Глава 33 ТИМУР

Выталкиваю Дмитрия за порог . Смотрю вслед бородатой фигуре и устало вздыхаю. Он вырвал меня из моего времени, времени, которое я так жадно берег для себя. Хотел сегодня побыть один, выдохнуть. Все последние дни – сплошной нервный ком. Этот старый ублюдок совсем распоясался. Каждая его мелкая пакость – как игла под ноготь, доводит до белого каления. Его шестерки околачиваются у подъезда каждый вечер, пару раз даже пытались напасть – жалкие попытки запугать. Как и проколотые шины моего мотоцикла, как и испорченные колеса машин их автосервиса.

Но сегодня… сегодня он перешел черту. Сегодня совершил непоправимое. Этот зверь… Сегодня утром нашли Бурана мертвым. Дмитрий вышел его кормить, а кормить было уже некого. Горло перерезано. Беспощадно. Мразь… настоящая, бездушная мразь. Собака ни в чем не виновата. А ее уже не вернуть. И что мне теперь делать? Вдруг он пойдет дальше? Вдруг начнет убивать людей? Мрака, например…

Я не знаю, что делать. Не знаю, как жить с мыслью, что в любой момент из-за меня может погибнуть человек. Каким бы эгоистом не был,но... Невинные люди умирать не должны.

— Если что-то еще случится, звони, — говорю Дмитрию, пожимая его руку.

— Лады, — кивает он, пряча руки в карманы куртки. Вызывает лифт, двери тут же раздвигаются. Дмитрий исчезает в кабине, и я уже тянусь к своей двери, как вдруг оглушительный хлопок раздается из квартиры напротив.

Мрачно выглядываю наружу. Из квартиры Таисии вылетает Антон… или как там его. Злой, как черт, и явно чем-то расстроен. Губы поджаты, он переминается с ноги на ногу, уставившись в одну точку.

Я долго туплю, погруженный в свои мысли, и этот сопляк успевает заметить меня.

Он отступает от двери, прижимается ближе к лифту, всем своим видом показывая, что боится.

— Ты что-то ей сделал? — не выдерживаю я. В нем слишком много злости, значит, что-то случилось. Может, узнал, что она танцевала с парнем в клубе? С каким-то парнем… И, блядь, со мной! Да!

— Что? — он резко поворачивается ко мне. Злой, дерганный. Явно чем-то недоволен. А Таисия там совсем одна, маленькая, беспомощная, с ногой в гипсе. Вдруг он ее ударил? Да я ему руки переломаю, а если оскорбил, то зубы выбью.

— Я спрашиваю, — выдыхаю, распахивая дверь шире. — Ты Таисии что-то сделал? — повторяю, сжимая кулаки.

— Я? — удивляется сопляк. — Да ничего я этой… ей не делал! — краснеет, стискивая зубы.

— Что тогда делал у нее? — спрашиваю. Не мое дело, очевидно. Но кого это волнует? Я не слышал и не видел ее две недели. Меня уже ломать начинает, но проблемы в моей жизни заглушают все.

— Разговаривал, — сухо бросает он, опуская взгляд. — Слушай, — вдруг говорит, не уходя, даже когда лифт подъезжает, приглашая его. — Она с тобой мутит? — спрашивает, прищурившись.

Я на секунду теряюсь. Перевожу взгляд на дверь Таисии, сглатываю. Мы? Мы не мутим. Она выгнала меня. Хотя, может, она и права, что так поступила. Я тогда сорвался, был зол, как черт, хоть и старался не показывать это и без того потерянной Таисии. А когда она врать вздумала? Меня понесло. И если бы не ушел, разнес бы там все к чертям. Она правильно сделала, что выгнала. Я не контролирую себя. Может, я и перегнул палку, но в чем я не прав? Да, говорил, что мне все равно, что я хочу ее даже такой. Но душу скребет от мысли, что ее касается кто-то другой. Как я могу на это смотреть? Да я даже думать об этом не могу!

— Нет, — качаю головой, хрипло отвечая. — А тебе какое дело? — наступаю на него, и он отступает, пряча руки в карманы. Но я успеваю заметить дрожь в них.

— Неважно, — цедит пацан и быстро ныряет в кабину лифта. Я не останавливаю. — Уже неважно. — Хмыкает на последок.

Сжимаю кулаки, которые зудят от желания размазать эту морду, уехавшую в лифте.

Закрываю дверь и плетусь в мастерскую. Я ведь хотел побыть один, успокоиться. И единственное, что хоть немного меня успокаивает в одиночестве, – это живопись.

Захожу в комнату и тут же поджимаю губы, встретившись взглядом с желтыми, янтарными глазами. Большими, яркими, невинными. Огромная картина, почти законченная, стоит на мольберте у окна. Это ее глаза. Я не знал, что рисовать. Вдохновение пропало. Но в голове постоянно стояли ее чистые глаза. Я запомнил разрез глаз, каждую мельчайшую крапинку, поэтому нужный образ рождался легко. Мне это давалось без усилий. Я даже не задумывался, просто водил кистью по холсту, смешивал краски, чтобы получить именно тот оттенок, цвет ее глаз.

Сажусь за стол, вглядываясь в этот взгляд. Это всего лишь картина, а сердце все равно колет. Она не позвонила ни разу. Хоть я и оставил свой номер. Хотя на что я надеялся, когда она выгнала меня с таким взглядом? Я видел, как изменилось ее лицо, когда я выпалил все эти грубые слова. Они ранили ее, это точно. Но в каком смысле? Правду резали? Не знаю. И знать не хочу. Старый ублюдок перешел все границы, и Таисии в моей жизни делать нечего. Не хочу, чтобы следующей стала она. Поэтому эти две недели я постоянно себя останавливал, чтобы не сорваться, не позвонить в ее дверь, чтобы узнать, как она.

В груди поднимается волна тоски, смешанная с отчаянием. Картина смотрит на меня, как живая, словно Таисия здесь, рядом. Но её нет. И я не могу себе позволить, чтобы она была рядом, в этом кошмаре. Ее глаза – единственное светлое пятно в моей жизни, и я не дам этой тьме коснуться ее. Лучше пусть ненавидит меня за грубость, чем оплакивает мою смерть.

Я закрываю глаза, пытаясь выкинуть ее образ из головы, но он преследует меня, словно наваждение. Вспоминаю ее улыбку, ее смех, ее теплое прикосновение. Все это теперь кажется таким далеким, таким недостижимым. Неужели я действительно заслуживаю быть один? Неужели я обречен на вечное одиночество, окруженный лишь тьмой и насилием?

Встаю, тяжело опираясь на стол, и подхожу к картине. Провожу пальцами по холсту, ощущая шершавую текстуру краски. Хочу коснуться ее глаз, ощутить тепло ее кожи, услышать ее голос. Но это всего лишь иллюзия, призрак, созданный моим воспаленным воображением.

Сжимаю кулаки до боли, пытаясь унять дрожь. Я должен быть сильным, должен защитить ее. Даже если для этого придется навсегда исчезнуть из ее жизни. Я уйду, исчезну, стану тенью, но буду оберегать ее издалека. Лишь бы она была в безопасности. Лишь бы она была счастлива.

Резко развернувшись, я метнулся к балкону, будто бежал от самой смерти, что нависла надо мной темной тенью. Сигареты и зажигалка – мои верные, но проклятые спутники в бушующем океане души. Распахнул балконную дверь, а вместе с ней – и окно навстречу унылому, серому небу. Закурил, жадно втягивая никотин, словно глотая последнюю надежду, и выдыхал дым, исторгая из себя всю боль, скопившуюся за годы. Опершись о ледяной подоконник, смотрел вниз, во двор. Даже в этой тоскливой серости дети находили искры радости, и их звонкие голоса, полные жизни, резали сердце. Как же я хотел быть таким же… Но с самого детства я не знал, что такое настоящее, беззаботное счастье. Не могу сказать, что был счастлив с мамой. Я мало что помню, но знаю точно – она любила меня. Но я никогда не бегал с друзьями во дворе, их просто не было. Мама отдавала меня на всевозможные секции, водила куда-то, лишь бы оградить от сверстников. Она оберегала меня от всего, не представляя, что станет со мной, когда я вырасту. Неужели я должен был остаться ее вечным сыночком? Тем, кто и в тридцать лет не отрывается от материнской юбки? Мама слишком перестаралась… Только вот что было в ее голове, когда она бросилась с моста? С кем останусь я? Она просто ушла поздно ночью, прочитав мне сказку и поцеловав в лоб. Я уснул, не подозревая, что больше никогда ее не увижу. Проснулся сам. Не от ее нежного голоса, как обычно. Я искал ее по всем комнатам, кричал, звал, но она не отзывалась. Дома был только я и ее запах – запах цветочных духов, ставший теперь запахом потери. Я был один до самого вечера. Засыпал в слезах, впервые в жизни без мамы. А на следующий день пришли люди и забрали меня в детский дом. И там я детства тоже не почувствовал. Сначала – побои, издевки… А потом я стал взрослым не по годам, суровым и… жестоким. Я не контролировал кулаки, бросался на каждого, кто, как мне казалось, посмотрел на меня не так. А дальше – дом Старика. Там я пытался обрести хоть какое-то подобие счастья. Камилла пыталась сделать меня счастливым, хотя сама была глубоко несчастна. А Старик все время втягивал меня в свои дела. Заставлял слушать его, присутствовать на банкетах с бандитами из других стран. Камилла не знала, но меня учили стрелять, убивать людей, обманывать. Меня готовили стать наследником его нелегальной империи. Я держался там только ради Камиллы. Он угрожал, что убьет ее, если я откажусь. И я делал все. Идеально.

Никотин окутывал меня, и я закрыл глаза, покачнувшись от нахлынувших чувств. Жить надо. Но как, когда на моем пути стоит этот… ублюдок?

Согласиться на его условия? Никогда. Даже если бы он предложил мне все сокровища мира. Пусть горит в аду. Но ведь он не оставит меня в покое. Пока не сдохнет! А я не могу быть уверен, что его конец близок, что он не успеет сломать жизни всем моим знакомым.  Знал ведь, знал, что так будет…