Глава 5

Воздух во внутреннем святилище почти осязаем — густой, наполненный тяжёлой энергией власти.

Это пространство дышит историей — старинной, величественной, оставившей свой след в запахах выдержанной кожи и благородного дыма. Стены, уставленные фолиантами с тиснёными золотом корешками, уходят вверх к сводчатому потолку. Тёмное полированное дерево отражает мерцающие блики свечей. В массивном каменном очаге лениво потрескивает пламя, бросая причудливые тени на мебель из красного дерева и глубокого изумрудного бархата.

Сегодня наша обитель не пуста.

Женщины, которые ранее восседали в зрительном зале — элегантные, в масках, скрывающих истинные лица и намерения, — теперь расположились по комнате, раскинувшись на мебели с грацией придворных куртизанок в императорских покоях.

Некоторые собрались возле бара, неторопливо потягивая вино из хрустальных бокалов, шепчась между собой и бросая на нас украдкой смелые, жадные взгляды. Другие, более смелые, держатся ближе, их руки как бы невзначай задерживаются в прикосновении к плечу, предплечью, линии подбородка — нетерпеливые пальцы, жаждущие заявить свои права.

Они здесь ради острых ощущений близости — охотницы за трофеями, почувствовавшие вкус запретного плода.

Я вхожу, стряхивая с себя напряжение недавней охоты, расправляя плечи и закрывая за собой тяжёлую дверь, отсекающую нас от внешнего мира.

Первым реагирует Волк. Женщина уже устроилась у него на коленях, её тонкие пальцы вычерчивают ленивые круги на его ключице сквозь полурасстёгнутую рубашку. Она даже не подозревает, какого зверя пытается приручить своими наивными ласками.

— Где тебя, чёрт возьми, носило? — бросает он мне.

Волк никогда просто не задаёт вопросы. Они всегда вырываются из его горла рычанием — резким, нетерпеливым, словно внутри него натянута струна, готовая вот-вот лопнуть.

Я намеренно игнорирую исходящее от него напряжение, направляясь к бару за выпивкой, которая сейчас необходима как воздух.

— Просто нужно было уладить один незавершённый вопрос, — отвечаю спокойно.

Волк сужает глаза, его плечи заметно напрягаются под тонкой тканью рубашки.

— Какой ещё вопрос?

Я позволяю тишине затянуться, заставляя его ждать ответа, который я не собираюсь давать. Эта игра нам обоим хорошо знакома.

Волк всегда слишком напряжён. Всегда беспокоен, всегда на охоте. Насилие для него — как кислород, необходимый для дыхания. Агрессия — вторая кожа, без которой он чувствует себя обнажённым.

Другие могут получать удовольствие от убийства.

Волк в нём нуждается.

Именно поэтому мы так хорошо понимаем друг друга.

Потому что я тоже.

Пожимаю плечами, сохраняя ровный, бесстрастный тон.

— О том, что уже разрешено. Забудь.

Он молчит, медленно проводя рукой по волосам. Я почти физически ощущаю его хищную улыбку за маской, острую, как лезвие кинжала.

— Если ты развлекался с кровопролитием без меня, я буду чертовски зол, — бормочет он с нескрываемым раздражением. — Я изголодался.

Женщина на его коленях тихо смеётся, не понимая истинного смысла его слов. Её пальцы скользят по его волосам, слегка потягивая пряди.

Бедняжка. Лучше бы она надела кроссовки, если решила поиграть с ним.

Нет. Волк вообще не способен «играть».

Он преследует. Охотится. Пожирает.

Низкий смешок Быка привлекает моё внимание.

Он в плотном кольце женского внимания.

Они льнут к нему, точно мотыльки к огню, — ухоженные пальцы с маникюром скользят по его массивным плечам и рукам, изучая каждый изгиб мускулов. Они развешиваются на нём, словно украшения, притянутые его первобытной, необузданной силой.

Он небрежно стряхивает их, игнорируя обиженные протесты, и поднимается с дивана. Делает шаг вперёд — широкоплечий, внушительный, тусклый свет отбрасывает глубокие тени на его тяжёлую фигуру, подчёркивая мощь, от которой веет опасностью.

— Русские зашевелились больше обычного, — произносит он голосом, в котором всегда слышится едва сдерживаемое насилие. Каждое слово звучит как приглашение к схватке.

Я не спешу отвечать, и его маска слегка поворачивается в мою сторону — молчаливое требование внимания.

— Рано или поздно нам придётся это обсудить, Гончая.

Бросаю на него взгляд, оценивая его настроение.

— Разумеется. Но мы с самого начала понимали: чем выше поднимемся, тем больше внимания привлечём. Перешёптывания основных семей и различных центров власти были неизбежны.

Его огромные руки сжимаются в кулаки. Массивные плечи медленно перекатываются под тканью пиджака — признак нарастающего нетерпения.

— У одного конкретного главы одной конкретной семьи, кажется, уже чешутся руки начать на нас охоту.

Да. Я прекрасно знаю, о ком он говорит. Но это ещё не проблема — во всяком случае, пока.

— Всё, что я хочу сказать, — в голосе Быка просыпается глухое рычание, — возможно, разумнее было бы превентивно снять его голову, прежде чем он попытается заполучить одну из наших.

И это... отнюдь не метафора.

Из всех нас именно Бык жаждет насилия сильнее прочих. Не как необходимость. Даже не ради какого-то извращённого правосудия.

Просто ему это нравится.

Его жажда крови почти гротескна. Если Волку нужно убийство, чтобы чувствовать себя в своём уме, Бык смакует его, как изысканный коньяк, растягивая удовольствие от каждой капли.

— Русским мы определённо не по вкусу, — задумчиво замечает Ворон.

Бык издаёт презрительное фырканье.

— Какое откровение! Им не нравится любая власть, которую они не могут подчинить.

— Дело глубже, — мягко возражает Ворон. — Им не нравится власть, которую они не способны понять.

В этом заключена вся правда.

Чёрный Двор не играет по чужим правилам.

Ни по правилам русских — ни Железного Стола, ни Высшего Совета. Ни итальянской Комиссии. Ни разрозненных синдикатов, ни Якудзы, ни Триад, ни любых других властителей теневого мира.

Мы сами определяем, что такое правила.

Волк нервно открывает и захлопывает зажигалку, щёлкая пламенем с беспокойной, хищной улыбкой.

— Так когда же мы начнём резать глотки?

Бык отвечает низким смешком.

— Мне нравится твой настрой, Волк.

— Ещё бы, — мурлычет Волк, разминая шею круговыми движениями, как боксёр перед выходом на ринг. — В последнее время слишком много пустых разговоров и слишком мало действий. Предлагаю сделать из кого-нибудь наглядный пример. Сжечь дом. Создать красивую композицию из трупов. Тогда послание точно дойдёт до адресатов.

Я не реагирую на эту кровожадную тираду. Мысли мои заняты не русскими. Я думаю о ней. О маленькой танцовщице, случайно увидевшей то, что не предназначалось для её глаз.

Той, что пыталась бежать. Той, что отчаянно сопротивлялась.

Той, что в конце концов сломалась.

...И которая ещё не осознала, что теперь принадлежит мне.

Звук стекла, соприкоснувшегося с полированной поверхностью стола, заставляет меня поднять взгляд. Олень наконец пошевелился. Он не произносит ни слова — как обычно. Просто наливает себе виски, его движения выверены и неторопливы. Янтарная жидкость мягко плещется, когда он наклоняет бутылку, и я замечаю тонкие белесые линии старых шрамов, выглядывающие из-под манжеты.

Краем глаза наблюдаю одну из женщин, пристально изучающую его с противоположного конца комнаты — её взгляд медленный, оценивающий, полный интереса.

С трудом сдерживаю усмешку.

Она даже не представляет, на что смотрит. Видит в нём желанный трофей, не понимая, что перед ней — воплощённое проклятие. Лишь немногие догадываются, что на самом деле скрывается за обманчиво спокойным фасадом Оленя.

Жажда крови Быка очевидна и громогласна.

Голод Волка к насилию постоянен и неутолим, как и мой собственный.

У Ворона эта жажда смертоносна в своей скрытности — словно тонкое лезвие в темноте, которого жертва никогда не успевает заметить.

Но у Оленя?

Его жажда погребена глубоко. Она извивается под поверхностью, как ядовитая змея.

И когда он решает действовать, это никогда не бывает импульсивно. Всегда расчётливо. Окончательно. Абсолютно.

Наблюдаю, как он медленно вращает бокал и делает неторопливый глоток. Затем, по-прежнему безмолвный, с преднамеренным, выверенным движением ставит бокал на стол — тихий звук едва различим сквозь приглушённый гул разговоров. И только после этого он нарушает молчание.

— Мы готовы?

Остальные переглядываются и кивают в молчаливом согласии.

Пора. Финальный аккорд любой ночи, когда заседал Двор.

Вокруг нас по-прежнему слышится лёгкая болтовня. Женщины раскинулись на мебели, потягивая дорогое вино и перешёптываясь о мужчинах, которыми им никогда не суждено обладать.

Мы впятером неспешно движемся к тяжёлой железной двери в дальнем конце комнаты. Никто не осмеливается последовать за нами. Никогда.

Переступаем порог, и массивная дверь со скрипом закрывается, отрезая нас от внешнего мира. Внутреннее святилище тесней и темней. Здесь нет роскошного бархата. Нет хрустальных бокалов. Нет старинных деревянных полок с кожаными фолиантами. Нет любопытных, жадных глаз. Только древние каменные стены и ощущение времени, застывшего в янтаре.

Воздух здесь плотнее, тяжелее, насыщен тайнами и властью.

Единственный огонь в очаге горит приглушённо, отбрасывая длинные тени на массивный дубовый стол в центре комнаты.

Мы молча занимаем свои места — ритуал, отточенный годами.

Ворон тянется к бутылке виски и с отточенной грацией наполняет пять бокалов.

Один за другим мы берём их в руки.

Мы поднимаем свои маски.

Никто за пределами этой комнаты никогда не видел наши истинные лица. И никогда не увидит.

Мы смотрим друг на друга — не как зловещие тени в масках, не как мифические фигуры, о которых шепчутся в тёмных углах преступного мира.

Просто как те, кто мы есть на самом деле.

Пятеро мужчин.

Несколько мгновений абсолютной тишины. Затем, как единый организм, мы поднимаем бокалы. Древние слова слетают с наших губ — клятва, выжженная в самой сути наших душ.

— Potentia per umbras.

Сила через тени.

Заседание Чёрного Двора окончено.