Глава 2

ЛИРА

Меня бьет дрожь, пока я смотрю в окно такси на проносящиеся мимо темные здания. Дыхание все еще прерывистое, побелевшие костяшки пальцев судорожно сжимают ремень танцевальной сумки.

Мы никогда не встречались прежде. Но я знаю, кто такой Кармине Бароне. Все знают. Наследник семьи Бароне. Старший брат Бьянки.

Я знала, что он связан с мафией, но, черт возьми, я и представить не могла, что он окажется такой зловещей, мрачной силой, или чем бы это ни было.

Нависающая, зловещая тень.

Всепоглощающая тьма.

В нем было что-то настолько зловещее, и дело не только в его связях с мафией. Словно тьма, бурлящая как расплавленная смола под его безупречной внешностью.

То, как он обхватил рукой мое горло и поглаживал пульс, изучая меня — это было не просто доминирование. Что-то гораздо более мрачное.

— Если это всего лишь испуг, мне бы хотелось увидеть, как выглядит настоящий страх.

Я плотнее закутываюсь в худи.

Казалось, он упивался моим ужасом.

Как настоящий психопат.

Я должна бы думать о деньгах на продукты, которых у меня нет. О просроченной квартплате. О матери, которая наверняка снова без сознания лежит на диване пьяная, а если не спит — готова разразиться новой порцией язвительных слов и горькой злобы.

Вместо этого я могу думать лишь о прикосновении грубой ладони Кармине к моему горлу, о том, как задержался его взгляд. О том, как мой пульс бился под его кожей.

Ему это нравилось.

Я резко выдыхаю, встряхивая головой. Приди в себя, девочка.

Перевожу взгляд на колени, где лежит мой кошелек, затем на счетчик в такси. Глупая гордость все еще подталкивает отказаться от помощи Бруклин. Но гордость отступает перед голодом и отчаянием. К счастью, она дала мне достаточно денег на две поездки. Этого хватит на ужин и, возможно, на несколько следующих дней, если экономить.

— Здесь остановите, спасибо, — бормочу я водителю, когда мы подъезжаем к круглосуточному магазину в квартале от моего дома. Расплачиваюсь и выскальзываю из такси, захлопывая дверь.

Улица в этот час почти безлюдна. Я направляюсь к знакомому свету вывески "У Франциско", засунув руки в карманы худи и мысленно составляя список самого необходимого.

Хлеб. Лапша быстрого приготовления. Может быть, консервированный суп?

Над дверью звякнул колокольчик, когда я вошла внутрь. В магазине было тепло и пахло застоявшимся кофе и перезрелыми фруктами. Я кивнула Франциско за прилавком — старику, которого уже ничто не волновало, кроме того, чтобы никто ничего не украл.

Я взяла корзину и направилась к полкам.

Я не заметила мужчину, стоявшего в конце прохода и преграждавшего мне путь, пока не стало слишком поздно.

Сердце сжалось. Я не знала его, но было что-то тревожное в том, как пристально он смотрел на меня.

Только не снова. Пожалуйста. Я думала, эти психи оставили меня в покое.

Я крепче сжала корзину.

— Простите...

Он не шелохнулся.

— Как ты могла не знать? — его голос был тихим, но в нем слышалась сталь.

Я замерла.

— Что?

Он слегка наклонил голову, прожигая меня темным взглядом.

— Как, черт возьми, ты могла не знать, что девушки были там внизу, Лира?

Земля ушла из-под ног.

Холодная волна прокатилась по телу, пальцы еще сильнее стиснули корзину.

— Я не... — я покачала головой, отступая. — Думаю, вы меня с кем-то спутали...

Он делает шаг вперед. Я отступаю, упираясь спиной в металлические полки.

— Ты покрывала его, — цедит мужчина, дрожащим от ярости голосом. — В "Правде" пишут, что у них есть новые доказательства, что ты покрывала этого ублюдка.

В ушах начинает звенеть, заглушая мерцание люминесцентных ламп и гул холодильника за моей спиной.

Только не здесь. Только не сейчас.

— Простите, — говорю я, вкладывая в голос всю возможную твердость. — Что бы вы ни искали, вы этого здесь не найдете.

Губы мужчины кривятся в презрительной усмешке.

И тут я замечаю нож, блеснувший в его руке.

Сердце подскакивает к горлу, я роняю корзину. Банки с грохотом катятся по кафельному полу, но мне уже все равно. Я разворачиваюсь, отталкивая его, дыхание вырывается короткими рваными всхлипами.

Он хватает меня за запястье.

— Моя сестра, — шипит он. — Ее звали Йордана Ходжкинс.

Я вырываю руку, сердце колотится о ребра.

Его сестра.

Боже мой.

— Отвали от меня нахрен, — рявкаю я голосом, который сама едва узнаю. Спотыкаясь, отступаю назад, сбивая стойку с энергетиками, и банки с грохотом падают на пол.

Внезапный шум заставляет Франциско встрепенуться за прилавком.

— Эй! Какого черта...

Я не жду. Бросаюсь к двери, распахивая ее с такой силой, что колокольчик чуть не срывается с петель.

Беги.

Я мчусь по кварталу, каблуки стучат по асфальту, холодный воздух режет легкие.

Слышу, как он бежит следом.

Не оглядываюсь. Не останавливаюсь.

Уже нащупываю ключи в кармане, заворачивая за угол — мой дом прямо передо мной. Хватаюсь за ручку входной двери, судорожно всовываю ключ и дергаю изо всех сил, влетая в тусклый вестибюль.

Захлопываю дверь, щелкает замок. Разворачиваюсь, толкаю дверь в лестничную клетку, руки трясутся, когда я хватаюсь за перила, ноги едва несут меня вверх по первым ступенькам.

Я не иду сразу в квартиру.

Вместо этого опускаюсь на ступеньки, подтягивая колени к груди, пульс все еще колотится как бешеный, к горлу подступает тошнота.

Йордана Ходжкинс.

Ее имя эхом отдается в голове вместе с именами других жертв.

Я пытаюсь загнать воспоминание обратно в клетку, но оно вырывается на свободу, обрушиваясь на меня с силой приливной волны.

Девушка с затравленным взглядом. Уродливые синяки, грязные цепи. Этот запах. Чистый, неприкрытый ужас.

Меня тошнит, я зажимаю рот кулаком, чтобы не издать ни звука.

Аркадий, мой отец, мертв. Его убили в тюрьме четыре месяца назад. Но призраки, которых он оставил после себя, все еще кричат, требуя возмездия, которого они никогда не получили и уже не получат.

Я зажмуриваюсь, упираясь лбом в колени. Такие люди, как брат Йорданы, никогда не поверят, что я не знала. Мир вынес мне приговор давным-давно.

Журналисты желтой прессы. Теоретики заговора вроде "Правды", строчащие свои нелепые версии в погоне за просмотрами, утверждающие, что я была замешана. Что я знала. Что я закрывала глаза. Или, что хуже всего, помогала.

От этого хочется кричать, пока не сорву голос.

Что бы я ни говорила, всегда найдутся люди, которые считают, что мне тоже место в той тюремной камере.

И иногда, когда кошмары прорываются в сознание, когда я просыпаюсь в холодном поту с застрявшим в горле криком — я думаю, что они правы.

Я загоняю воспоминания поглубже, туда, где им самое место, и встаю.

В лестничном пролете тихо, только глухо поскрипывают под моим весом рассохшиеся деревянные ступени. Тело все еще как натянутая струна, пульс зашкаливает, но усталость уже начинает брать свое, наваливаясь на плечи. Мне просто нужно добраться до квартиры, запереть дверь и лечь спать.

Я поднимаюсь на четвертый этаж, цепляясь за перила, едва замечая, как дрожат руки. Сердце все еще не успокоилось после встречи в магазине, после того как я услышала это имя, произнесенное голосом, искаженным яростью.

Йордана Ходжкинс.

Даниэла Гарсия.

Керри Эйерс.

Памела Гилл.

Йоланда Гонсалес.

София Фергюсон.

Я добираюсь до нашего этажа, не успев перечислить и половины имен, навеки выжженных в моей памяти. В тусклом свете коридора подхожу к двери. Краска на ней облупилась, номер висит криво, в воздухе витает слабый запах сигаретного дыма, смешанный с каким-то химическим душком. Я медлю перед тем, как вставить ключ в замок, прекрасно зная, что ждет меня по ту сторону.

Стоит мне толкнуть дверь, как в нос ударяет запах дешевой водки. Вера, как я и ожидала, развалилась на диване в потрепанном халате. По телевизору бормочет какое-то ночное ток-шоу. В руке у нее полупустой стакан, на журнальном столике – бутылка на расстоянии вытянутой руки.

Она едва удостаивает меня взглядом, мельком окинув мой растрепанный вид, и снова утыкается в телевизор.

— Поздно, — роняет она.

Я понимаю, что у многих непростые отношения с матерями. Но готова поспорить – мой случай особенный. Дело не только в том, что она алкоголичка. И не в том, что она игроман, классический нарцисс и то, что психологи назвали бы "эмоционально жестокой". Главное – и пусть это прозвучит драматично, но это правда – я никогда, ни разу не чувствовала от нее ни капли материнской любви.

Никогда.

Нельзя сказать, что в детстве она откровенно пренебрегала мной. Я была накормлена, одета, над головой была крыша. Но родительская ласка? Объятия? Слова любви? Этого просто нет в ее ДНК. Раньше меня это задевало сильнее. А может, я просто притерпелась за эти годы.

И да, я постоянно спрашиваю себя, какого черта после детства, проведенного в эмоциональном холоде, я позволила ей жить со мной последние два года. У меня до сих пор нет ответа.

Возможно, мы просто обречены быть привязанными к семье на всю жизнь, даже к такой семье, как Вера. Возможно, я все еще надеюсь, что однажды она проснется другим человеком.

Но очевидно, что сегодня не тот день.

Я выдыхаю, закрывая за собой дверь.

— Репетиция затянулась.

Вера фыркает, поерзав на месте.

— Ре-пе-ти-ция, — повторяет она, словно само слово кажется ей забавным. — Ну конечно. И когда же все эти танцы начнут приносить деньги?

Я молчу. Нет смысла отвечать. Мы столько раз обсуждали это.

Бросаю сумку у двери, плечи нещадно ноют. Единственное, чего я хочу – добраться до своей комнаты, запереться и рухнуть в постель хотя бы на несколько часов, прежде чем проснуться и начать все сначала.

— Что случилось?

Я хмурюсь, бросая взгляд на мать.

— Что?

— Что случилось, — повторяет она заплетающимся языком. — У тебя такое лицо.

— Я просто устала.

— Лира.

Я совершаю ошибку, медля всего секунду.

— Говори, — настаивает она, впиваясь в меня помутневшими от алкоголя, но неожиданно цепкими глазами.

Я медленно выдыхаю:

— Меня узнал один человек. Только что, в магазине на углу.

Вера не реагирует поначалу. Стакан замирает у её губ, водка плещется о края, пока она слегка покачивается в кресле. Затем она шмыгает носом, делает медленный глоток и переводит на меня затуманенный взгляд.

— Узнал?

— С процесса, — слово горчит на языке.

Глаза Веры обретают несвойственную ей в последнее время остроту, прорезаясь сквозь алкогольную дымку. Её губы кривятся в язвительной усмешке, она качает головой и издает горький смешок.

— Ну конечно, — бормочет она. — Кто это был? Очередной продажный журналист? Ещё один стервятник?

Я опускаю взгляд на свои руки:

— Крис Ходжкинс.

Я вспомнила имя по дороге наверх. Помню, как видела его возле зала суда в те лихорадочные, похожие на горячечный бред дни. Помню и то яростное, безжалостное интервью, которое он дал прессе после вынесения приговора отцу, поклявшись "добиться правосудия и для сообщников Аркадия".

Вера хмурится:

— Кто? — рычит она.

— Брат Йорданы Ходжкинс.

Мать презрительно морщится:

— Я не знаю, кто это такая...

— Это одна из девушек, которых твой муж изнасиловал и убил, — холодно отрезаю я.

В комнате повисает тишина. Мать сужает глаза, поджимая губы.

— Все эти копы, адвокаты, чёртовы репортёры. Они всё извратили. Настроили тебя против него.

Я стону, отворачиваясь.

Не в первый раз я слышу от матери эту безумную версию событий, особенно когда она в стельку пьяна. Но сегодня у меня нет сил это слушать.

— Мама...

— Господи, конечно, Аркадий не был идеальным, — фыркает она. — Я знала, что у него были женщины на стороне. Я не была в восторге, но я не собиралась отправлять его в тюрьму на всю жизнь из-за выдуманной чуши только потому, что злилась...

— Боже мой, мама, — взрываюсь я. — Хватит! Он сел не за измены! Он сел потому что...

— Потому что ты его туда отправила! — визжит она, вскакивая на ноги и расплёскивая выпивку. — Потому что эти ублюдки добрались до тебя и настроили против родного отца! Ты стояла там в зале суда, такая праведная, и несла свою чушь, — выплёвывает она с презрением. — Лила свои крокодиловы слёзы и говорила им всё, что они хотели услышать. Дала им всё, что нужно было, чтобы упечь его за решётку.

Слезы жгут глаза.

— Я сказала правду.

Смех Веры резкий, как удар ножа.

— Да. И посмотри, куда тебя это привело. — Она широко разводит руками, показывая на обшарпанную квартиру вокруг нас. — Посмотри, куда это привело меня.

Я качаю головой и отворачиваюсь. Спорить бесполезно. Как всегда.

— Спокойной ночи, Вера.

Но не успеваю я сделать и шага, как в дверь раздается громкий, тяжелый стук.

Мама слегка напрягается, крепче сжимая стакан.

Стук повторяется, еще сильнее.

Мой желудок сжимается. Стук в дверь без пяти минут полночь — никогда не к добру.

Вера ставит стакан на журнальный столик, потирая лицо.

— Господи Иисусе, — бормочет она. — Кого там черти несут в такое...

Следующий удар — уже не стук. Это кулак, тяжело и нетерпеливо бьющий в дверь.

Мама затягивает пояс халата и медленно пересекает комнату, ступая босыми ногами по потертому деревянному полу. Прижимается ухом к двери.

— Кто там?

Тишина.

А потом дверь внезапно содрогается от мощного удара.

Я инстинктивно отшатываюсь. Вера, спотыкаясь, отступает от двери, её лицо искажается от шока, когда замок с треском прогибается внутрь.

Через секунду дерево трескается — дверь выбита ударом ноги.

Я кричу, когда двое мужчин в темных спортивных костюмах врываются внутрь, как к себе домой. Всё в комнате словно сжимается под давлением их присутствия.

Мама, пошатываясь, делает шаг назад, судорожно прижимая халат к груди.

— Что вам нужно! — рявкает она, пытаясь звучать грозно, но в голосе проскальзывает дрожь.

Тот, что повыше, лезет в карман, достает сложенный лист бумаги и помахивает им перед её лицом.

— Аркадий остался должен, — рокочет он с глубоким русским акцентом. — Долг нужно вернуть. Сейчас.

Он роняет бумагу на пол и откидывается на пятки, скрестив руки на груди. Второй презрительно оглядывает квартиру, прежде чем остановить взгляд на мне. Меня бросает в дрожь, а желудок сводит, когда он расплывается в зубастой, похотливой ухмылке.

Вера наклоняется и поднимает бумагу с пола, хмурясь. Встает, разворачивает и таращится на нее помутневшими глазами, прежде чем разразиться хриплым смехом.

— Сто тысяч долларов? — каркает она заплетающимся языком. — Вы, блядь, серьезно?

Первый мужчина, всё еще скрестив руки на груди, лишь пожимает плечами.

— С процентами — это то, что вы двое теперь должны господину Попову.

Кровь стынет в моих жилах.

Вера издает короткий, безрадостный смешок, словно это какая-то ошибка.

— Что? Нет. Это... — Она качает головой. — Это не наша проблема.

Выражение лица мужчины не меняется.

Второй, тот, который еще не произнес ни слова, но смотрит на меня так, словно мысленно раздевает, делает шаг ближе.

Вера сглатывает и пытается снова:

— Аркадий, блядь, мертв, — говорит она тише. — Он умер четыре месяца назад.

Высокий мужчина опирается о стойку, постукивая пальцами по смятой бумаге.

— Да, и после него остались незавершенные дела. — Его голос спокоен, небрежен, но под ним скрывается острая как бритва грань.

Вера открывает рот, но он поднимает палец, заставляя её замолчать.

— Пять тысяч в неделю, — продолжает он. — Пока долг не будет погашен.

Я втягиваю воздух.

Пять тысяч?

Это невозможно. Можно было бы сразу потребовать миллион в неделю. Миллиард. Даже пятьсот сейчас были бы так же недостижимы, как билет на Марс.

Вера качает головой, в панике.

— У нас нет таких денег!

Его губы слегка изгибаются в намеке на веселье.

— Тогда вам лучше что-нибудь придумать.

Он поворачивает голову, впервые глядя на меня.

Медленно. Намеренно.

Воздух между нами натягивается тонкой струной. Затем он дарит едва заметную усмешку.

— Или в следующий раз, — мурлычет он, — мы возьмем что-нибудь другое.

Его взгляд скользит по мне.

Кожа покрывается мурашками — от страха или ярости, я не знаю, а дыхание застревает в груди.

Мужчина позволяет моменту повиснуть, прежде чем отряхнуть спортивный костюм, словно это была просто дружеская деловая встреча, затем смотрит на своего напарника. Они отступают к двери. Тот, что говорил, останавливается, дважды постукивая пальцами по дверному косяку, и оглядывается на Веру.

— Первый платеж через неделю, — напоминает он.

Затем дверь захлопывается за ними, дребезжа на петлях и звеня сломанным замком и расщепленной дверной коробкой.

Я не двигаюсь.

— Мама...

— Дай подумать, Лира! — огрызается она, бледная как полотно, шатаясь, возвращается к дивану, прежде чем выдохнуть медленно, дрожаще и потянуться за выпивкой.

— Даже мертвый, этот кусок дерьма продолжает разрушать мою жизнь, — бормочет она, падая на диван и отрешенно уставившись в стену.

Я едва слышу её. Мои мысли уже где-то далеко.

Сто тысяч долларов. Пять штук в неделю.

Тяжесть этих цифр давит на меня, душит.

Как у Веры, мои руки дрожат. Но я тянусь не за бутылкой. Я беру телефон и пролистываю до контакта Бруклин, мой палец зависает над кнопкой вызова.

Я не хочу этого делать.

Но, кажется, у меня нет выбора.