Глава 1

ЛИРА

Балет — это не искусство. Это война под маской грации.

— Еще раз.

Каждая мышца в моем теле на грани полного изнеможения, но мадам Кузьмину это не волнует. Она восседает в своем кресле — точно в центре четвертого ряда — и наблюдает за нами из теней за пределами софитов, словно ястреб. Её пальцы, сложенные домиком, покоятся под подбородком.

Вон резко выдыхает рядом, его челюсти стиснуты. Бруклин не сдерживает стон — она падает вперёд, упираясь руками в колени и хватая ртом воздух, словно после марафонской дистанции.

— Мы уже сделали это чертовых четыре раза, — бормочет она себе под нос.

Мадам Кузьмина величественно поднимает руку, унизанную кольцами. Ей нет нужды повышать голос — один её взгляд способен удушить.

— А теперь вы сделаете это в пятый раз, — произносит она тихо с русским акцентом, — потому что четвертый был полным дерьмом.

Мы с Воном обмениваемся взглядами. В его кристально-голубых глазах мелькает веселье, но я не могу ответить улыбкой — слишком измотана. В бейсболе не плачут, а в балете не улыбаются.

Бруклин выпрямляется со вздохом, разглаживая ладонями купальник.

— Пятая попытка — счастливая? — бормочет она.

Мы начинаем заново, исполняя па-де-труа. В танце, как всегда, мой разум пустеет — остаются лишь музыка и движение. Руки Вона на моей талии — сильные и уверенные — поднимают меня словно пушинку. Бруклин грациозно кружится, занимая позицию рядом с нами.

Мы повторяем всю композицию с механической точностью, словно заведенные куклы в музыкальной шкатулке. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь шорохом пуантов, мы с Бруклин занимаем финальные позиции по обе стороны от Вона. Воздух в зале застыл. Мадам Кузьмина, эта железная леди русского балета, впервые за вечер молчит. Её взгляд, обычно острый как бритва, чуть смягчается. Она медленно наклоняет голову – единственный знак одобрения, который мы когда-либо получали.

— На сегодня достаточно.

Я пытаюсь скрыть волну облегчения, накрывшую меня. Вон с драматичным стоном отпускает наши руки и падает на спину в центре сцены, уставившись в украшенный лепниной потолок.

— Балет — это чёртова болезнь, — объявляет он в пространство.

Бруклин закатывает глаза и легонько пинает его ногу.

— По крайней мере, тебе можно в обычных туфлях.

— Поверь, принцесса, ты не захочешь видеть меня на пуантах.

Несмотря на усталость, я улыбаюсь. Вон — воплощение хаоса, завёрнутое в невыносимо потрясающий талант. Когда он танцует, то движется с непринуждённой грацией. Вне сцены он весь состоит из острых углов и дикой энергии, как бродячий пёс, которого так и не смогли приручить.

Мадам Кузьмина поднимается, поправляя шёлковую накидку на руках.

— Завтра начинаем в девять. Приходите разогретыми и готовыми к работе.

С этими словами она закуталась в шаль, словно Малефисента в свои одежды, и растворилась в темноте проходов театра "Меркурий", исчезая в тенях. На мгновение мелькнул свет, когда дверь в фойе открылась и снова закрылась.

Наоми появилась у края сцены, рассеянно крутя в руке бутылку с водой и кивая в сторону, куда ушла мадам Кузьмина:

— Просто луч солнечного света, — произнесла она с сарказмом.

Вон перекатился на живот:

— И всё же она меня любит.

Бруклин фыркнула:

— Она тебя терпит.

Вон подмигнул, поднимаясь:

— Терпит, любит — какая разница?

Я покачала головой и направилась за кулисы, в гримёрку. Ноги ныли, казалось, устала даже кожа. Мне нужен горячий душ и часов четырнадцать сна.

Гримёрка была пуста — репетиционный день для остальных давно закончился. Но мадам решила уделить особое внимание нам троим — мне, Бруклин и Вону, — поскольку именно мы исполняем па-де-труа в "Лебедином озере", которое театр Захаровой будет ставить через несколько месяцев.

Наоми вошла следом, уже распуская пучок. Она наша Одетта/Одиллия, то есть Королева лебедей в предстоящем спектакле. И её поздний уход с репетиции никак не связан с мадам Кузьминой — всё дело в ней самой.

Сколько бы раз ты ни говорил Наоми, что она потрясающая, она отказывается верить. Клянусь, эта девушка на завтрак пьёт коктейль из синдрома самозванца.

— Скажи, что пойдёшь с нами в эти выходные, — уговаривает она, прислонившись к шкафчику. — Или снова будешь притворяться, что у тебя есть насыщенная социальная жизнь, хотя мы обе знаем, что это не так?

Я усмехнулась. 

— Заманчиво, но сон мне нужен больше, чем коктейли по заоблачным ценам.

Будто я вообще могла позволить себе дорогие коктейли. Или коктейли по средней цене. Если честно, даже счастливые часы со скидками были сейчас за пределами моих финансовых возможностей.

Наоми застонала. 

— Ты как бабушка.

Бруклин опустилась на скамейку рядом со мной. 

— Боюсь, к выходным я уже буду трупом, — пробормотала она. — Кузьмина — чертова садистка.

— Думаю, ты хотела сказать — русская, — ухмыльнулась Наоми.

Вон появился в дверном проеме, взъерошив пятерней свои темные волосы. 

— А мне лично нравятся женщины с налетом криминала.

Бруклин скривилась. 

— Еще бы. А ну брысь отсюда, мужская раздевалка дальше по коридору, если ты забыл.

— Но мне так одиноко там одному, — самодовольно улыбнулся он, стягивая футболку и перекидывая ее через плечо.

У Вона было тело, которое можно было описать только как "греховное". Ни грамма лишнего жира, рельефные мышцы и стратегически расположенные татуировки. В сочетании со средиземноморским оттенком кожи и смутно итальянскими чертами лица становилось понятно, почему его социальный календарь всегда заполнен — причем свиданиями с представителями обоих полов, стоит заметить.

Вон подошел к шкафчику и, открыв его, подмигнул Бруклин: 

— Ты же знаешь, что у меня тут второй шкафчик с вещами. И расслабься, вы все не в моем вкусе.

Он начал стягивать трико. Да, это мой сигнал отвернуться. Какое бы греховное тело у него ни было, наши отношения с Воном — как и его отношения с любой из девушек труппы — скорее братско-сестринские, чем что-либо другое.

Бруклин фыркнула, снимая свои колготки и купальник и переодеваясь в нижнее белье и спортивные штаны: 

— А я думала, твой типаж — это "имеет пульс и хотя бы одно отверстие". 

— Пульс переоценивают, — ухмыльнулся он. 

— Чувак, — Бруклин поморщилась и покачала головой.

Вон рассмеялся, поворачиваясь к нам уже в боксерах: 

— Как будто ты когда-нибудь подпустила бы меня к себе, детка. 

— Фу? — Бруклин наморщила нос, натягивая худи.

Вон пожал плечами: 

— Чувство взаимно, и я говорю это с любовью. Нет, я имею в виду, что не играю в недотрогу. Если кто-то меня не хочет, я уже ушел. Вы хотите это...? — Мы все закатили глаза, когда он провел пальцем по своему до смешного рельефному прессу и схватился за причинное место через боксеры. — Вам придется показать, как сильно вы этого хотите. 

— Да нет уж, спасибо, дружище, — сухо ответила Бруклин. 

— И снова, чувство полностью взаимно, детка.

Я хихикнула, поворачиваясь, чтобы достать спортивную сумку из шкафчика. Выпутавшись из купальника и обернувшись полотенцем перед душем, я принялась рыться в сумке в поисках проездного. Но нашла только несколько мелких монет и смятую однодолларовую купюру.

Черт. Недостаточно даже на метро до дома. Я сжала губы, подавляя комок разочарования в горле.

Потянувшись за бутылкой воды, я поймала свое отражение в зеркале на внутренней стороне дверцы шкафчика. Мой лоб нахмурился — взгляд задержался на ключицах, которые выступали сильнее, чем несколько месяцев назад.

— Держи. 

Я вздрогнула, обернувшись на голос Наоми. Она, не придавая этому большого значения, протянула мне батончик мюсли. 

— Все нормально.

Подруга приподняла бровь: 

— Мне он не нужен, — сказала она ровным тоном. — Так что бери. — Её глаза не отрывались от моих. — И съешь его, — тихо добавила она.

Я криво улыбнулась, разворачивая обертку и откусывая маленький кусочек. Наоми не знала всех подробностей моей жизни, но достаточно, чтобы заметить, когда всё... катится под откос.

Как и я, Наоми каким-то образом выживала на зарплату танцовщицы. Разница лишь в том, что у неё был запасной вариант, если припрёт. Хотя ей пришлось бы приставить пистолет к виску, прежде чем она обратилась бы за помощью к своему отцу-конгрессмену. Но такая возможность у неё была.

У меня — нет. Мой последний шанс на спасение исчез задолго до того, как чудовище, которое было моим отцом, истекло кровью в тюремной камере.

Бруклин и Вон громко обсуждали Кира Николаева, загадочного главаря русской мафии, владевшего балетом Захаровой и финансировавшего его... в частности, насколько он «горяч»... когда мы с Наоми оставили их и поплелись в душевые.

Боль после бесконечно долгого дня немного отступила под струями горячей воды.

— Эй... Ты как, в порядке?

Я повернулась к Наоми, которая ополаскивалась под соседним душем.

Я поняла, что она имеет в виду.

— Да, я... нормально.

Она откинула с лица длинные темные волосы и пристально посмотрела на меня: 

— Правда?

Я выдохнула: 

— Да, просто... — я покачала головой. — Начинаю думать, что учёба в дополнение ко всему этому — слишком.

Благодаря кредитам за углубленные курсы в школе и занятиям в колледже несколько лет назад, я прошла примерно две трети пути к диплому по психологии. Моя заоблачная цель — когда карьера в балете закончится, неважно когда, попытать счастья со вступительными экзаменами в медицинский и стать клиническим психиатром.

Да, я не зря сказала «заоблачная».

Наоми выдохнула, поворачиваясь, чтобы ополоснуть спину. 

— Да, подготовка к медицинскому — это слишком много даже при частичной занятости, — она взглянула на меня, всё ещё приподняв бровь. — И это всё?

Чёрт возьми, от этой девушки ничего не скроешь.

— Вера снова играет.

Она застонала: 

— Ты серьёзно? Я думала, твоей матери запретили появляться во всех казино и на ипподромах штата.

— Да, похоже, она нашла кого-то, кто делает ставки за неё.

— Дерьмо, — Наоми нахмурилась. — Слушай, я знаю, что ты ненавидишь...

— Мы справимся, — улыбнулась я, выключая воду. — Но спасибо за предложение.

Она кивнула, не настаивая.

Вон и Бруклин уже были одеты и всё ещё обсуждали "мужскую энергию" Кира, когда мы вернулись из душа. Я натянула спортивные штаны и толстовку, вспомнив, что у меня нет денег на дорогу домой. Поморщившись, я взглянула на Наоми.

— Эй, у тебя случайно нет лишней карточки метро?

Наоми посмотрела на мою сумку, где в переднем кармане всё ещё лежала жалкая горстка мелочи. Она ничего не сказала, просто достала из кошелька свою карточку и вложила мне в ладонь.

— Просто возьми. Я поеду на такси с Воном.

— Ты уверена?

Она фыркнула: 

— Да, потому что я обожаю метро в полночь, — она закинула на плечо танцевальную сумку и многозначительно посмотрела на меня. — Напиши мне, когда доберёшься домой, хорошо?

Вон театрально потянулся, закинув руку на плечи Наоми и направляясь к двери: 

— Моя карета ждёт, миледи, — он сунул сигарету в зубы, заставив Наоми прищуриться.

— Только попробуй закурить рядом со мной, и я ударю тебя коленом по яйцам.

— Не искушай меня, детка.

Дверь захлопнулась за ними, оставив после себя тишину.

Бруклин всё ещё сидела на скамейке, подогнув под себя ногу и рассеянно водя пальцем по краю ленты пуантов. Напряжение в её теле после изнурительной репетиции сменилось чем-то другим.

Она не смотрела на меня, когда наконец заговорила.

— Ты когда-нибудь задумывалась, во сколько нам это на самом деле обходится?

Я нахмурилась, собирая рыжеватые волосы в небрежный пучок: 

— Что именно? Балет?

Она резко выдохнула, качая головой: 

— Не только балет. Эта жизнь. Работа, все тренировки, эта нищенская зарплата, — она взглянула на меня, приподняв бровь. — Мы убиваем себя каждый день ради чего? Ради чести быть недооплаченными и иметь карьеру, которая заканчивается, не успев начаться?

Бруклин похожа на меня: пытается воплотить свою танцевальную мечту в одиночку. Без страховки.

Я не ответила сразу. По правде говоря, я думала об этом. Каждый раз, когда едва наскребаю на аренду, но не на еду. Каждый раз, когда всё болит, но я знаю, что завтра утром снова буду у станка.

Бруклин прочистила горло: 

— Слушай, я понимаю гордость, Лира. И не буду оскорблять тебя предложением займа. Но... — уголки её губ изогнулись, когда она потянулась к сумке.

У меня отвисла челюсть, когда она достала внушительную пачку банкнот.

— Если тебе нужны деньги...

Я уставилась на аккуратно сложенную стопку новеньких сотенных купюр. Больше денег, чем я видела... когда-либо.

— Что за чёрт, Бруклин?

Она усмехнулась: 

— Расслабься. Я не ограбила банк.

Я отвела взгляд от денег, стараясь говорить ровным голосом: 

— Тогда откуда...?

Она медленно выдохнула: 

— Помнишь тот благотворительный вечер, где мы танцевали отрывок из "Жизели" в прошлом месяце?

Иногда, в основном потому, что это всегда приводит к появлению новых меценатов с толстыми кошельками, избранные члены труппы выступают на таких мероприятиях, как Полицейский бал или другие благотворительные вечера.

Бруклин прочистила горло: 

— Ну вот, после выступления ко мне подошёл один человек и сказал, что у него есть танцевальная подработка, которая может меня заинтересовать. Он сказал, что не может рассказать подробности, но платят безумно хорошо. И... я согласилась. Вот откуда эти деньги.

Странный холодок пробежал по моей спине.

Бруклин, должно быть, заметила выражение моего лица, потому что быстро покачала головой: 

— Слушай, это не стриптиз или что-то такое. Никто тебя не трогает, никто даже не разговаривает с тобой. И ты в одежде. Но платят гораздо лучше, чем здесь, — она неопределённо махнула рукой, обводя гримёрку. — Правда, это секретно.

От этого слова что-то внутри меня сжалось.

Секретно — это никогда не к добру. За секреты всегда приходится платить.

— Что значит секретно?

Бруклин теребила шнурки своей толстовки: 

— Это что-то вроде частного клуба. Они забирают тебя в условленном месте, завязывают глаза и везут туда.

У меня отвисла челюсть: 

— Ты серьёзно? Бруклин, это же полный отстой!

Она тихо усмехнулась: 

— Да, я тоже так думала... поначалу.

Я прищурилась: 

— Поначалу?

Она пожала плечами: 

— Всё оказалось не так плохо, как я думала. Ты переодеваешься в гримёрке, там повязку снимают. Там было ещё шесть девушек — все танцовщицы.

— А потом?

Бруклин выдохнула, её голос стал тише: 

— Нам дают новые повязки на глаза, маски и наушники, в которых играет музыка, синхронизированная с голосом, который даёт указания. Кто-то выводит нас на сцену, и — мы танцуем.

Мне не нравится, как от этого мурашки бегут по коже.

— Для скольких людей?

Она покачала головой: 

— Понятия не имею. Я их никогда не видела. Никогда не слышала. Но они были там, я чувствовала это.

Я тяжело сглотнула. Что за чертовщина.

Она подняла пачку денег, многозначительно приподняв бровь: 

— Лира, они платят пять штук за четыре часа.

У меня сжался желудок.

Пять. Тысяч. Долларов.

Это аренда, еда, безопасность. Это выход из той ямы, в которую моя мать, похоже, так упорно стремится нас загнать.

Бруклин внимательно наблюдала за мной: 

— Послушай... я понимаю про гордость, Лира. Но я видела, как ты считаешь мелочь... — она пожала плечами. — Они сказали, что им могут понадобиться ещё танцовщицы. Так что если ты захочешь...

Я вздрогнула, чувствуя, как это предложение повисло между нами, словно горящий фитиль. Я сглотнула, глядя на деньги в её руке.

— Слушай, пока что... — она протянула мне две двадцатки. — Просто возьми такси домой? Серьёзно, метро опасно в такое время. Пожалуйста? А если заинтересует работа... Вот номер моего контакта, — она нашла запись в телефоне и отправила мне сообщение.

Гордость требовала вежливо отказаться от денег.

Здравый смысл и перспектива провести несколько часов под землёй, сжимая в руке ключи, победили.

— Спасибо, — тихо сказала я, беря деньги. — Правда, спасибо. Я верну.

Холодный ночной воздух кусал кожу, и я плотнее закуталась в худи.

— Может, разделим мой Убер? — кивнула Бруклин на машину, ожидавшую в конце переулка за театром.

Я выдохнула: 

— Пожалуй, да, — и криво улыбнулась. — Ты сегодня меня балуешь.

Она хихикнула: 

— Ну да. Ты же моя девочка. Пошли.

Я двинулась следом, но, сунув руку в карман худи, застонала.

— Чёрт.

Бруклин обернулась: 

— Что такое?

Я поморщилась: 

— Телефон в гримёрке забыла, — покачала головой. — Слушай, езжай. Ты же дала мне денег на такси. Я так и поеду.

Она нахмурилась: 

— Не глупи. Я подожду.

— Нет, правда, езжай. Поздно уже. И... спасибо за всё.

— Всегда пожалуйста. Увидимся завтра на нашей русской каторге?

— Куда ж я денусь, — простонала я.

Я смотрела, как она кутается в пальто, торопливо поднимается по переулку и скрывается в ожидающей машине, чьи красные габаритные огни растворяются в ночи.

Дверь с шипением закрылась за моей спиной, когда я нырнула обратно в тепло тёмного, безмолвного балетного театра. Я быстро направилась к гримёрке.

Нашла телефон за минуту, сунула в карман худи и, покачав головой, выскользнула наружу.

На этот раз дверь захлопнулась за мной с какой-то окончательностью.

Улица теперь почти пустовала, лишь изредка доносились гудки далёких машин. Переулок за театром "Меркурий" раздваивался на полпути к улице: прямо выводил на Мэдисон-авеню, которая шла на север — идеально для Бруклин, живущей в районе Гарлема. Но если свернуть налево, попадаешь на Восточную 49-ю улицу, где проще поймать такси в сторону центра, к квартире, которую я, к несчастью, делю с матерью в Адской кухне.

Я подавила жуткое ощущение, которое всегда возникало здесь в полночь, и поспешила вверх по переулку. Я уже почти свернула на Восточную 49-ю, когда услышала голоса.

Низкие. Грубые. Мужские.

Я замерла.

Слова звучали приглушенно, но я все равно их слышала. По спине пробежал странный холодок.

— Что ты здесь делаешь? Бьянка давно закончила репетицию.

Первый голос был грубым, глубоким и пугающим, с опасными нотками.

Мой желудок сжался при упоминании имени Бьянки.

Бьянка давно закончила репетицию.

Бьянка, как в Бьянка Бароне — теперь уже Бьянка Дракос, после замужества — которая танцует со мной в Захаровой. Она потрясающая танцовщица, невероятно милая, и младшая дочь в итальянской мафиозной семье Бароне.

Я затаила дыхание, прижимаясь спиной к кирпичной стене и вжимаясь глубже в тени.

— Да неужели. Я не за ней пришел, — прорычал второй мужчина. — Что ты здесь делаешь, псих? — Его голос тоже был глубоким и мрачным, но с примесью чего-то дикого и порочно-манящего, словно лезвие, скользящее по позвоночнику, или темное обещание, шепотом сказанное на ухо.

Первый раздраженно выдохнул: 

— Маттео поступил глупо и безрассудно, наняв ее.

Мой пульс участился.

Ее? О ком это они?

— Она танцует здесь, — прорычал первый. — Она дружит с такими, как твоя сестра. Она может проболтаться...

— У нее были завязаны глаза, придурок, — огрызнулся второй. — И что именно ты собирался делать?

Первый шумно выдохнул: 

— Я просто хотел немного ее припугнуть, — проворчал он. — Напомнить, что деньги ей заплатили за молчание.

Внутри у меня все похолодело, когда картина начала складываться. Кажется, они говорили о Бруклин.

Голос второго мужчины стал жестче: 

— Держись подальше от места, где танцует моя сестра, ясно?

Повисла напряженная, долгая пауза.

— Хорошо, — медленный выдох, словно вынужденное перемирие.

— Это "хорошо" означает согласие или ты просто вешаешь мне лапшу на уши?

— Это значит, что я согласен, успокойся, — буркнул первый. — Кстати, если сменить тему, Мушкин не ответил на наш вызов.

Второй — тот, в чьем голосе слышалась власть, тот, кто вел разговор — издал мрачный смешок: 

— Люди редко действительно отвечают на вызов Черного Суда.

Я вжалась в стену еще сильнее.

— Обычно они реагируют поведением, — пробормотал первый. — Мушкин не нанял дополнительную охрану, не сбежал, не перевел деньги. Ничего. Хотя его расписание на вечер суда все еще свободно.

— Ты же знаешь, как это бывает, — произнес второй, его голос стал мягче. — Иногда они настолько самоуверенны, что приходят добровольно.

Первый рассмеялся, низко и мрачно: 

— А если нет... — он сделал паузу, в его голосе сочилось веселье. — Тогда мы получаем удовольствие от охоты еще до самой погони.

Медленная дрожь пробежала по моему позвоночнику.

— Свяжись с Волком и Оленем, — приказал второй. — Сообщи им о ситуации с Мушкиным. Черный Суд соберется как запланировано.

Волк? Олень?

Черный Суд?

Ничего в этом разговоре не имело смысла.

Звук шагов становился громче. Они расходились. Я запаниковала, вжимаясь глубже в тени, молясь, чтобы мое тело растворилось в холодном кирпиче.

Затем я вздрогнула, застыв на месте, когда за углом появилась фигура и внезапно нависла надо мной.

Высокая. Угрожающая. Властная.

Внезапно я смотрела прямо в холодные, пронзительные голубые глаза Кармине Бароне.

Мой желудок ухнул вниз.

Я видела его раньше — когда он привозил или забирал Бьянку, иногда на представлениях или благотворительных мероприятиях. Но сейчас все было иначе.

Вблизи он производил еще более сильное впечатление, чем издалека. Настолько близко он излучал необузданную силу — и что-то более темное, свернувшееся под поверхностью, готовое нанести удар, как смертоносная ядовитая змея. На нем был темный костюм и расстегнутое пальто, облегавшее его широкие плечи и мощные руки, словно броня.

Это было подобно удару черной молнии из теней. Не успела я моргнуть, как его рука уже была на моей шее, пальцы обвились вокруг горла и легли на яремную вену. Не удушающий захват — просто предупреждение. Демонстрация его силы. Его власти.

Его контроля.

У меня перехватило дыхание.

— Я... я ничего не слышала, — прошептала я, слова вырвались слишком быстро, слишком отчаянно.

Его хватка слегка усилилась, но он молчал, те холодные голубые глаза пронзали меня как ножи, словно разделывая мою душу, чтобы заглянуть внутрь и насытиться увиденным.

Его большой палец скользнул по моему пульсу: 

— Никто не спрашивал тебя о том, что ты могла или не могла слышать.

Дрожь пробежала по моему телу, глаза расширились еще больше.

— Кто ты? — наконец произнес он мрачно, его голос был низким, сосредоточенным и почти чувственным в том, как он ласкал мою кожу.

Мое сердце громыхало в груди, горло работало против его руки.

— Н-никто, — снова прошептала я. — Я никто.

Губы Кармине изогнулись в чем-то среднем между усмешкой и оскалом.

— Никто... — задумчиво протянул он.

Его хватка не ослабевала, пальцы все так же крепко сжимали мое горло, надавливая ровно настолько, чтобы я чувствовала легкое давление на пульс. Проверка. Игра.

Напоминание о том, что он мог бы раздавить меня, если бы захотел.

Его большой палец слегка двинулся, поглаживая основание моего горла, словно он что-то обдумывал. Моя кожа горела от его прикосновений, тело застыло на месте, мышцы напряжены до предела. Я не вздрагивала. Не смела.

Он наклонил голову, изучая меня, словно я была чем-то странным и неожиданным.

— Что ты слышала? — Его голос был хриплым шепотом.

Я покачала головой, насколько позволяла его хватка: 

— Ничего, — выдохнула я.

Кармине хмыкнул, не убежденный: 

— Ничего?

Я сглотнула. 

— Я... я просто выходила из театра. Я не... я не прислушивалась.

Его хватка усилилась на мгновение, ровно настолько, чтобы мой пульс подскочил под его ладонью, после чего он ослабил давление. 

— Забавно, — проронил он. — Люди, которые ничего не слышали, обычно не выглядят настолько испуганными.

Я открыла рот, но тут же закрыла, заставляя себя дышать ровно. Он испытывал меня, ожидая, когда я сломаюсь.

Нельзя. Только не это.

Такие мужчины питаются слабостью на завтрак.

Мои пальцы сжались в кулаки. 

— Вы... вы просто напугали меня, вот и всё.

— Если это всего лишь испуг, мне бы хотелось увидеть, как выглядит настоящий страх.

Он произнес это с желанием. Словно уже представлял, как будет упиваться моим ужасом.

Кармине наблюдал за мной еще мгновение. Затем, наконец, отпустил. Я судорожно вдохнула, кожа покалывала там, где его рука сжимала горло, призрачное прикосновение горело, словно клеймо.

Он медленно отступил на шаг, не сводя с меня острого голубого взгляда.

— Что ж, мисс Никто, которая ничего не слышала, — прошептал он, его губы изогнулись в жестокой, почти насмешливой улыбке, — будем надеяться, что так оно и останется.

И затем, так же внезапно, как появился, он исчез, и переулок снова погрузился в тишину.

Воздух казался тяжелым, наэлектризованным, будто его призрак все еще стоял здесь, наблюдая за мной.

Я не двигалась. Не дышала.

Наконец мои ноги обрели способность двигаться, и я, спотыкаясь, двинулась вперед. Пульс все еще колотился как безумный, а его слова давили на позвоночник и полосовали кожу, словно раскаленные ножи.