Глава 10(Редактировано)

Я с огромным трудом смогла разлепить веки. Первое, что меня накрыло, — это нестерпимая, пульсирующая боль в боку. Резкая волна дискомфорта заставила меня громко вздохнуть, и в этот момент по моей щеке скатилась влажная дорожка.

— Не шевелись. Швы совсем свежие, — произнес знакомый голос, и в моем измученном сердце возникло странное, теплое чувство облегчения.

Прямо у моих ног, на краю кровати, сидел мой брат Каллум. Его прическа была идеально уложена, а лицо обрамляли привычные волны каштановых волос. Как хорошо, что он не вернулся к той ужасной прическе из прошлого; иначе мне пришлось бы смеяться, а швы, несомненно, пришлось бы накладывать заново.

— Как тебе только пришло в голову исследовать улицы в одиночку? — спросил он, и его голос мгновенно стал резким и обвиняющим.

Теперь он больше не казался заботливым. Сложив руки на груди, он сильно хмурил брови, и в его глазах читалось глубокое недовольство. Я уже хотела ответить, но в горле стало так сухо, будто мне насыпали раскаленного песка.

— Воды, — почти шепотом потребовала я, ощущая, как сухость стягивает губы.

Каллум поднялся с кровати и подошел к столику в углу моей комнаты. На нем стоял стеклянный графин и один стакан, отражавшие мягкий свет свечей. Он налил воду и осторожно подошел ко мне. Нежно придерживая мою голову, он помог мне сделать пару спасительных глотков.

Закончив пить, я снова откинулась на подушку.

— Меня удивляет твоя забота, — вымолвила я с легкой, болезненной усмешкой.

Это было все, что я могла сказать в данный момент. Честно говоря, я была готова увидеть в своей комнате кого угодно — даже отца, но только не Каллума. Последний раз, когда он проявлял подобную заботу, был в моем далеком детстве. Тогда ему было двадцать пять, а мне всего девять. Я прекрасно помнила тот день, когда меня наказали за очередное непослушание, и я решила спуститься с балкона третьего этажа на улицу — глупое и опасное решение для девочки того возраста.

Я старалась делать все осторожно; мне даже удавалось ловко наступать на выступы замка, но нога внезапно соскользнула. Я упала, и тогда впервые сломала ногу. Слез было целое море — я не могла остановиться. В наказание меня заперли в комнате на целый месяц.

В детстве я была невыносимо капризна; не каждая служанка могла спокойно реагировать на мои требования и переменчивое настроение. Слоун тогда была моей няней; ей одной удавалось сдерживать мой пыл. Но стоило ей уйти, как доставалось всем вокруг. Они жаловались отцу, но даже он ничего не мог со мной поделать.

И вот тогда приходил Каллум. Он помогал мне осторожно вставать с постели, и мы садились на ковер, где он читал мне книжки или рассказывал о том, что с ним происходило в течение дня. Но теперь все изменилось.

Я посмотрела на него и заметила тень тревоги на его лице. В его глазах читалось не только недовольство, но и страх — страх за меня. И в этот момент мне вдруг стало ясно: несмотря на все наши разногласия и дистанцию, возникшую между нами за эти годы, он все еще был рядом.

— Ты же знаешь, я всегда готов быть рядом, — Каллум слегка улыбнулся.

Это, конечно, все прекрасно, но эта внезапная идиллия меня настораживала. Я знала своего брата слишком хорошо и всегда была готова к тому, что он разобьет мое сердце снова, как стеклянную игрушку, оставленную на краю стола. И вот, как всегда, я решила все испортить.

— Да, ты всегда оказываешься рядом, — по моему лицу расползлась злорадная усмешка. — Особенно когда хочешь окунуть меня лицом в грязь или когда собираешься сказать, что я никчемная слабачка.

Каллум нахмурил брови, на его лице появилось изумление. Он явно не ожидал услышать это. Но я была ранена, а не лишена мозгов. Внутри меня бушевали давние чувства, и я понимала: его забота продлится ровно столько, сколько он посчитает нужным. Его доброта могла внезапно смениться жестокостью. Я вспомнила все те моменты, когда он поддерживал меня, когда мне было плохо, но также я помнила, как его слова резали, словно острое лезвие. Я не могла позволить себе снова оказаться в ловушке его милосердия.

— Знаешь, Каллум, — произнесла я с холодной решимостью, — иногда помощь выглядит иначе. Иногда она не требует твоего присутствия.

Казалось, после моих слов глаза Каллума злобно вспыхнули. Его лицо исказилось, и я почувствовала, как напряжение в комнате стало почти осязаемым.

— Хорошо, — произнес он нарочито спокойно, но в его голосе звучала угроза, скрытая под слоем вежливости. — Пока ты лежишь здесь, я пытался быть хорошим братом. Но раз ты решила снова строить из себя вечно непонятую стерву, спешу сообщить: отец не обрадовался твоему ранению. Он ждет, что к сегодняшнему вечеру ты будешь в тренировочном зале, и он преподаст тебе урок о том, как правильно пользоваться оружием.

— Спасибо за то, что отлично выполняешь роль секретаря нашего отца, — недовольно прошипела я, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я передам Крейвену, что в его услугах Клан больше не нуждается.Каллума это задело. Его лицо на мгновение побледнело, а затем на нем выступила маска чистой ярости. Он резко наклонился ко мне, и я почувствовала, как от него исходит волна кипящего гнева.— Когда-нибудь, — сказал он сквозь стиснутые зубы, его голос был полон ледяного презрения. — Я буду единственным, к кому ты придешь, когда окажешься в западне. А я просто рассмеюсь тебе в лицо, потому что снова окажусь прав.

Я не боялась его слов; вместо этого они разожгли во мне огонь. Я почувствовала, как злость накатывает, как приливная волна, готовая смыть все на своем пути. Я подхватила его настроение, и сжав кулаки, злобно произнесла:

— Выметайся из моей комнаты, неуравновешенный придурок! — Эти слова вырвались из меня так резко, что я почти выплюнула их ему в лицо.

Он лишь насмешливо усмехнулся, отступил на шаг и затем вышел, оставив меня наедине с моей бурей эмоций. Дверь захлопнулась с глухим грохотом, и я почувствовала, как кипящий гнев наполняет каждую клеточку моего тела.

Словно в поисках выхода для своей ярости, я начала исступленно лупить руками по одеялу. Мой взгляд упал на стакан, из которого брат только что поил меня водой. Схватив его, я со всей силы швырнула его в дверь. Стакан разбился на мелкие, сверкающие осколки, и звук разлетевшегося стекла отозвался в моем сердце, как эхо моих собственных разочарований.

Я продолжала злиться — на брата, на отца, на себя за то, что вновь стала козлом отпущения.

Я полвека терплю к себе такое ужасное отношение с двух сторон, и самое обидное, что я даже не могу покинуть свою семью. Другой Клан примет меня, только если я приеду к ним в качестве невесты. А люди и вовсе не принимают нас, словно мы чума, ведь Тени — порождение тьмы, и мы поклоняемся богине Смерти, Мориган. В то время как люди принимают только ее сестру, богиню Жизни, Ардиган. Это такая странная ирония: богиня Смерти дарует своим детям бессмертие, а вот богиня Жизни каждый раз наблюдает, как люди, не прожив и века, умирают.

Собравшись с духом, я превозмогая боль, встала с кровати и начала собираться на воспитательную тренировку к отцу.

Каллум шел по темным, извилистым коридорам замка. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в гнетущей тишине. Вечернее солнце давно скрылось, оставив на стенах, обитых старым, холодным камнем, лишь бледные отблески. К счастью, жители замка были поглощены своими делами, и их голоса не нарушали глубокой, давящей атмосферы. Иначе, если бы кто-то встретился ему на пути, он бы не сдержался. Гнев, как черная, ядовитая волна, поднимался в его груди, готовый вырваться наружу.

Чужая магия, живущая в его венах, словно ядовитая лиана, сжимала его сознание, искажая мысли и заставляя реагировать на мир вокруг с неконтролируемой яростью и безумием. Последние годы Каллум часто жалел о том решении, которое принял под давлением отца — забрать магию сестры себе. Каждый день он ощущал на себе тяжесть этого выбора, как будто невидимые, ледяные цепи сковывали его душу.

Ему нужно было срочно прийти в себя, и он знал, что для этого необходимо. Передумав идти в свои покои — где он снова сломает что-нибудь из дорогой мебели в приступе ярости — он решил направиться в тренировочный зал. Дойдя до массивных дверей, украшенных резьбой с изображениями древних битв, он дотронулся до них. Двери отворились с легким скрипом, словно приветствуя его в этом святилище силы и мужества.

Зал был пуст, и это было странно. Обычно здесь царила атмосфера напряженной энергии: воины оттачивали навыки, их клинки звенели при столкновении, а крики раздавались в воздухе. Но сейчас — лишь оглушительная тишина. Каллум пожал плечами: «Так даже лучше». Ему требовалась помощь отца, но пока он должен был справиться самостоятельно.

Оружие было выставлено вдоль стен: мечи с изогнутыми лезвиями, копья с блестящими наконечниками и щиты. Каллум подошел к одному из мечей, и его рука легла на холодную рукоять. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Он выхватил меч из ножен и начал размашисто махать им в воздухе, словно пытаясь разбить невидимые оковы, которые связывали его. Каждый удар отражал его внутреннюю борьбу: гнев на себя за слабость, ненависть к отцу, который заставил взять эту ношу на себя.

Вдруг он услышал едва слышный шорох за спиной — звук, который заставил его сердце замереть.

Не заставляя его долго ждать, из тени плавно вышла Слоун. Ее фигура, обрамленная полумраком, казалась почти призрачной. Было странно не видеть на ней доспехов, которые всегда придавали ей вид бесстрашной воительницы. Синяя, свободная рубашка струилась по ее телу, подчеркивая каждую линию, а кожаные штаны обтягивали бедра, словно вторая кожа, акцентируя их изящную форму. Каллум невольно задержал взгляд на ее длинных, волнистых волосах, которые сейчас были распущены и от которых исходил восхитительный запах барбариса.

Он даже не был удивлен — это была ее странная привычка: стоять в тени и наблюдать за чужими тренировками. При том, что она всегда тренировалась в одиночку, Каллум помнил, как в юности Трейнор предоставил ей отдельного учителя, с которым она познавала искусство боя. Это были долгие часы упорных тренировок и строгих уроков. Слоун всегда стремилась к совершенству, и ее стремление было одновременно завораживающим и пугающим.

Она стояла и молчала, ее взгляд был холоден и непроницаем, как поверхность замерзшего озера. Каллум чувствовал, что за этой маской скрывается множество эмоций, но разгадать их ему не удавалось. Прошло несколько напряженных минут, прежде чем она наконец нарушила тишину с легкой издевкой:

— Снова пытаешься демонстрировать мастерство, которого нет?

Каллум криво улыбнулся:

— Увы, но демонстрировать мое мастерство сейчас совсем некому. — Его голос звучал нарочито устало.

Слоун медленно наклонила голову, словно взвешивая его слова. В этот миг Каллум почувствовал, как между ними возникла невидимая, но плотная преграда — тонкая нить недопонимания и разочарования. Он понимал, что ее издевка была не только насмешкой, но и призывом: она хотела увидеть в нем ту искру, которая когда-то горела ярко и неугасимо.

— Может быть, ты просто не ищешь нужного зрителя? — произнесла она, чуть приподняв уголок губ. В ее голосе сквозила доля вызова. — Или ты боишься показать, на что способен?

Каллум почувствовал, как в груди закипает старое, жгучее желание — желание доказать себе и ей, что он не просто тень на фоне ее блестящих достижений. Внутри него разгорелся огонь, и он решительно ответил:

— Возможно, пришло время это изменить.

Каллум указал на стойку с оружием, тем самым предложив ей сделать выбор первой. Она лишь пренебрежительно махнула головой, указывая на тонкий клинок, который был закреплен на ее бедре.

— Предпочитаю свое оружие, — произнесла она с тонкой усмешкой.

— Ну, как знаешь, — ответил он с показным недовольством, хотя в глубине души это его подстегивало. Он всегда знал: Слоун — не тот противник, которого можно недооценивать.

Когда они вышли на середину арены, Каллум задержался, оглядываясь вокруг. Гладкий пол был усеян шрамами от предыдущих поединков. Он ожидал, что первой нападет Слоун, но она играла с ним, обходя по кругу, словно грациозный хищник, выжидающий идеальный момент.

Каллум крепко обхватил рукоять меча, ощущая знакомое холодное тепло металла в своей руке. Он решил ударить в ноги, надеясь сбить ее с равновесия. Но Слоун легко отскочила в сторону, коварно улыбаясь так, словно знала каждый его шаг заранее.

Но вместо того чтобы продолжить бой, Каллум рассмеялся, бросил меч на пол и сделал шаг навстречу Слоун, не для того чтобы уклониться от удара. Она оказалась совсем близко, и ее лицо выражало явное замешательство. В этот момент он действовал стремительно, не давая ей шанса опомниться.

Каллум взял ее нежное лицо в ладони, его пальцы скользнули по щеке, и он властно поцеловал ее. Слоун пыталась сопротивляться — всего одно мгновение, — но в глубине души она знала, что это было неизбежно. Вспомнив те мгновения, когда они были ближе всего, она сдалась и ответила на его поцелуй так же страстно, как когда-то.

Каллум продолжал углублять поцелуй, и Слоун охотно ему поддавалась. Его руки скользнули по ее спине, нежно сминая ткань рубашки, как вдруг она резко отпрянула от него. Из его груди вырвался разочарованный стон, словно он потерял что-то жизненно важное.

— Твой отец идет сюда, — произнесла она, торопливо поправляя волосы и стараясь вернуть на лицо прежнюю холодную невозмутимость.

— Совсем забыл, — вздохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. В этот момент он вспомнил, как часто его мир рушился из-за авторитарного присутствия отца, который всегда был рядом, готовый навязать свою непреклонную волю.

— Снова по твою душу? — Ее бровь поднялась, а в глазах сверкнула искорка недовольства. — Я думала, он перестал тебя избивать.

— Зато это помогает, — ответил Каллум, пытаясь скрыть боль за легкомысленным тоном. Он знал, как скептически она относится к нравоучениям его отца. — Злость отступает, остается только жалость.

Слоун хмыкнула, ее губы искривились в колкой усмешке:

— Заметь, ты больше не злишься. И я тебя даже пальцем не тронула.

Каллум почувствовал, как в груди у него закипает смесь эмоций — облегчение и недоумение. Он смотрел на нее, словно впервые осознавая всю глубину их странной связи. Слоун была для него не просто соперницей или другом; она стала его щитом от мрака.

Он уже хотел, как всегда, отшутиться, но ему помешал громкий звук открывающихся дверей в тренировочный зал.

На пороге стоял, как всегда, уверенный и хмурый Трейнор Норт, его отец. Седые волосы были аккуратно уложены, а синие глаза сверкали недовольством, будто он только что отошел от приступа ярости. Его кожаные доспехи обтягивали мускулистую фигуру, придавая ему вид неприступной скалы. Только фиолетового плаща не хватало, чтобы завершить его образ.

— Как странно видеть вас вдвоем здесь, — произнес он с легким презрением, словно это было чем-то абсолютно недопустимым.

Слоун учтиво поклонилась.

— Думаю, двум командирам не помешает тренироваться вместе, — спокойно ответила она, но в ее голосе проскользнула нотка дерзости.

Трейнор, казалось, не оценил ее упрек. Он перевел взгляд на Каллума, а затем снова посмотрел на Слоун чуть дольше, как будто искал в ней уязвимость.

— Это даже хорошо, что я вас встретил здесь, — произнес он с холодной улыбкой. — Дом Кровавого Сердца почтит нас своим приездом на этой неделе в честь праздника Кровавой Луны. Думаю, ты будешь рада встретиться с братом.

— С братом? — Слоун была явно ошарашена. В ее голосе проскользнула нотка глубокой тревоги. — Но ведь сюда всегда приезжает мой отец.

Трейнор пожал плечами с таким видом, как будто это было совершенно неважно.

— Славий написал, что ваш отец не сможет приехать, и от его лица будет присутствовать он.

Лицо девушки стремительно побледнело, а губы сжались в тонкую, напряженную линию. Она не произнесла ни слова, просто стояла, будто погруженная в мрачные, пугающие мысли. Каллум удивленно смотрел на нее; они не общались чуть больше века, и он не понимал, почему ее так тревожит приезд брата. В ее глазах читалась не просто настороженность — там была явная тень страха.

Трейнор снова обратился к ним:

— Можете идти. И если увидите Рианнон, поторопите ее. Не люблю ждать, — сказал он и прошел мимо них к стойке с оружием, где его руки ловко перебирали клинки и щиты.

Каллум одобрительно сжал плечо Слоун. Они направились к выходу, но тяжелое напряжение между ними оставалось.

— Надеюсь, он ей не навредит. Она и так после такого ранения, — тихо прошептала Слоун; ее голос дрожал от беспокойства.

— Думаю, ее регенерация уже прошла, и она чувствует себя лучше, — попытался успокоить ее Каллум. — Вот ядом плеваться она умеет даже и в плохом состоянии.

Она слабо улыбнулась, но ее глаза все еще отражали глубокую тревогу. Они направились в крыло, где находились их комнаты. Каллум чувствовал необходимость сказать что-то еще, но слова застряли у него в горле. Он не стал напрашиваться к ней в комнату, и она тоже не проявила инициативы. Оба понимали: сейчас лучше оставить друг друга в покое. Не сказав больше ни слова, они разбрелись по своим спальням.

Я стояла возле зеркала и внимательно разглядывала свой новый шрам. Проведя по нему рукой, я ощутила его ужасные, рваные края, но меня это не пугало. Через какое-то время регенерация сделает свое дело, и вместо этой розовой полоски кожа снова станет чистой, без единого изъяна.

Дверь в спальню осторожно открылась, и на пороге появилась Слоун. Она подошла ко мне, слегка улыбнулась и нежно поцеловала меня в щеку.

— Я рада, что с тобой все в порядке, — прошептала она, и в ее голосе звучала искренняя теплота.

— А я-то как удивлена! Мне пришлось просить помощи у Селестии. По правде говоря, я думала, она оставит меня умирать, — пошутила я.

Слоун привычно закатила глаза:

— Тебя ждет отец, — напомнила она, и я помо́рщилась. — Я только что с ним виделась. Он сам на себя не похож.

— В каком смысле? — я нахмурила брови. — Забыл тебя похвалить?

Она шутливо, но ощутимо ущипнула меня за руку, и я вскрикнула от неожиданной боли.

— Мерзавка, — проговорила она с улыбкой, но потом ее лицо мгновенно стало серьезным. — Я встретила его в тренировочном зале. Он просто готов метать молнии, и он очень сильно чем-то недоволен.

— Он всегда недоволен, особенно мной, — напомнила я подруге с легкой, циничной усмешкой.

Слоун стояла, наблюдая за тем, как я натягиваю свою тунику. В ее глазах читалось что-то большее, чем обычное беспокойство. Она словно пыталась разглядеть во мне не только физическую оболочку, но и то, что скрыто внутри. Я знала, что она всегда была рядом, готова поддержать меня в любой ситуации, но сейчас ее молчаливый, пристальный взгляд давил на меня, как тяжелый камень.

— Будь с ним осторожна, — произнесла она наконец. — Кажется, тебе придется хорошо попотеть.

Я лишь пожала плечами, стараясь скрыть свою собственную тревогу, и направилась к выходу из комнаты. Слоун осталась стоять у зеркала; ее отражение было таким же неподвижным, как и она сама, поглощенная мрачными мыслями.

Вечер окутал замок плотной тенью, и пустота коридоров казалась зловещей. На каждом повороте стояли неподвижные стражники с лицами, словно вырезанными из камня. Они не удостоили меня вниманием, когда я прошла мимо.

Подойдя к дверям тренировочного зала, я коснулась холодной ручки, но на мгновение замерла. Во мне разгорелось внутреннее сопротивление — мне нужно было натянуть маску абсолютного безразличия. Но когда я вошла в зал и встретила ледяной взгляд отца, эта маска мгновенно треснула. Он смотрел на меня так, будто хотел прожечь во мне дыру.

Не успев сделать и шага, я ощутила резкий свист ветра — кинжал пронесся мимо меня. Успев инстинктивно увернуться, я увидела, как он с тихим стуком вонзился в дверь прямо за моей спиной. Сердце заколотилось в груди.

— Я рад, что хоть толика ловкости у тебя осталась, — произнес отец ледяным голосом.

— А ты, как всегда, обходишься без приветствия, — парировала я, стараясь скрыть начинающуюся дрожь в голосе.

Обойдя его, я направилась к стойке с оружием. Выбор был прост: я искала меч, который подошел бы мне по весу и с которым легко справляться. Но отец решил не предоставлять мне выбора.

— Думаю, ты обойдешься без меча. Насколько я помню, ты теперь предпочитаешь кинжалы, — произнес отец язвительным тоном.

От его слов мой поврежденный бок решил о себе напомнить пронзительной болью.

— Мне льстит твоя внимательность ко мне, отец, — холодно ответила я, стараясь сохранить спокойствие, несмотря на нарастающее напряжение.

Его синие глаза опасно прищурились:

— Ты меня разочаровала своим поражением, — произнес он с глубоким недовольством. — Я тренировал тебя с самого детства, и вот сегодня я узнал, что моя дочь потерпела поражение. И как? Всего лишь каким-то кинжалом!

На последнем слове он перешел на гневный крик. Я лишь недовольно поморщилась в ответ, чувствуя, как внутри меня закипает ответный гнев. Да, он тренировал меня с детства, но никогда не мог найти ко мне нужный подход. Я считала его никчемным учителем и требовала другого. Но он настаивал на том, что своих детей будет тренировать сам.

Снова развернувшись к стойке, я остановила свой выбор на двух удобных кинжалах с очень тонким лезвием. Не сказав больше ни слова, я мгновенно приняла боевую стойку. Мое тело расслабилось, а дыхание стало ровным и глубоким. Я чувствовала, как энергия собирается в моих мышцах, готовая вырваться наружу.

Отец с насмешкой взглянул на меня, его губы изогнулись в презрительной улыбке.

— С такой никудышной стойкой я уложу тебя на лопатки за секунду, — произнес он, и в его голосе звучало абсолютное превосходство.

— Может быть, ты и уложишь меня на лопатки, — произнесла я с острой ухмылкой. — Но если ты не забыл, я научилась у тебя не только драться, но и побеждать.

По залу раскатился громкий смех отца, отчего мои глаза удивленно округлились. Его смех был полон пренебрежения, словно я произнесла самую нелепую шутку на свете.

— О каких победах ты говоришь, Рианнон? О тех, где ты в лесу отрезаешь головы голодным гулям? Ты сегодня была в настоящей схватке и чуть не умерла!

Меня словно окатили ледяной водой. Я сжала кулаки, пытаясь подавить вспышку ярости. В конце концов, я не могла позволить ему видеть мою слабость.

— Я не поддавалась до последнего! Но во всем виноват кинжал того мужчины — я таких еще не видела. Он был сделан из черного металла, словно саму тьму выковали в оружие! — Я снова попыталась оправдаться перед отцом, хотя в моем возрасте пора бы уже перестать это делать.

После моих слов раздалась звенящая тишина. Отец удивленно уставился на меня, его глаза сверкали, будто он вдруг понял что-то важное. Он обдумывал свои следующие слова, и вот их время пришло.

— В таком случае, мне нужно усложнить твои тренировки, — твердо произнес он, и в этот момент воздух вокруг стал напряженным, как натянутая струна.

Не сказав больше ни слова, он резко, быстрым шагом с кинжалом наготове понесся ко мне.

Я не успела отскочить. Мои ноги словно приросли к полу, а инстинкты замерли в ожидании. Я попыталась отбиться, но мой клинок соскользнул, и отец толстым лезвием полоснул мою руку. Боль была просто невыносимой. Я почувствовала, как горячая кровь струится по запястью, оставляя за собой алую дорожку.

— Ты хочешь меня убить?! — выкрикнула я, шокированная и в то же время переполненная гневом.

— Нет! Я пытаюсь научить тебя защищаться! — Его голос был хриплым от напряжения.

В следующую секунду он попытался нанести скользящий удар мне под ребро. Я едва успела увернуться, но его кинжал все же опалил мой бок, оставив на коже жгучий след.

Внутри меня вспыхнуло пламя ярости. Я не могла позволить ему одержать верх. Собравшись с силами, я сделала шаг назад и резко развернулась, чтобы избежать следующего удара. В этот момент я почувствовала, как адреналин бурлит в моих венах. Я была готова к борьбе.

Я снова приняла боевую стойку, несмотря на то что отец сказал, что она никудышная. В воздухе витал запах пота и старого дерева, а свет свечей отбрасывал причудливые тени на стены тренировочного зала.

Нужно было просчитать его слабые стороны, но за все годы тренировок у меня это так и не вышло. Тени живут очень долго; моему отцу было почти двести лет, и он побывал в десятках боев, оставив за собой следы побед и поражений. Но у нас превосходная регенерация, и старые раны заживали быстро, словно память о боли не имела права оставаться с нами. Это был великий дар Богини Смерти, Мориган.

Он начал обходить меня по кругу, наградив еще одной презрительной усмешкой, которая заставила мое сердце забиться быстрее. В его глазах сверкали холодные огоньки, полные абсолютной уверенности и пренебрежения. Затем он вытащил второй кинжал.

Моя задача усложнилась: нужно было выстоять и не получить новых серьезных травм. Я знала, что он будет атаковать безжалостно, как хищник, который выжидает идеальный момент для смертельного удара.

— Последнее время ты начала слишком часто меня разочаровывать, — донеслось от него, но я не подавала виду. Я хотела, чтобы он напал первым, чтобы попытаться уклониться от его инерции. Внутри меня бушевали эмоции: страх, жгучий гнев и отчаянное желание доказать свою силу.

— Если бы Каллум не жаловался на меня так часто, я бы была твоей любимой и послушной дочерью, — ответила я ему с открытым вызовом, стараясь скрыть трепет в голосе.

Мой брат всегда был тем, кто получал одобрение от отца, а я навсегда оставалась в его тени.

— Поверь, после тебя я тщательно займусь твоим братом, — его голос был наполнен сталью и угрозой. В его словах звучало обещание расплаты и угроза одновременно.

Я почувствовала прилив адреналина. С каждым его движением я пыталась предугадать его намерения, но он был как вихрь — непредсказуемый и стремительный. Я сделала шаг вбок, едва уклоняясь от его удара. Взгляд отца стал более сосредоточенным, и я поняла, что он готовится к следующей атаке. Я собрала все свои силы и, используя технику, которую знала с детства, резко бросилась на него с неожиданным выпадом.

Он, конечно, ожидал нападения, но не настолько агрессивного. Я провела кинжалом вбок, пытаясь задеть его запястье. Он грациозно увернулся, но я почувствовала, как его внимание полностью переключилось на меня. Я знала, что это был мой шанс.

— Вот это уже интересно! — Произнес он с легкой улыбкой, и в его голосе проскользнула искра одобрения.

Я не могла позволить себе расслабиться; это могла быть опасная ловушка.

Я сделала еще один выпад, но на этот раз он был более предсказуемым. Отец легко парировал мой удар и мгновенно атаковал, метнув кинжал в мою сторону. Я успела увернуться, но осталась абсолютно открытой для следующей атаки. В этот момент я поняла: мне нужно использовать свою скорость и ловкость, чтобы обойти его защиту.

Я начала двигаться быстрее, стремительнее, словно танцевала вокруг него, заставляя его терять концентрацию. Отец начал понимать, что я не просто играю в его игру. Я меняла правила. Внезапно я заметила, что он начинает уставать. Его движения стали менее уверенными, а дыхание — тяжелым. Это был мой шанс. Я собрала все силы и сделала решающий, обманный прыжок, направив кинжал прямо к его боку.

Но он оказался готов. С рефлекторной ловкостью хищника он схватил мое запястье и резко, жестко повернул меня к стене, намертво прижимая к ней. Я почувствовала холодный металл кинжала у своей шеи.

— Ты все еще не понимаешь, — произнес он тихо, но с железной твердостью в голосе. — Бой — это не только физическая сила. Это стратегия и умение предугадать противника.

Собравшись с мыслями, я сделала резкий рывок и вывернула свое запястье из его захвата. В тот же миг я развернулась и быстрым движением провела кинжалом по его предплечью. Он резко отступил назад с тенью удивления на лице.

Отец опустил взгляд и рассматривал тонкую струйку крови, медленно стекающую по его руке. На его губах появилась слабая улыбка, которая скрывала в себе нечто большее — горькую смесь гордости и разочарования.

— Может быть, когда-нибудь ты действительно уложишь меня на лопатки, — спокойно проговорил он. — Но к твоему сожалению, сегодня не тот день.

Не успев полностью осмыслить его слова, я растерялась, когда отец подошел ко мне и с отмашки ударил меня по лицу. Удар был настолько сильным, что я отлетела на шаг, и на глазах мгновенно выступили слезы обиды. Я хотела быть равной своей семье, а в итоге валялась у ног своего отца. От пульсирующей боли в скуле начало рябить в глазах, и я стиснула зубы, чтобы не выдать слабости. Но встать у меня уже не получалось.

— Вчера мне рассказали, что твой брат преподал урок Селестии, — произнес он; его голос стал еще холоднее. — Он говорил, что Тени не должны испытывать эмоций и чувств. Но он не сказал, что также Тени не должны испытывать и слабости.

Я была ошеломлена. Неужели его поведение было из-за Селестии? И неужели он решил защитить ее перед Каллумом и оторваться на мне? Я не задала этого вопроса, лишь сидела, смотря в пол, пытаясь осознать происходящее. Тем временем отец продолжал свою тираду.

— Ты меня расстраиваешь. Сначала ты устроила скандал из-за мальчишки-кузнеца. А теперь и вовсе распустила слюни и валялась в кровати весь день.

— Я была ранена! — прокричала я, не сдерживая порыва злости. Внутри меня бушевали эмоции, как шторм на море.

Но отца это не волновало.

— Знаешь, сколько раз был ранен я? Я бы тоже мог валяться в постели и жаловаться, как мне тяжело! Но на мне был целый клан и мои дети.

Услышав его слова, я горько усмехнулась. Мой отец действительно был прекрасным воином и выдающимся главой клана, но, увы, он не умел быть хорошим отцом.

Каллум часто рассказывал, как после смерти его матери отец не мог даже взглянуть на него, словно тот был живым воспоминанием о потере. Их общение сводилось к изнурительным тренировкам, где вместо поддержки звучали лишь колкие замечания и критика. Вскоре у отца появилась любовница, которая родила меня. Каллуму тогда было семнадцать, и он успел застать момент, когда она умерла спустя несколько дней после родов. Моим воспитанием занимались кормилицы, а отец лишь изредка появлялся в моем детстве, как тень, которая никогда не могла стать светом. Когда мне исполнилось пять, в нашем клане появилась дочь главы Дома Кровавого Сердца — Слоун. Пока отец решал, оставить ли ее в нашем клане или отправить обратно домой, она стала моей няней.

— Нужно избавиться от твоей слабости. Я хочу видеть перед собой смелую женщину, а не ребенка, — произнес отец, садясь рядом со мной на пол. Его голос был низким и суровым.

Он пошарил в кармане и достал склянку с желтой, густой жидкостью, которая мерцала в тусклом свете. Я была ошеломлена и немного испугана тем, что он собирался предложить мне это.

— Это тебе поможет, — добавил он; его глаза блестели от напряжения, словно внутри него бушевало море подавленных эмоций.

Я смотрела на «Сирлекс» с нескрываемым ужасом. Это был наркотик, который Тени принимали перед боем, чтобы избавиться от лишних мыслей и не испытывать жалости перед убийством. Но я знала и о другой стороне этой жидкости: приняв ее, ты чувствуешь, как твоя душа вырывается из тела, оставляя за собой лишь пустоту и невыносимую боль. Именно это мой отец предлагал мне.

И тут в моей голове вспыхнули слова Слоун: он не похож сам на себя. И я поняла почему: он тоже выпил «Сирлекс», и именно поэтому его не заботили чувства окружающих. Внутри меня закипела ярость, и, собрав всю свою волю в кулак, я резко отпихнула его руку, надеясь, что он выронит склянку и она разобьется.

— Ты опять показываешь свой скверный характер не в нужный момент, — злорадно усмехаясь, произнес отец. В его голосе звучала зловещая насмешка, будто он наслаждался этим моментом.

— Я не буду пить эту гадость! — нахмурив брови, зло выкрикнула я.

— Ну, раз не выйдет по-хорошему, то знай: я не хотел поступать по-плохому, ты сама напросилась, — произнес он с откровенной угрозой.

В этот момент он грубо схватил меня за волосы, и я почувствовала резкую, тянущую боль, когда он оттянул мой затылок, запрокинув голову назад. На мгновение наши взгляды встретились. В его синих глазах, полных ярости и безумия, на секунду показался проблеск благоразумия. Но это было лишь краткое мгновение — тень, которая тут же исчезла, оставив только холодный огонь безжалостной решимости.

Опустив мои волосы, он сильно сдавил мою челюсть, заставляя открыть рот. Я попыталась вырваться, но мои попытки были тщетны. Он только усиливал боль, сжимая мою челюсть так, что на глазах выступили слезы.

Всего одним движением второй руки отец вскрыл склянку с жидкостью. Я почувствовала на языке вкус пепла, горький и едкий, будто я проглотила огарок. Я не могла отвернуться, не могла закрыть рот — он словно сам открывался, впуская в меня эту ядовитую субстанцию. Отец все так же держал меня, и когда «Сирлекс» попал внутрь, мое горло запылало нестерпимым жаром. Пламя боли разгоралось внутри, будто в меня вселился демон, требующий вырваться наружу.

Внезапно отец отпустил меня, и мое тело, как марионетка без нитей, рухнуло на пол. Я оказалась в агонии, и мой крик боли раздался так громко, что казалось, его слышали даже за пределами замка. Это был не просто мой вопль — это была моя рвущаяся душа. Ощущение было ужасным: будто с меня сдирали кожу, слой за слоем, оставляя только жгучую боль и всепоглощающую пустоту. Я чувствовала, как меня разрывает изнутри, как будто в моем теле бушует ураган, сметающий все на своем пути.

Агония продолжалась бесконечно — минуты растягивались до часов, и я не могла понять, сколько времени прошло. Я не могла встать; мое тело не подчинялось мне, словно оно стало чужим.

Все это время мой отец сидел рядом, поглаживая меня по спине. Он говорил, что скоро боль отступит, и я скажу ему спасибо. Но вместо этого я лишь чувствовала, как его голос становится более далеким, как эхо в пустом зале.

Когда все утихло, он позвал стражника; его голос звучал властно и уверенно, как всегда.

— Доведи ее до покоев, — приказал он, и я почувствовала, как в воздухе повисло напряжение.

Я попыталась встать, но мои ноги не слушались меня. Коридор казался бесконечным, его стены расплывались в тумане, а свет факелов мерцал, как далекие, призрачные звезды.

В один момент стражник не удержал меня, и я рухнула на пол. Громкий звук моего падения раздался в тишине, и я не смогла сдержать горький, истерический смех — он вырвался из меня, как будто это был единственный способ справиться с унижением.

— Госпожа? — Стражник был сильно взволнован, его лицо исказилось от тревоги. Он бросился ко мне, пытаясь поднять и удержать.

— Я сама дойду до своей комнаты, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как моя гордость борется с физической немощью.

— Но ваше состояние... — Продолжал он настаивать. Его назойливая забота начинала меня раздражать.

— Ты должен выполнять приказы! Я ведь твоя госпожа! — прорычала я, чувствуя прилив ярости.

Стражник потупил взгляд. Я могла понять его: ему дали приказ, а я противилась ему. Отец за такое не погладит его по голове.

Собравшись с силами, я шатаясь, встала и начала шагать вдоль коридора. Каждый шаг давался с трудом. Стражник продолжал следовать за мной, соблюдая почтительную дистанцию. Наконец мы подошли к моей комнате, он оставил меня в покое у двери.

Войдя внутрь, я поняла, что просто не дойду до кровати. Силы покинули меня окончательно. Я рухнула на пол, и в тот момент, когда мои глаза закрылись, мир вокруг исчез. Я отпустила все: боль, страх и гнев, погружаясь в мир сновидений и умиротворения.