле Олега.

— Раз уж так вышло, значит нужно доделать дело до конца, — голосом, который он сам не мог узнать, заговорил Олег.

Геля, только протянувшая к нему руки, почти обнявшая его, ведь в объятиях любая боль притупляется, отшатнулась. Смотрела в глаз Олега пристально бесконечно долгое мгновение, за которое, видимо, наконец поняла всё.

До сих пор Олег и Геля жили в мире, по правилам которого любви достойны не все, положение нужно заслужить, а смерть — это навсегда. Но широкое грубое сердце Вотана, который видел, как мятежник становится самым преданным псом, а создатель — разрушителем, открыло маленькому и набитому сожалениями Олегу и взрывной и циничной Геле новую правду.

Можно ли после такой правды остаться самим собой?

Геля вскочила с пола, лихорадочно оглянулась, схватила свой оставленный на столе телефон и ломанулась в коридор. Сунула ноги в кеды, приминая задники, и набросилась на дверной замок. Задёргала рычажок на нём в разные стороны, заставив тот протестующе задребезжать, но справиться не смогла.

Замок ей открыл Олег, одним быстрым движением распахнул дверь и сам прислонился к ней, выпуская Гелю. Она кинулась вперёд, не глядя на него, боясь увидеть взгляд, которым пристально и строго смотрел на неё ночами сквозь пелену памяти далёкий и холодный Одноглазый.

Геля перепрыгивала ступени, чуть не сорвала с петель металлическую дверь парадной и понеслась туда, куда глядели глаза — в темноту свежей осенней ночи.

И правда — зачем она искала его? Что её вело — любопытство или всё-такие суровое повеление древнего бога?

Она бежала, и ей казалось, что сзади слышатся шаги. Страх закладывал уши, слепил глаза. Она боялась обернуться, бежала, пока не закололо в боку. Остановилась, упирая ладони в колени, только в пятне фонаря маленькой узкой арки, попыталась отдышаться.

Надо срочно уезжать из города. Вернуться к пожилой матери и сестре, которая наверняка уже устроила в их комнате чёрти что.

Оглушающе громко завибрировал в нескольких шагах позади телефон. Тень, которая преследовала Гелю всё это время, чертыхнулась и, решив больше не скрываться, выступила в круг света.

Это был Сет.

В одной руке он сжимал продолжающий вибрировать будто всё громче и интенсивнее телефон, а другой снял предохранитель.

Они встретились глазами. Сет приоткрыл рот, желая что-то сказать, но не нашёл слов.

Щёлкнул спусковой крючок.

Предание II

Века спустя мифы будут рассказывать, что Сет, оставшийся в истории богом смерти, порубил своего брата на мелкие кусочки и выбросил его члены в Нил. И он без сомнений его убил, тут мифы не обманули. Но мало говорить лишь об убийстве брата, когда в тот день Сет ещё и лишил жизни самого древнего Столпа, из хребта которого и был выстроен мир.

Он сотворил всех Столпов, звался братом Сета, его первой правдой и надёжным плечом, пока однажды также просто, как создал само понятие верности, не предал его.

Убил его Сет, конечно, не навсегда — о вечном небытии Столпы тогда лишь опасливо думали перед сном, не больше нескольких мгновений, пока свет далёких холодных звёзд на теле Нут не убаюкивал их, не спасал от жутких мыслей.

Но не будем забегать вперёд. Всякий миф нужно начинать с начала.

А в начале не было ничего: ни травы, ни небес, ни воды, ни того, кто мог бы их осознать и наречь. Было только густое холодное молчащее ничто, в котором почти сразу же или, может быть, спустя десятки веков появилось Присутствие. Оно жадно смотрело в темноту, желая разглядеть в ней хоть что-то, мечтало помчаться, хотя бы шевельнутся, но продолжало тонуть в небытии, всё сильнее вязнуть в топкой черноте, слепо надеясь, что за ним не наблюдает из укрытия что-то больше и страшнее.

В этой пустоте оно провело так долго, что от скуки ему подумалось: а почему бы и не создать хоть что-нибудь? Почему бы и не родиться хотя бы чему-то такому же, как оно само, ещё одному, тому, кто разделит с ним мрак или поможет распахнуть глаза?

И оно взялось за дело.

Первое, что оно познало — мучительную боль, когда существо всего, до самого последнего прожитого им бесконечного мгновения, разделяло на двое. Это почти не длилось или продолжалось столетиями, которые придумают ещё нескоро, это было по воле самого Присутствия, или его рвал на части Кто-то Извне. Может, Присутствие и было тем самым Извне, но оно точно уже могло осознать одно: это было невыносимо.

И так, рождённые из страданий, двое открыли глаза и увидели, что вместе с ними явился мир.

Они долго ходили по нему, считая восходы и заходы солнечного круга над головами, придумывали способ предупреждать об опасности и говорить ни о чём, и вскоре сошлись в том, что даже вдвоём их всё ещё слишком мало.

И они стали делиться на половины, рвать свою суть на лоскуты, чтобы только создать других таких, как они. Время шло, от них Изначальных оставалось всё меньше и меньше, а те, кто были их частями, научились строить города, обуздали море и оседлали ветер. Вместе они стали Столпами этого мира — вечными душами в несовершенных телах. Их оболочки отмирали, а память возвращалась вновь, в ком-то, кто выглядит незнакомо, но говорит старыми словами.

Всё меньше боли ощущали два первых Присутствия, когда делились своими силами, вырывали из себя материю. И думали они, что это награда за их труды, что Кто-то Извне, кто дал им эту проклятую и благословенную мощь, смягчился, полюбил своих детей и забрал их боль.

Однако вскоре те, кого позже будут звать Осирис и Сет, поняли, что это не так. Они убедились, что Кого-то Извне просто нет, иначе он бы не позволил случиться тому, о чём читают в книжках теперь уже не бессмертные люди.

Вечно благой Осирис, фараон Чёрной земли, позвал брата своего Сета в торжественную залу храма, что возвышался над городом Хет-Ка-Птах. Сет не хотел оставлять ранним утром любимую Нефтиду одну, но всё же подчинился воле того, кому был обязан всем.

Вместе они ели сладкие фрукты, пили ячменное пиво и наслаждались отдыхом в богатой зале, блистающей золотом. Осирис был взволнован, теребил фараонскую бородку, а затем и вовсе встал, принялся бродить возле столика с яствами туда-сюда. Сет смотрел на него и чувствовал загривком, что ничего хорошего брат сейчас не скажет.

Так и получилось.

— Мои силы иссякли, — сказал Осирис, остановившись у испещрённой барельефами стены. — Теперь ты возьмёшь на себя создание новых Столпов.

Осирис стоял к Сету спиной, но Сету и не нужно было на него смотреть, чтобы знать, что Осирис лжёт.

— Мы клялись делить эту ношу поровну, и так было испокон веков. Что изменилось?

— Я уже всё сказал.

Сет махом допил остатки содержимого в кувшине.

Они всегда тратили силы справедливо и строго следили за тем, чтобы между ними всё было по справедливости. Если силы Осириса иссякли, значит, должны они подойти к концу и у Сета.

Это не так, а значит, Осирис пускал ему песок в глаза.

— Ты страшишься того, что будет, когда твои силы кончатся. Слабак.

— А ты — нет?! — Осирис сжал кулаки, но не нашёл в себе сил даже на то, чтобы посмотреть на брата. На того, с кем он поклялся на крови, и теперь подменял эту кровь на воду.

Осирис опустил голову, произнёс тихо, чтобы только Сет и смог расслышать:

— Ты хочешь сказать, что не поступил бы также со мной, увидев конец?

Всего в локте от его лица разбился о стену глиняный кувшин, остатки пива обагрили барельеф с самим Осирисом, черепки посуды посыпались на пол.

— Нет! — злобно прошипел Сет за спиной. — Потому что я вобрал в себя лучшее, потому что я не трус, не врун и не предатель, как ты, солнцеликий фараон Осир!

— Хватит, — Осирис повернулся к Сету, взглянул на него строго:

— Пока что ты будешь за это в ответе, а я стану искать способ спасти нас обоих.

— «Искать способ», как же...

Сет не мог больше с ним говорить. Он ушёл, и ярость бурлила в нём. Услышав от Осириса такие лживые ядовитые слова, Сет и так чуть не заколол это тело его же железной бородкой. Не стоило вводить себя в лишнее искушение дальше, наблюдая это надменное и одновременно трусливое выражение на лице Осириса.

Это предательство казалось куда больнее всего, что чувствовал Сет когда-либо.

Он знал, что найти способ спасти их обоих невозможно. Что спрашивать Осирису не у кого, что сколько бы он ни кричал, куда бы не возносил молитв, никто ему не ответит, не разъяснит правил этого мира. Что единственный способ узнать, что будет, когда один из них растратит всего себя без остатка — не быть этим растратившим и наблюдать за смертью брата. Такой, после которой он уже не вернётся.

Нефтида гладила его по голове, пока Сет лежал у неё на коленях, проводила пальцами по напряжённой челюсти, видела нервно подскакивающий кадык, но не знала, что сказать мужу. Он лежал так днями, почти не ел, только пил и просил её не уходить, удерживая взаперти их обоих.

Он просто ждал. Нефтиде от этой тягости стало невыносимо, и она завела сначала бесплодный разговор о погоде и урожае, а затем спросила:

— Ты знал, что Исида понесла?

Сет нахмурился, сжал кулаки.

— Ты не порадуешься за неё? — продолжала напирать Нефтида.

— Ужасно рад за брата, — ядовито ответил Сет, укатился по ложу вбок и отвернулся, чтобы Нефтида не видела его лица. Прошипел:

— Решил завести щенка за мой счёт.

— Хоть так понянчу.

Сет понял, к чему она завела этот разговор. Он громко вздохнул:

— Неф...

— То есть чаду Осириса ты дашь осколок себя, а чтобы я смогла родить, не постараешься?!

— Нефтида! — Сет обернулся к ней, лицо его покраснело.

— Хочешь сказать, я не права?! — закричала она, вскочила с кровати и стала судорожно поправлять свою схенти. — Я разве много прошу?!

— Да! — крикнул Сет. Быстро подошёл к ней, Нефтида стала отступать назад, пока не упёрлась спиной в стену. Сет заключил её в капкан между своих рук.

— Если так хочешь ребёнка, иди возьми семя у Осира, — прошипел он. — Или будь верна своему порченому мужу, который просто хочет выжить.

Она звонко ударила его по щеке, присев, проскользнула под руками. Сет её не остановил, не мешал ей. На пороге Нефтида обернулась, хотела сказать ещё что-то, но проглотила слова: вместо них на глазах выступили слёзы.

И она ушла.

Он горевал по ней, горевал по себе и своему брату, думал сам уйти на новый круг, вдруг там всё будет легче, вдруг он сможет быть простым охотником или рыбаком, объезжать верблюдов или вовсе окажется там, где ещё никогда не бывал.

От мрачных размышлений его отвлекла резь в груди, в невидимой ране, через которую рвались наружу его силы.

Так не должно быть.

Осирис действительно струсил.

Сет встал, кое-как привёл себя в порядок, даже надел парадный парик, и отправился в храм, к фараону. Меджаи смотрели на него с опаской, но не препятствовали ни когда он прошёл через парадные залы, ни когда остановился у покоев Осириса. Лишь молодой Столп, имени которого Сет не помнил, деликатно прокашлялся и сообщил:

— Фараон сейчас занят.

Сету было всё равно. Он толкнул двери вперёд и чуть не сбил с ног Нефтиду. Румянец на её щеках и влажный след пота на лбу было видно даже в тусклом свете жировых ламп. Увидев Сета, Нефтида растерянно оглянулась на фараона. Мерзавец вальяжно лежал среди льняных покрывал, бесстыдно глядя на гостя.

— Это не то... — начала Нефтида, а Сет смотрел на неё несколько мгновений, будто колебался, но всё же принял решение раньше, чем она договорила. Сет вытолкнул Нефтиду из покоев и захлопнул дверь.

Сет уже знал: он станет злодеем, раз они так этого хотят. Он станет тираном над братьями и сёстрами, раз его вынудили. Сет возьмёт на себя все грехи, этот бог покинет Столпов из-за него, во его имя разверзнутся небеса и земля расколется на части, и он вытянет на себе всю эту ношу сам.

Лишь одно он разделит с Осиром: вину за смерть всех Столпов.

Тогда Сету не было дела до того, что случилось в комнате между его женой и братом. Спали они или шептались о нём самом, не было никакой разницы, потому что у чувства, что тогда обрело форму Столпа и мчалось к удивлённому Осирису, не было названия. Это тягучая ненависть и жгучая досада сразу, это разбитая преданность и растоптанная любовь, раздавленные надежды и ощущение, что мир рухнет прямо сейчас. Это то, что второй раз Сет почувствует лишь однажды, в том же самом круге, через два десятилетия, когда в зал, где на троне будет сидеть уже он сам, войдет сын Осириса.

Тогда в нём, исполненном жара, с пылающим в глазах небом, Сет увидит тень самого себя, сотканную из пламени и ненависти.

Тогда Сет предложит Хароерису мир, думая, что он знает этого мальчишку как самого себя. А потом, в момент, когда огненный птенец спасёт Сета из лап разъярённой львицы, Сет поймёт, что не знал о нём ничего.

И если кому-то он покорится во всех кругах, если за кем-то будет следовать через эпохи с преданностью пса, искать его и находить, быть опорой и другом, то только ему. Потому что он сам его выбрал.

Потому что он лучше всех, кто рождался под этим небом.

А грядущая смерть Столпов может и подождать, пока у Сета не останется сил.