Глава 4

Подземный соборный зал утонул в тревожной тишине.

Тело уже исчезло, но кровь осталась – тёмные разводы на холодном камне, заполнившие мельчайшие трещины пола и поблескивающие в мерцающем свете люстр, что едва заметно покачивались над нами. Воздух, тяжёлый и густой, пропитался металлическим запахом смерти.

Его рука обвивает моё горло – не сжимая, не душа – но направляя. В этом жесте всё: власть, контроль, обладание.

Он притягивает меня ближе, и моё дыхание сбивается, а тело предательски отзывается тонкой дрожью. Я не сопротивляюсь. Не борюсь. Просто цепляюсь за его стальные предплечья, пока он уверенно ведёт меня по каменному полу к центру огромного зала.

Прямо к тому месту, где растеклась лужа крови человека по имени Андрей Мушкин.

Кровь ещё хранит тепло чужой жизни.

Меня пронзает болезненная дрожь, и сердце бьётся о рёбра с такой силой, что становится больно дышать.

Гончая разжимает пальцы. Я свободна, но не двигаюсь с места. Не пытаюсь убежать. Хотя физически больше ничто меня не удерживает, я словно парализована. Скована незримыми цепями.

Он делает шаг ко мне.

Сама его близость – возвышающаяся, подавляющая, незыблемая – перехватывает дыхание. Одним резким движением он вырывает наушники из моих ушей, отбрасывая их прочь.

Пытаюсь заговорить, но слова застревают в горле. Когда голос наконец прорывается, он звучит жалко и беспомощно.

— Я... я ничего не видела. Не могла видеть.

Он лишь слегка наклоняет голову, и чёрная маска зловеще отражает игру свечей, словно фрагмент ожившего кошмара.

Внезапно его рука взлетает в воздух, и мне кажется, он сейчас ударит меня по лицу.

Я инстинктивно отшатываюсь, резкий вздох вырывается из моей груди.

По залу прокатывается низкий, тёмный смех, от которого мурашки бегут по спине.

— Думаю, мы оба прекрасно знаем, что ты всё видела, — произносит он с глухим рокотом в голосе.

Холод разливается по венам, когда ужасающая правда о моём положении начинает проникать в сознание. Он выдерживает долгую паузу, его голова всё так же слегка наклонена в этой тревожной, хищной манере.

— И ты совершенно не умеешь лгать.

Заставляю себя дышать. Только бы не потерять контроль над собой.

— Я не хотела, чтобы повязка соскользнула, — выдавливаю шёпотом. — Это случайность.

Он не меняет позы. Но что-то неуловимо меняется в воздухе вокруг него.

Словно он взвешивает возможности.

Размышляет обо мне.

Его рука снова движется ко мне. Теперь пальцы скользят под край маски, золотое кольцо с чёрным камнем на его пальце едва ощутимо царапает кожу щеки, когда он медленно и преднамеренно проводит по ней. Пальцы поднимаются выше, и я чувствую, как он касается повязки. Два его пальца подхватывают её край, стягивая с глаз и позволяя упасть на шею, оставляя маску нетронутой.

Внутри всё сжимается от страха. Нужно бежать. Немедленно.

Но куда? И как?

Гончая делает полшага назад, но от этого только хуже. Теперь его поза почти небрежна, расслаблена. Будто всё происходящее – лишь игра, доставляющая ему удовольствие.

— Я предложу тебе выбор, — говорит он с обманчивой мягкостью в голосе. — Тот же самый выбор, что я предоставил человеку, чей приговор ты только что имела несчастье наблюдать. Ты можешь остаться и сражаться...

Он кивает в сторону стола с разложенным на нём оружием, включая нож, который он только что использовал — лезвие всё ещё влажно от крови.

Горло сжимается.

— ...или ты можешь выбрать бегство.

Сердце падает куда-то вниз.

Его губы изгибаются в усмешке под маской. — В любом случае, ты меня развлечёшь.

Я качаю головой, пульс стучит всё быстрее.

— Ч-что это значит?

— Это значит, — его голос снижается до интимного шёпота, когда он делает ещё шаг ко мне, — если тебе не хочется доказывать, что ты сильнее меня — а я бы настоятельно не рекомендовал — ты можешь попытаться доказать, что быстрее.

В голове мечутся мысли.

Сражаться с ним — безумие. Он возвышается надо мной минимум на тридцать сантиметров, его плечи вдвое шире моих, а выглядит он так, словно поднимает внедорожники для разминки.

Нет ни единого сценария, в котором я смогла бы победить этого монстра.

Но бегство?

Тоже риск. Но меньший, чем бой с ним.

Я понятия не имею, что ждёт за пределами этого зала. Но твёрдо знаю, что не хочу узнать, что случится, если останусь с человеком, который наблюдает за мной, словно божество, играющее со смертным.

— Бегство.

Я выпаливаю это прежде, чем успеваю всё обдумать. Он едва заметно кивает, словно доволен моим выбором. Затем указывает на каменную арку позади себя. Теперь, подойдя ближе, я вижу, что она ведёт в длинный коридор, освещённый мерцающими свечами, который дальше раздваивается, уходя в разные стороны.

Желудок скручивается в тугой узел.

— Что это за место? — едва слышно спрашиваю я.

Он поворачивает голову.

— Это Лабиринт.

По позвоночнику пробегает ледяная дрожь.

— Что там внутри?

— Выход, — в его голосе слышится насмешка. — ...Возможно.

Я с трудом сглатываю.

— Что-нибудь ещё?

Он встаёт перед входом, загораживая его своим телом.

— Я.

Резкий выдох вырывается из моей груди.

— У тебя тридцать секунд форы, — произносит он, и в его голосе звучит нетерпение, возбуждение.

И желание.

— Потом я начну охоту.

Внутри всё холодеет.

Знаю, что не стоит спрашивать, но всё же не могу удержаться:

— Что будет, если ты поймаешь меня?

— Тридцать.

Дыхание перехватывает.

— Двадцать девять.

Я лихорадочно оглядываюсь, ища другой выход. Его нет.

— Двадцать восемь.

Спотыкаясь, я делаю первые шаги в лабиринт, тело уже готовится к бегу.

— Двадцать семь.

— Скажи! — умоляю я, и голос срывается. — Что произойдёт, если ты меня поймаешь?

Он не прерывает счёт. Даже не делает паузы. Просто снова наклоняет голову.

— Всё, что я захочу, — его голос опускается до хриплого шёпота.

Сердце едва не выпрыгивает из груди.

Я разворачиваюсь и бросаюсь бежать, дыхание вырывается из лёгких рваными глотками, босые ноги гулко ударяют по холодному камню, когда я мчусь вглубь лабиринта.

Колеблющийся свет свечей едва освещает извилистые коридоры и узкие проходы, закручивающиеся под острыми углами, вынуждая принимать мгновенные решения — налево, направо, прямо. Я не знаю, куда иду: просто ищу выход, хотя в глубине души сомневаюсь, существует ли он.

И вдруг я слышу его шаги за спиной.

Размеренные. Неторопливые. Уверенные. Хищник, не спешащий настигнуть добычу, преследующий с той непоколебимой уверенностью, от которой кровь стынет в жилах.

Он играет со мной.

Позволяет мне истощить силы.

Будут последствия...

Я заставляю себя бежать быстрее, мышцы горят огнём. Должен быть выход, обязательно должен быть...

Тупик.

Я останавливаюсь так резко, что едва не врезаюсь в сплошную каменную стену, преградившую путь.

Нет. Нет-нет-нет. Некуда бежать.

Ладони в отчаянии прижимаются к холодной, неподатливой поверхности, словно я могу силой заставить её расступиться. Резко оборачиваюсь и вижу движущуюся тень в другом конце коридора.

И вот он здесь, окружает меня, запирает в ловушку.

Гончая.

Его маска тускло мерцает в свете свечей, массивный силуэт полностью блокирует единственный выход. Пиджак исчез, оставив его в брюках и жилете, рукава чёрной рубашки закатаны, обнажая мускулистые предплечья с проступающими венами. Чёрно-золотое кольцо на пальце поблескивает, словно насмехаясь надо мной.

Внутри всё сжимается от первобытного страха.

— Ты быстрее, чем я ожидал, — задумчиво произносит он с фальшивым восхищением. — Но ты не знаешь правил этой игры так, как знаю их я. Не так ли?

Я вжимаюсь в стену.

— Держись подальше, — мой голос предательски дрожит вопреки всем усилиям. — Я не подписывалась на это! Я не соглашалась!

Он делает ещё один неторопливый шаг вперёд.

— То, на что ты согласилась, — в его голосе сквозит тёмное удовольствие, — это следовать правилам. Ты сама решила их нарушить, прекрасно понимая, что будут последствия.

— Я не нарушала...!

— У каждого действия есть равное противодействие, маленькая танцовщица, — его голос звучит пугающе отстранённо. — Третий закон Ньютона.

Господи, этот ровный, почти бесстрастный тон пугает сильнее всего. Он не злится, не насмехается, не торжествует.

Каждое действие имеет равное противодействие.

Словно разговариваешь с роботом. Со статуей.

С чем-то нечеловеческим.

В отчаянии делаю обманный манёвр — пытаюсь проскользнуть справа от него. Но он движется с молниеносной быстротой, перехватывая моё запястье и одним плавным движением разворачивая меня, прижимая спиной к холодной каменной стене.

Изумлённый вздох срывается с губ, но не от боли. Он не причиняет боли.

Просто удерживает. Контролирует.

Одной рукой он фиксирует мои запястья над головой, его тело опасно близко, от него исходит жар, контрастирующий с холодом подземелья. Вторая рука ложится на моё бедро, изучая.

По телу проходит новая волна дрожи, но это уже не только страх.

Я должна сопротивляться. Должна кричать. Вместо этого дыхание сбивается, а спина невольно изгибается навстречу ему на мгновение, прежде чем я успеваю взять себя в руки.

Что со мной происходит?

— Мне нравится твой боевой дух, — шепчет он, его дыхание согревает мочку уха.

Слишком горячо. Слишком интимно. Его запах — кожа, мандарин, палисандр — обволакивает меня, затуманивая сознание, делая беззащитной в его руках.

— Но боюсь, ты исчерпала все возможности, маленькая танцовщица.

Сердце колотится так, что кажется, разорвёт грудную клетку.

Его пальцы скользят вниз по моей руке, затем по рёбрам, задерживаясь на изгибе талии.

Предупреждение. Прелюдия.

Я должна что-то сказать. Оттолкнуть его.

Но не могу.

Потому что мне не хватает воздуха. А внизу живота разливается предательское тепло, скручиваясь в тугой узел.

Его губы зависают так близко к коже, что ощущаю их жар, призрачное прикосновение дыхания, которое почти, но не совсем касается меня.

— Ты дрожишь, — произносит он с тёмным удовлетворением в голосе.

Я резко втягиваю воздух, пальцы сжимаются в беспомощном жесте.

Он смеётся, низко и понимающе, словно заглядывает в самые потаённые уголки моей души, безошибочно находя там самые тёмные мысли.

— Но не от страха.

Его пальцы опускаются ниже, так медленно, что я успела бы остановить его, оттолкнуть... но не делаю этого.

И он это видит.

Пальцы сжимают тонкую ткань золотого шёлкового платья. Он медленно натягивает его, делая более облегающим, поднимая подол выше по моим обнажённым бёдрам, посылая потоки мурашек по коже. Соски напрягаются, отчётливо проступая под полупрозрачным материалом. Когда ткань с электрическим шорохом скользит по телу, каждое нервное окончание словно пронизывает острая, сладкая пульсация, заставляя бёдра дрожать.

— Вот оно, — едва слышно выдыхает он.

Я прикусываю губу, чтобы не издать звук, но он замечает это.

Момент, когда я проигрываю битву с собой.

Гортанный, хищный смех вибрирует под его маской.

— Интересно, простишь ли ты себя когда-нибудь за то, что тебе это нравится.

Сильная дрожь сотрясает моё тело.

— Я... не...

— Мы уже выяснили, какая ты плохая лгунья, — в его голосе слышится мрачное наслаждение. — Так что давай попробуем иначе.

Я резко вдыхаю, когда он рывком поднимает моё платье ещё выше, так что оно едва прикрывает чёрное кружево белья.

— Сейчас я положу руку между твоих ног, — шепчет Гончая. — Если твои маленькие трусики окажутся сухими, и если ты отпрянешь от моего прикосновения – ты свободна идти.

Пульс стучит в висках, а по позвоночнику пробегает ледяной ток.

— Но если я обнаружу, что ты влажная и горячая от желания, как я и предполагаю...

— Не будет такого, ты больной...

Из горла вырывается сдавленный крик, когда он небрежно протягивает руку и сжимает сосок сквозь платье. Чистый жар прошивает тело, растекаясь внизу живота расплавленной лавой.

Что. За. ЧЁРТ с тобой творится?

— Дай мне закончить, — мурлычет он сладким голосом. — Или вместо этой игры, мы сыграем в ту, где я разверну тебя и возьму так, что ты забудешь, как ходить нормально.

В горле образуется ком. Я сглатываю его и молча киваю.

— Умница. Так вот, как я говорил: когда я обнаружу, что ты мокрая от желания – полагаю, ещё сильнее после моей последней угрозы, судя по моей предварительной психологической оценке...

— И что же она тебе подсказывает? — выпаливаю я.

Маска опасно наклоняется, пустые глазницы впиваются в меня немигающим взглядом.

Он выдерживает долгую паузу, позволяя мне поёрзать в тишине.

Его жар слишком близко, тяжёлая рука по-прежнему лежит на моём бедре, платье задрано почти до талии. Пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы напомнить – он всё ещё контролирует ситуацию.

Затем, голосом низким и тёмным, с оттенком жестокого удовольствия, он произносит:

— Она подсказывает мне, что ты находишь удовольствие в страхе, маленькая танцовщица.

Дыхание перехватывает.

— Она говорит, что у тебя и тёмной стороны долгая история, и как бы отчаянно твой разум ни пытался это отрицать, твоё тело знает правду. — Его пальцы скользят ниже, дразня, очерчивая линию, где внутренняя поверхность бедра встречается с лоном.

Всё тело охватывает дрожь, а внутри разливается жидкий огонь.

— Она говорит мне, что тебе нравится тьма, если она предстаёт в правильной форме.

Острый, болезненный трепет сворачивается где-то внизу живота.

Внезапно его ладонь скользит между моих бёдер, прижимаясь к самому сокровенному через тонкое кружево.

Которое, к моему стыду, насквозь влажное.

Низкий, злорадный смешок исходит из его груди, когда он наклоняется ближе. Я вздрагиваю, дыхание становится прерывистым, когда горячий шёпот касается моей мочки уха.

— Кажется, мы получили ответ.

Его большой палец отодвигает край кружева. И затем, без всякого предупреждения, он погружает два сильных пальца глубоко внутрь меня.

Я вздрагиваю всем телом, судорожно втягивая воздух от внезапного вторжения и ошеломляющего ощущения наполненности. Из груди вырывается сдавленный стон, бёдра невольно подаются навстречу, внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев. Руки инстинктивно взлетают, но когда ладони ложатся на его предплечья, я уже не уверена – пытаюсь ли оттолкнуть его или цепляюсь с отчаянной жадностью.

— Так-так-так, — Гончая произносит это с тёмным удовлетворением. Его пальцы выходят, чтобы тут же вернуться с новой силой. Я протяжно стону, когда он сгибает их внутри, задевая какую-то сверхчувствительную точку, а моё лицо пылает от откровенных влажных звуков, наполняющих воздух вокруг нас.

— Похоже, моя оценка оказалась верной, не так ли?

Качаю головой, готовясь возразить, сказать ему, как он ошибается. Но теряю способность говорить, когда он снова входит в меня, безошибочно находя ту точку внутри, которая заставляет меня терять рассудок.

— Мы уже выяснили, что ты отвратительно лжёшь, маленькая танцовщица, — рычит он, ритмично двигаясь во мне, звуки моего возбуждения эхом отдаются от каменных стен, а моё лицо горит от стыда и желания.

— Я знал, что тебе понравится, — шепчет он, обжигая ухо горячим дыханием. — Знал, что ты превратишься в податливую, жаждущую куклу, стоит мне погнать тебя через тьму, как готовую маленькую жертву.

— Пошёл ты, — задыхаюсь я, пальцы впиваются в его мускулистое предплечье. Его пальцы продолжают движение внутри меня, раскрывая, растягивая, влажные, бесстыдные звуки сопровождают каждое движение, пока я отчаянно сжимаюсь вокруг него.

Поднимаю руку к его груди, пытаясь оттолкнуть. Бесполезно – всё равно что пытаться сдвинуть гранитную скалу.

— Пошёл я? — его голос наполнен наигранным удивлением. — А я-то хотел просто слизать твой сок с пальцев. Но если ты предпочитаешь слизать его с моего члена после того, как я наполню тебя своим семенем – что ж, я могу пересмотреть свои планы.

— Нет...

Слово срывается с губ, но в нём нет ни убедительности, ни силы.

Гончая издаёт протяжный стон, звук вибрирует во мне, словно первобытный, звериный рык.

— Будь осторожна с этим словом рядом со мной, маленькая танцовщица, — шепчет он мне на ухо, его дыхание обжигает кожу шеи. — Ты рискуешь завести меня ещё сильнее.

Моё тело сотрясает дрожь, когда его пальцы вновь и вновь погружаются в меня, сгибаясь, лаская, заявляя свои права. Влага стекает по внутренней стороне бёдер. Ноги дрожат, ногти впиваются в ткань его рубашки, дыхание рвётся на части, когда он вжимает меня в холодную, неподатливую стену.

— Да, — хрипит он, голос пропитан тёмным наслаждением.

Его бёдра прижимаются к моим, запирая в плену. Я чувствую его возбуждение сквозь ткань брюк, твёрдое, пульсирующее, посылающее тёмную дрожь вниз по позвоночнику.

— Оттолкни меня, маленькая жертва. Борись.

Тихий, почти кошачий стон вырывается из горла, когда я прижимаю ладонь к его груди, пытаясь – желая – создать пространство между нами.

— Ударь меня.

Замираю.

— Чт...

— Я СКАЗАЛ: УДАРЬ МЕНЯ.

Слова вырываются рычанием, требовательным, властным, нечеловеческим.

Реагирую прежде, чем успеваю подумать.

Рука взлетает, ударяя его в грудь.

Он резко выдыхает. В то же мгновение мои колени подгибаются, когда его пальцы проникают ещё глубже, сильнее, закручиваясь, растягивая, подводя меня к грани, о существовании которой я даже не подозревала.

— Сильнее.

Его голос низкий, гортанный, пропитанный вызовом.

— Я сказал, чёрт возьми, сражайся со мной, маленькая танцовщица. По-настоящему.

Внутри всё сжато до предела, я едва держусь на ногах. То, как он произносит это – жаждущий, требующий, провоцирующий на большее – посылает жестокую, свирепую волну удовольствия, закручивающуюся спиралью внутри.

Я бью его снова.

Сильнее.

Его пальцы врываются глубже. Грубее.

Не могу остановиться. И он тоже.

Удовольствие и боль сливаются в нечто новое – первобытное, запретное, неоспоримое.

Тело изгибается навстречу его прикосновениям, даже когда мои кулаки продолжают бить по его груди, маске, рукам; движения становятся всё более беспорядочными, отчаянными, исступлёнными.

В его горле рождается рычание – довольное, голодное.

— Вот так, — шепчет он, его хватка усиливается, ставя меня именно в то положение, которое ему нужно, пока я балансирую на краю пропасти. Его пальцы ритмично движутся, задавая безжалостный темп, от которого перехватывает дыхание.

— Будь послушной и отдайся мне полностью.

Я разбиваюсь на осколки с протяжным, надломленным стоном. Всё тело пронзает электрическим током, волны наслаждения накатывают одна за другой, закручиваясь в водоворот всепоглощающих ощущений.

Я теряюсь в них, не понимая — борюсь ли всё ещё или давно сдалась ему.

Но он-то знает.

Он в точности понимает, что сделал со мной. Какие тайные струны задел.

Его пальцы медленно выскальзывают из меня. Я вздрагиваю от внезапного чувства пустоты, смешанного с пульсирующей, жгучей потребностью, которую никогда раньше не испытывала.

Медленно, почти торжественно, он поднимает руку между нами. Мой взгляд приковывается к влажному блеску, покрывающему его пальцы и чёрно-золотое кольцо — наглядное свидетельство моего предательства.

Рука движется к моему лицу. Я слишком оглушена, чтобы сопротивляться, когда он проскальзывает пальцами под край маски. И прежде чем я осознаю происходящее, те самые пальцы, что только что были во мне, прижимаются к моим губам.

— Очисти их, — приказывает он с ленивой, тёмной властностью.

На мгновение последнее подобие гордости вспыхивает во мне, и я замираю в нерешительности.

Но лишь на мгновение.

Затем, безмолвно покоряясь, я приоткрываю губы.

Сладкая дрожь пробегает по телу, когда он проникает влажными пальцами в мой рот, скользя по языку, заставляя почувствовать собственный вкус — терпкий, сладковатый, запретный. Губы сами смыкаются вокруг его пальцев.

Низ живота снова наливается тяжёлым, тягучим теплом, когда мой язык покорно вбирает в себя каждую каплю.

Из-под маски доносится глухой, гортанный стон, когда он извлекает пальцы из моего рта и отступает.

Я покачиваюсь, ноги словно ватные, тело пульсирует от смеси противоречивых эмоций — смятения, ярости, унижения и тёмного, неназываемого удовольствия.

Поднимаю глаза к его лицу — к бездонным чёрным провалам, где должны быть глаза.

— Беги, маленькая танцовщица, — произносит он, изучая каждую мою реакцию, каждую трещину в броне. — В тебе есть огонь. Это... интригует. Но тебе всё же не следовало видеть того, что произошло сегодня.

— Тогда почему отпускаешь меня? — голос хриплый, но вызов в нём всё ещё слышен.

— Потому что преследовать тебя оказалось увлекательно. И, возможно, я захочу повторить это удовольствие.

Затем, не говоря больше ни слова, он отступает в тени и растворяется в них, словно никогда и не существовал.

— Стой! — внезапно кричу я. — Как мне выбраться отсюда?! — вопрос отражается от каменных стен, возвращаясь ко мне гулким эхом.

Время замирает.

А потом все свечи гаснут одновременно, погружая лабиринт в кромешную темноту.

Сердце подскакивает к горлу, но через мгновение вспыхивают новые огни — неяркие, у самого пола. Я понимаю, что это путеводная нить, указывающая дорогу к выходу.

Не мешкаю ни секунды.

Бегу, задыхаясь, оставляя позади тени и призраков.

У выхода из лабиринта ждёт женщина в маске. Она молча кивает и поворачивается. — Сюда.

Следую за ней на нетвёрдых ногах, разум всё ещё затуманен, а тело продолжает хранить память о прикосновениях Гончей, словно невидимую татуировку на коже.

Гримёрная пуста, когда мы возвращаемся. Все ушли, даже Бруклин.

Торопливо переодеваюсь, пальцы не слушаются, когда стягиваю золотой костюм и натягиваю привычную одежду.

Женщина в маске молча наблюдает, затем подходит и снова закрепляет повязку на моих глазах.

На этот раз ощущения острее. Теперь я знаю, что именно скрыто от меня.

Она ведёт меня к лифту, затем к ожидающему автомобилю. Дверца открывается, чья-то рука помогает сесть внутрь, и машина трогается с места.

Примерно через десять минут я моргаю, привыкая к холодному ночному воздуху, повязка снята, дыхание клубится облачками перед лицом, пока пальцы нервно теребят конверт с оплатой.

Я стою точно там, где меня подобрали несколько часов назад. Словно ничего этого никогда не было.

Но было.

Сердце всё ещё бьётся с бешеной скоростью, кожа горит от фантомных прикосновений, а в сознании вспыхивают образы, которые я не в силах прогнать. Автомобиль, доставивший меня, уезжает, растворяясь в ночи, и, не теряя ни секунды, я разворачиваюсь и бросаюсь бежать.

Не останавливаюсь, пока не оказываюсь в своей квартире, за запертой дверью, словно это может защитить меня от того, что произошло. От самой себя.