Глава 52 ТАИСИЯ

Неделя.

Целая вечность пролегла в оглушительной тишине, в кромешной тьме. Ни единого слова о Тимуре, ни проблеска надежды увидеть его. Где он? Что с ним? Не знаю… ничего, кроме раздирающей душу неизвестности.

В первый день, словно наивная дурочка, я цеплялась за ускользающую надежду: а вдруг это просто задержка на работе? Вдруг то жуткое сообщение с чужого телефона – лишь запоздалое предупреждение о скором возвращении? Но дни, словно надгробные плиты, ложились один на другой, и эта хрупкая вера таяла, как первый снег. Он не просто на работе… Он в месте, где страх – всесильный владыка, где опасность – тень, крадущаяся за спиной. Жив ли он? О, Господи, жив ли?!

Неделя – словно жизнь призрака, обреченного скитаться в тумане отчаяния. Усталость, всепоглощающая и изматывающая, словно болезнь, разъедающая кости, и злость, терзающая душу, как стая голодных волков. Я сорвалась на Ирке, из-за ничтожной мелочи, но теперь между нами – ледяная пропасть, бездонная и холодная. Я совершенно одна… Не могу поделиться этим горем, не могу излить свою боль! Ведь нельзя… Никто не должен знать о нём. А мне так невыносимо, так мучительно держать всё в себе. Боль пожирает меня изнутри, с каждым рассветом становясь всё нестерпимее. Кажется, тьма проникает в каждую клеточку, отравляя своим смертельным ядом. Я изо всех сил стараюсь не выплескивать эту черноту на других, но как… как это возможно? На работе держусь лишь на тонкой нити отчаяния… И даже это не всегда получается. Столько штрафов за эту проклятую неделю, сколько не получала за всю жизнь! Уже грозят увольнением… А мне всё равно! На всё, абсолютно на всё плевать. Все мои мысли, все мои молитвы – только о нём. О Тимуре. Как он там? Всего два слова, а в них – океан боли, бушующий шторм отчаяния! Почему никто не может мне ответить?! Писала на тот зловещий номер, с которого пришло последнее сообщение, но, похоже, меня заблокировали. Сообщения уходят в пустоту, в бездну молчания… Я не могу до него достучаться. У меня нет ни адреса его работы, ни малейшей зацепки… Остаётся только ждать. И молиться. Молиться до боли в коленях, до хрипоты в голосе.

А дома… Дома я тону в безбрежном море слёз. Бесконечно. Как только дверь захлопывается за спиной, меня накрывает волна истерики, такая, что каждое утро проснуться – уже подвиг, достойный героя. Глаза красные, воспаленные от слез, лицо бледное, осунувшееся. Сама не своя… Так теперь шепчутся за спиной.

Мысленно, дома, зарывшись лицом в подушку, сквозь рыдания, захлебывающиеся отчаянием, я прошу прощения у всех. За грубость, за сорванные крики, за ледяной игнор. Нет ни малейшего желания ни с кем говорить. А если и приходится, то слова слетают с губ, словно отравленные стрелы. Конечно, с клиентами приходится стискивать зубы и держать себя в руках, но если попадается откровенный, бесчувственный мерзавец… Терпение лопается, как мыльный пузырь, унося с собой последние остатки надежды. Меня точно уволят… Да и пусть!

Неделя вторая, тягучая, как карамель, горчила на языке безысходностью.

— Пиши по собственному, Ярцева! — словно плевок в лицо. Начальник швырнул листок, каждое слово – осколок льда. — Скажи спасибо, что не вышвырнул за такое из ресторана! — рык хищника, загнанного в угол.

Да… Наверное, перегнула палку. Но разве этот скользкий тип имел право прикасаться? Домогаться? Нет! Я влепила ему, от души. Так, как Тимур учил… И это стало последней каплей, сорвавшей меня с насиженного места. Моего почти бывшего места.

— Простите, но он сам нарвался, — прошептала я, комкая в руках обреченный листок.

Взгляд – кинжал. Вижу, слова застряли в горле, не дают дышать.

Я машинально черкаю что-то на бумаге. Всё. Безработная. Как жить дальше? Мир вокруг рассыпается в пыль. Без Тимура… Невыносимо. Каждый вдох – как глоток раскаленного воздуха. Все мысли – о нем. "Как он?". Всего два слова. Один вопрос. Пять букв, что кромсают сердце в лоскуты. Боже… теряю себя. Схожу с ума…

— Прощайте, — бросаю исписанный листок, ручку.

Боль… Выбегаю из кабинета, слезы обжигают щеки, падают на лакированный паркет, словно капли крови. Что я натворила?

Врываюсь в комнату для персонала, словно загнанный зверь. Не жалею. Он не имел права! Кусаю губы… Правила… Сообщить охране, если клиент наглеет. А я сорвалась! Конец смены, он пьян… Не выдержала. Выплеснула все! Урод! Подонок! Если бы не этот… Глубокий вдох. Опускаюсь на скамью, изнемогая.

Дверь скрипит, впуская реальность. Вытираю слезы, всхлипывая. Ира. Стоит в дверях, в глазах – вселенская жалость. Молчим уже несколько дней… Одиночество – острый нож под ребра. Невыносимо.

— Тебя уволили? — еле слышно.

Киваю, боясь, что голос дрогнет и сорвется в истерику. Хочется упасть на пол, закричать, биться в конвульсиях отчаяния. Но я не ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Я – сломленный взрослый, потерявший все самое дорогое. Любовь. Работу. Дружбу!

— Что с тобой, Таисия? — Ира подходит, словно боясь спугнуть. Вглядывается, пытаясь прочитать в глазах ответ. — Ты сама не своя… Светилась, порхала, а после выходных ходишь как тень, — садится рядом.

— Я… — вырывается стон, и плотину прорывает. Рыдаю, не в силах остановиться. Кажется, весь мир слышит мою боль.

— Таська… — Ира ахает, заключает в объятия. Прижимаюсь к ней, ищу утешения.

— Я не… Не знаю, что с ним! — шепчу сквозь слезы. — Две недели тишина! — каждое слово – крик души. Дрожу, голос предает. — Мне с-страшно… А вдруг… Вдруг не вернется? Вдруг останусь одна? — вываливаю весь клубок страхов. Ира гладит по волосам, спине, слушает, кивает, утешает.

— Ты не одна, — качает головой. — Я рядом. Всегда можешь рассчитывать на меня. Приходи, рассказывай все. Это останется между нами. — Берет за щеки, стирает потекшую тушь, нежно улыбаясь.

И снова объятия, покачивания, поглаживания… Истерика отступает, оставляя лишь дрожь и тупую головную боль.

— А теперь, — Ира поднимается, тянет меня за собой. — Переодеваемся и едем к тебе. Все расскажешь. — Голос строгий, но полный сочувствия. Не могу отказать. Киваю, начинаю собирать вещи… Ведь сюда я больше не вернусь.

Третья неделя тянулась, как вечность, окрашенная в оттенки тоски и бессилия.

Вечером появилась Ира, сжимая в руках коробку с пиццей – хрупкую надежду на то, чтобы вернуть меня к жизни. Она знала, что я, словно увядший цветок, почти не прикасаюсь к еде. Она приходила, чтобы хоть как-то напитать меня, потому что сама я была не в силах. Я просто лежала, опустошенная ожиданием, словно выжженная земля, жаждущая дождя.

– Тась, может, хватит? – Ее голос прозвучал, как далекий колокол, вырывая меня из оцепенения. Я подняла на нее взгляд, не сразу понимая, о чем она говорит. – Он вернется, слышишь? И ему будет больно видеть тебя такой… измученной. Посмотри на себя! Ты вся иссохла от горя… – В ее глазах плескалось сочувствие, когда она окинула меня взглядом, полным боли за меня.

– Я знаю… – прошептала я, с отвращением отодвигая недоеденный кусок пиццы. – Но тревога сковала меня, не давая ничего проглотить, – беспомощно развела руками, словно пытаясь объяснить ей пропасть, разверзшуюся внутри меня.

– Нет, так нельзя! Ты должна собраться, Тася! – Ее голос звучал ободряюще, но я чувствовала, как сквозь натянутую улыбку пробивается отчаяние. – Тебе нужно вернуться к работе. Я помогу тебе, устрою тебя, как только найду что-нибудь подходящее, хорошо? – Она протянула мне кусок пиццы, словно предлагая лекарство, заставляя меня откусить.

Я послушно кивнула, с трудом проглатывая безвкусный кусок. В горле встал ком, душивший меня изнутри. Я резко поднялась со стула, и мир вокруг поплыл перед глазами. Голова закружилась, и я, словно сломанная кукла, пошатнулась.

– Что? Опять тошнит? – Ира, словно ангел-хранитель, успела подхватить меня под руку и повела в ванную, словно я была немощным ребенком.

Сама я бы ни за что не дошла. Ноги дрожали, не держали. Силы покинули меня окончательно, оставив лишь зияющую пустоту.

Как только я увидела унитаз, мой организм сдался, и недоеденный кусок пиццы вырвался наружу, словно сгусток боли и отчаяния. Ира что-то шептала надо мной, нежно придерживая мои волосы, пока я мучилась в конвульсиях.

– Нет! Так больше не может продолжаться, – причитала она, умывая мое лицо мокрой тряпкой, словно я была маленькой девочкой, потерявшейся в лесу. – Ты должна есть, слышишь? У тебя совсем нет сил! – Ее упреки звучали, как мольба о спасении моей души.

– Пожалуйста… выйди, – попросила я, хватаясь за раковину, чтобы не рухнуть на холодный кафель.

Она поджала губы, но послушно вышла, оставив меня наедине с моим отражением. Я подняла голову и посмотрела в зеркало. Впалые щеки, красные, воспаленные глаза. Я выглядела, как тень самой себя. И я не знала, где найти силы, чтобы вырваться из этого кошмара. У меня не было сил, не было Тимура, который был моей опорой и светом. Я слабачка… Да, я признавала это, я была слабачкой.

Я включила воду и жадно припала к холодной струе, словно умирающий от жажды путник в пустыне. Выключив кран, я вытерла тыльной стороной ладони мокрые губы и снова посмотрела на свое отражение, ища хоть искру надежды в этой кромешной тьме.

Вздох сорвался из груди, словно последний крик надежды, и ноги, точно чужие, унесли меня обратно в кухню. Призраком скользя вдоль стены, я пробиралась вперед, сквозь густую, липкую тьму отчаяния, окутавшую меня с головой. Ирка, заметив, тут же подскочила, с болью в глазах, помогая доковылять до стула. До его стула. Теперь это мой жалкий островок памяти. В его квартиру мне больше нет возврата. Я, безумная, оставила ключи там, в его мире, захлопнув за собой дверь в прошлое. Я бы осталась там навсегда, дыша каждым уголком, пропитанным его запахом, тонула бы в океане воспоминаний. Теперь у меня лишь его футболка – мое единственное сокровище. Я храню ее, как святыню, не смея стирать, вдыхая его аромат каждую ночь, словно глоток воздуха, чтобы не задохнуться в этой реальности.

— Как ты? — тихо спросила Ира, присев рядом, ее глаза – зеркало моей боли.

— Хуже не бывает, — прошептала я, отворачиваясь от куска пиццы, вызвавшего лишь тошноту. Тело взбунтовалось против всего, что не пропитано его присутствием.

Ира, поняв, молча убрала тарелку. Я благодарно кивнула, жадно глотая воздух, сжимая заледеневшими пальцами коленки, пытаясь сдержать дрожь.

Тишина повисла в воздухе, оглушительная и давящая. Я знала, Ира хотела сказать многое – упрекнуть, образумить, но слова застревали в горле, понимая их бессмысленность. Она пыталась раньше, но я не слушала, слепо и упрямо шла навстречу своей погибели. И теперь я нутром чувствовала свою ошибку, но продолжала тонуть, ведомая призрачной надеждой.

Пронзительный писк телефона разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть. Сердце замерло в мучительном ожидании. Обычно это лишь ненужный спам, но сейчас… Сейчас я схватила телефон со стола, который не покидаю ни на секунду, в отчаянной надежде, что Тимур позвонит… напишет…

Я видела, как Ира тоже встрепенулась, в ее глазах – тревога и сострадание. Дрожащими пальцами я впилась в экран. Неизвестный номер!

Удар сердца отозвался оглушительным выстрелом.

Я лихорадочно открыла сообщение.

Читаю…

Глаза мечутся по строчкам, отказываясь верить в увиденное.

Горло сдавило, пальцы разжались, ноги подкосились.

Острая боль пронзила виски, ударив в затылок. Темнота. Густая, всепоглощающая. Мучительная. Меня разрывает на части. Кажется, мое сердце вырвали из груди, растоптали, изрезали на куски и выбросили в грязь, а после еще и прошлись по нему грязными сапогами. Эта боль невыносима. Душа воет в агонии. Я не хочу ничего чувствовать. Хочу, чтобы это прекратилось. Хочу умереть. Прямо сейчас.