Глава 21. Победим или подохнем.

В это сложно было поверить, но мы и в самом деле победили. Запинаясь о валявшиеся на дворе трупы и наступая на холодные лезвия тесаков, под истошные вопли пары пиратов, у одного из которых бревно решило полежать на ноге, а у другого на руках, я побрёл через внутренний двор .

Надо что-то с ними делать. Ещё минуту назад я, вошедший в азарт схватки, не задумываясь зарезал бы обоих, как свиней. Но сейчас...

Сейчас от их криков у меня всё внутри переворачивалось с ног на голову. Да и всё-таки в душе у меня зашевелилась жалость — какие-никакие, но они всё же люди.

— Ребята! — позвал я своих. — Ребята, давайте вытащим их. Помогите мне.

— Зачем? — удивился Ферфакс, а вслед за этим удивился и я — уж от кого, а от него подобных ответов я не ожидал услышать. 

— Ну видите же, как орут. Давайте, чёрт возьми, скорее, а то они вот-вот отправятся на тот свет.

— Пусть отправляются, — заявил Ферфакс с такой уверенностью, что я аж поперхнулся. — Я могу только им немного ножом помочь, чтоб не мучились. Они уже не жильцы.

И правда, не жильцы. Такой уж у нас мир — без ноги или рук ты не имеешь права на жизнь. А особенно если ты на необитаемом острове.

Плевать. Поднимем бревно — пусть хоть умирают не так мучительно.

— Нам надо попробовать узнать с их помощью что-нибудь полезное, — сказал я. — Вытаскивайте и прекращайте спорить. Это приказ.

— Ну что, дружище, скажешь? — спросил я, присаживаясь рядом с головой лежавшего на лавке и тихо стонавшего от боли пирата. — У тебя, дружище, нет ноги. Точнее, она есть, но после того, как на ней полежало бревно, вряд ли она согласится тебе служить дальше.

— Ч-чёрт возьми... — прохрипел пират, вцепившись в доску лавки так, что у него побелели костяшки — боль была нестерпимой. — Щенок, какого лешего ты меня вытащил? Мучать дальше? Лучше сразу убей, а то я тебе перед смертью ещё смогу испортить настроение.

— Никто тебя не будет мучать, — сказал я. — Ты даже не связан. Я всего лишь хочу задать тебе пару вопросов и оставить в покое. Идёт?

— Н-нет. Ничего я тебе не скажу.

— Всего пару вопросов, и тебя никто не тро...

— Провались в преисподнюю, щенок.

Я пожал плечами:

— Ты сам напросился, дружище. Ребята, тащите его во двор и положите ему бревно на другую ногу.

Пират до последнего не хотел верить в происходящее, но когда его подхватило несколько рук и потащило на свежий воздух, он не выдержал и выдавил из себя:

— Я всё скажу. 

Поначалу мне пришлось сделать вид, что я ничего не услышал — так надо было для исполнения плана по полному разрушению его желания упрямиться. И тогда он, видя, что угроза снова лечь под бревно более чем реальная, заорал что есть мочи:

— Джек! Мистер Шерман! Я всё скажу! Всё! Джек!!!

"Даже по фамилии назвал", — ухмыльнулся я про себя и медленно, как бы нехотя произнёс:

— Ладно, ребята, тащите обратно. Но далеко не уходите — он может заупрямиться, и во второй раз я его жалеть не буду.

Несчастного бросили на лавку так, что где-то внутри у него затрещали кости. Он вскрикнул от боли, стиснул зубы и с ненавистью уставился на меня. Думаю, если бы взглядом и правда можно было испепелять, то от меня осталась бы только горсточка золы, и, быть может, ещё маленький тлеющий уголёк.

Да, я поступаю плохо. Да, я не даю человеку умереть спокойно и заставляю его подвывать от тоски и — в гораздо большей степени — от боли. Но на войне средства не выбирают.

— Итак, — начал я. — Сколько вас человек?

— Не знаю.

— Ребята, бревно на...

— Утром было десятков шесть-семь.

Я выразительно посмотрел на стоявшего рядом Корта. Тот пожал плечами: тоже не имеет ни малейшего понятия, почему в атаку на крепость пошли в два раза меньше человек. Неужели мы бы смогли справиться с шестью десятками людей? Да никогда!

А к нам пришли человек тридцать. Почему?

— А почему в атаку пошли не все?

— Я не капитан, что бы всё это знать. Как Краб сказал, так и пошли.

Что-то мне в его интонации не понравилось... Врёт? Вряд ли — знает ведь, что ляжет на его оставшуюся целой ногу в случае малейшей фальши в голосе. Тут фальши не было. Было что-то другое и тоже не очень хорошее.

— Где наша шхуна находится?

— Ваша? В бухте Чёрной Бороды. Капитан собирался сегодня-завтра послать кого-нибудь затопить её.

Вот тут в голосе пирата сквозило явное злорадство. Окружавшие нас матросы явно напряглись: всё-таки "Подруга Шквалов" — единственная вещь, на которой мы сможем уплыть с этого проклятого острова. Если не считать посудины врагов.

Чтобы хоть как-то загладить неловкий момент и придать вытянувшимся лицам моих товарищей нормальную форму, я дал врагу крепкий щелбан. За моей спиной кто-то захихикал, пострадавший злобно ойкнул... Одним словом, ситуация была исправлена.

— Ну что же, — продолжил я, — а где ваше корыто?

— Наше корыто? — переспросил пират. — Наше корыто?

И тут я понял, что меня напрягало. 

В руке, которую он спрятал под спиной, оказался нож. Ребята, вроде бы, проверяли его (и именно поэтому не связали руки), но тот, судя по всему, умел прятать оружие и незаметно его доставать. 

Вот что бултыхалось и переливалось у него в каждом слове во время разговора со мной! Злорадство от осознания того, что я скоро погибну.

Его рука выскользнула из-под спины так легко, как будто он не лежал на ней всем своим весом. Не знаю, каким чудеснейшим чудом я успел повалиться назад — просто упасть со скамьи на пол затылком вниз. Из глаз посыпались искры. Пират с диким воплем ярости повалился на меня и попытался ножом достать до горла.

Я отчаянно задёргался и извиваясь, как змея, понял, что из-за веса лежавшего на мне тела не смогу увернуться...

Но тут на моего врага накинулась толпа наконец сообразивших в чём дело матросов. Он пнул одного, полоснул по горлу второго, отпихнул третьего и попытался в последнем отчаянном рывке воткнуть лезвие хотя бы мне в грудь... А ведь я даже почти не мог пошевелиться.

Что меня спасло? Ферфакс. Ферфакс, вогнавший в тело пирата свой кортик по самую рукоятку. Тот вскрикнул, дёрнулся в последний раз, поцарапав мой многострадальный, уже натерпевшийся за сегодня бок, и затих. 

Ещё мгновение — и было бы поздно.

Я почувствовал, как мне на живот — там лежала голова врага — течёт струя чего-то очень горячего... Ещё несколько дней назад от такого меня бы скрутило и вывернуло наизнанку, но сейчас я не почувствовал ничего кроме брезгливо-досадного "опять".

Другой пират, как выяснилось, отдал концы чуть раньше своего приятеля 

— Вот буквально минуту назад откинулся, — равнодушно заявил дежуривший рядом с ним юнга, когда я, вытирая кровь чей-то рубахой, уселся обратно на скамью. — Слишком много из него всего вытекло, чего не должно. Куда труп девать?

Трупы девать было некуда — это был ещё один подарок для нас от Джона Хью. На страшной жаре, которая целыми днями висела над островом, тела очень быстро разлагались, и вскоре мы поняли, что если они не исчезнут с территории укрепления, то его гарнизон сойдёт с ума от страшной трупной вони.

Стоит только один раз почувствовать этот запах, запах гниения человеческой плоти, как тут же начинаешь подумывать о выстреле в висок. На тебя накатывает такое чувство омерзения, что ты готов убежать на край света, повеситься, утопиться, но, главное, не оставаться здесь, рядом с разлагающимся телом человека.

Мы смогли дотерпеть только до вечера следующего дня. А потом, изрыгая проклятия, от которых остров колебался у нас под ногами, начали сначала палками, затем брошенными отступавшими пиратами топорами и тесаками, и наконец просто палками рыть яму для трупов. Лопат у нас не было, ни одной лопаты, и оставалось только благодарить небеса за то, что на внутреннем дворе был только лишь грязный, с редкими вкраплениями чёрной земли песок.

Яма, как назло, увеличивалась очень, очень медленно. Мы копали уже, наверное, с час, страшно вымотались и взмокли, как после купания, а до нормального объёма наша "братская могила" всё ещё не дотягивала.

— К чёрту! — наконец заявил я, бросая на землю тяжёлый топор, обухом которого разгребал песок. — Пусть останется так, как есть. Как-нибудь запихнём их всех. Пиратов только так и надо хоронить, а наши мёртвые, не обидятся.

Поначалу это восприняли, конечно, чуть ли не как презрительную насмешку в сторону погибших — моряки народ суеверный, а так зарывать товарищей — самая что ни на есть плохая примета. Но не прошло и десяти минут, как из толпы раздался один голос согласного со мной, потом к нему присоединился кто-то ещё, и вскоре мы всей нашей дружной компанией принялись запихивать в яму и утрамбовывать там тела убитых и их убийц.

Они, говоря откровенно, еле-еле поместились. Но мы постарались, и вскоре жёлтый песок снова расстилался на внутреннем дворе почти ровным слоем. И даже казалось, что под ним ничего такого особенного нет...

Сколько нас осталось после того боя, который прославил меня как великого стратега, а бревно — как лучшее оружие в этом мире? В команде мы недосчитались четверых, и сами удивились, почему на тот свет за такой бой отправилось так мало людей.

— Или мне кажется, — сказал я, — или мы, учитывая наше вооружение численность и готовность к бою очень дёшево отделались?

— Каждая человеческая жизнь бесценна, — заметил Ферфакс.

— Но лучше потерять четыре бесценных жизни, чем штук десять, как у пиратов, — отрезал я. — К тому же помните, сколько кровавых пятен было на песке, пока мы его не перекопали? Значит, мы сумели принести неприятности отнюдь не только десяти людям...

— Ещё половина из тех, кто сбежал, сдохнет в лагере! — уверенно и, вопреки своему обычаю, грубовато и немногословно заявил боцман Элисон, возникший рядом с нами будто из ниоткуда. Я даже не видел его в бою и думал, что он погиб, однако вот он — живёхонький, маленький прыткий человечек.

— Я лично двоим скотинам кровь пустил! — вмешался проходивший мимо Кроун.

— И я! — робко поддакнул юнга Лексон.

— Но это совсем не значит, что они отправятся на тот свет! — заметил я.

Ферфакс открыл было рот, чтобы возразить, но я опередил его:

— Это, в конце концов, не так уж и важно. Пойдёмте, надо оружие собрать и раздать ребятам — вон его сколько валяется.

И мы, дружно, как по команде, вздохнув, поплелись собирать раскиданные по всему двору железяки.

Те, кто не сидел в полуденное время в бревенчатой крепости, окружённой пиратами, никогда этого не поймут. Никогда, чёрт возьми.

По стенам в буквальном смысле лилась смола. Она медленно, тягуче-неторопливо струилась по брёвнам, и я боялся прислоняться к ним спиной — запросто могу прилипнуть, а помыться негде.

Именно из-за этой проклятой смолы команда разлеглась прямо на земле, подстелив себе под бока рубахи и закинув руки за голову.

Было жарко. Очень жарко. Так жарко, что мы все выглядели так, как будто на каждого из нас только что вылили ведро воды. Так жарко, что наши мозги варились в головах, словно похлёбка в котелке над костром.

Страшно хотелось пить. В пересохшем от жажды горле першило, а в пустом желудке противно урчало. Не хотелось ничего делать, не хотелось ни о чём думать. Хотелось воды. Хотелось чего-то большего, чем те две кружки, которые выделялись нам на день.

Было настолько жарко, что я решил пренебречь своим долгом капитана и не даже не пробовал призывать к бдительности дозорных — не было сил ни у меня, ни у них, да и в такую-то погоду только какой-то очень уж любящий страдания человек решится высунуться из прохладной тени, наверняка царившей сейчас под соснами.

Хотя, один дьявол знает, царит ли там сейчас прохлада. Знания того, что там царит, как минимум, Одноглазый Краб, вполне хватало для того, чтобы более-менее трезво оценить обстановку.

Выпускать нас отсюда не собираются, это факт. Надо что-то делать. Только вот что?

Следующие два дня, к счастью, выдались ветреными и пасмурными. С самого утра небо было затянуто тяжёлыми свинцовыми тучами, изредка накрапывал дождь — достаточно сильный для того, чтобы при взгляде на падающие с неба капли пить захотелось ещё больше, и слишком слабый для того, чтобы пробовать собирать эти самые капли в какую-нибудь ёмкость. Тут разве что мог бы помочь большой кусок парусины, но его у нас, увы, не было.

Нас защищали бревенчатые стены, над нами же завывал страшный, шквальный ветер. Сосны, будто маятники, качались из стороны в сторону, и их режущий уши скрип был слышен даже в крепости.

На море сейчас, наверняка, бушевал шторм, по берегам бухты Пальм гуляли песчаные вихри, а на сидевших под деревьями пиратов (при этой мысли я скалил зубы в злорадной усмешке) падали оторванные ветром шишки и сухие ветки.

Никогда не любил такую погоду — я ценитель тепла. Но сейчас мне хотелось, стоя на коленях, благодарить небеса за эти тучи и холод потому, что это гораздо, просто несравненно лучше, чем ощущение себя морковкой, которая варится в огромной кастрюле — крепости.

Эти два пасмурных дня стали для нас небольшой передышкой, а вот пришедший за ними... Пришедший за ними принёс с собой голубое безоблачное небо, яркое солнце и изнуряющую, страшную, мучительную жару. 

У нас был перерыв. И он закончился.

Ещё целых двое суток мы терпели этот зной, терпели липкую смолу, покрывшую нас с головы до ног грязь, голод, жажду, невозможность помыться (даже просто умыть лицо), в то время как всего в нескольких ярдах от южной стены плескалась прохладная, казавшаяся нам райской вода реки Долговязого Бена. 

Дни проходили в томительном бездействии. Уж лучше бы пираты, честно слово, нападали! А это нахождение в окружённой крепости, сознание собственного бессилия и невозможности что-либо изменить очень сильно подрывали моральный дух команды, и так не особо весёлой от всего произошедшего с ней за последнюю неделю.

Я отнюдь не являюсь трудолюбивым человеком, даже наоборот — дядя, у которого я провёл всё своё детство, помнится, называл меня редкостным лентяем. Однако мне — я сам себе удивлялся — уже страшно хотелось заняться чем-нибудь. От безделья устал даже я, не говоря уже о работягах-матросах.

Мы пробовали под покровом ночи пробраться к реке и искупаться там, чтобы хоть немного освежиться и наконец-то напиться, но после того, как самому нетерпеливому из ребят пуля пиратских дозорных насквозь пробила голову, нам пришлось отказаться от этой затеи. Хью прекрасно понимал, что происходит в крепости, а потому поставил у реки караулить нас нескольких своих метких стрелков, и они, благодаря висевшей в небе огромной серебряной луне, прекрасно видели нас.

А терпеть всё это больше не оставалось сил. Совсем. 

И я решился. В моей целыми днями гудящей от жары голове снова зародился один, казалось бы, безумный, но в то же время такой многообещающий план...

Я обдумывал его целый день и даже отказал себе в праздном полуденном лежании на земле во время совсем уж невыносимой жары. Я, ероша волосы грязными руками, ходил из угла в угол и пытался, несмотря на адскую головную боль, сосредоточиться на своих мыслях. И остальная команда смотрела на меня, как на сумасшедшего.

А когда вечером Корт и Ферфакс , позванные мной в тёмный уголок крепости, выслушали мой план, у них глаза на лоб полезли от наглости, которой был преисполнен тот, кто его придумал.

Никогда не забуду этого вечера. Мы стояли в углу, чувствуя на себе косые взгляды находившихся рядом матросов.

— Мистер Шерман, — сказал Корт, — говорите скорее. На нас странно смотрят. 

— Если такая таинственность, — заметил Ферфакс, — то, видимо, дело чрезвычайной важности.

— Да, в важности делу не откажешь, — кивнул я и начал свой рассказ, перейдя на, как мне казалось, интригующий шёпот. — Спрошу без обиняков: вы уже не верите в спасение?

Мои собеседники с минуту молчали, а потом Корт произнёс:

— Во-первых, против нас сам Одноглазый Краб. Это уже многое значит. Во-вторых, даже если мы решим бросить эти треклятые сокровища, нам вряд ли дадут сбежать — мы окружены. А если и вырвемся, то пираты могут просто где-нибудь устроить засаду и хоть на немного задержать нас, а пока мы будем биться, они успеют отвести корабли подальше от берега, и мы станем совсем беспомощными.

— Наверное, — признался Ферфакс, — мы уже не верим. Так и ляжем костьми на этом золоте. Пираты, мать их за ногу, выкопают деньги и вместо них закопают нас.

— Я тоже не верил в спасение, — сказал я. — До сегодняшнего утра. Сегодня мне пришла в голову одна интересная мысль...

— Честно говоря, — перебил меня штурман, — не в обиду вам будет сказано, мистер Шерман, но из-за одной из таких ваших мыслей мы с вами оказались вот здесь, за этими стенами. Поэтому...

— Подождите, — на этот раз перебил уже я. — Вы послушайте. Это совсем другая мысль, да и выбирать вам не приходится. Так вот, что если нам попытаться отобрать обратно нашу "Подругу Шквалов"?

Корт разочарованно махнул рукой:

— Такая мысль приходила в голову каждому в этой мышеловке. Захватить судно невозможно — нас слишком много, нам не вылезти отсюда, а даже если и вылезем, то отнюдь не без шума. И пираты, как я уже говорил, отгонят шхуну подальше от берега.

Вот тут-то и пришло время рассказать о посетившей меня идее.

— Джентльмены, — проговорил я чуть ли не торжественно, — всё, что вы сказали — это, несомненно, горькая правда. Только дело вот в чём. Разве нельзя выйти из крепости без шума?

— Разумеется, нельзя! — воскликнул Ферфакс. — Мистер Шерман, зачем вы, простите за выражение, спрашиваете какую-то ерунду?

— Можно! — наслаждаясь своим превосходством над недоумевающими собеседниками, произнёс я, а потом повторил ещё раз, по слогам: — Мо-жно. смотрите. Точнее, слушайте.

Судя по хмурым лицам капитана и штурмана, они до последнего были уверены, что я то ли смеюсь над ними, то ли их разыгрываю (что одинаково неприятно). Но вскоре от этого предположения не осталось и следа.

— Всё довольно просто. Как, впрочем, почти всё гениальное. Мы одеваем четверых наших ребят во что-нибудь не сильно страшное — у них ведь вся одежда взята со шхуны, и одеты они очень похоже на нас. Только не в такое рваньё. 

— А можно и пиратскую одежду взять... — протянул Корт, но я лишь усмехнулся:

— Откуда ей у нас взяться? Вся, что была, теперь похоронена вместе с владельцами. Так вот, мы на них напяливаем что-нибудь и ночью они ползут в лагерь одноглазого и всего его войска. Если их будет мало и если они будут не слишком идиотами, то пробраться смогут — не так уж это, я думаю, и сложно, когда компания маленькая. Они доползут до леса, встанут на ноги и смело, как свои, пройдут всю эту линию караульных. Как-нибудь выкрутятся, наряд им поможет, да и не подозревает в лагере никто, что бывают такие наглые враги.  Надеюсь, пройдут. Надеюсь. Корт, успокойтесь, это вполне возможно! Да и выбора у нас нет... Итак, ребята засядут в лесу, переждут ночь, а как рассветёт, пойдут в бухту Чёрной Бороды. Чёрт знает, сколько там сейчас стоит судов, но они захватят ближайший к берегу...

— Нет-нет, это безумие! — запротестовал Ферфакс. — Это чистейшей воды безумие! Сколько будет парней? Не больше трёх-четырёх, чтобы смогли незаметно вылезти из крепости. И они втроём захватят корабль?!

— Их просто перебьют, как кроликов! — поддакнул Корт.

— У вас есть другие предложения? — резко спросил я. — Да, это опасно. Очень опасно. Одна неосторожность — и всё полетит к чертям. Но спастись мы можем только так.

Мы помолчали.

— Продолжайте, — приглушённо буркнул штурман, и я понял, что мысленно он уже почти согласился со мной. 

— Хорошо, — сказал я. — Ребята уведут шхуну и спрячут её в какой-нибудь бухточке. Там, может быть, переждут ещё денёк (зависит от ситуации), отдохнут, приготовятся и пойдут к нам на подмогу. За день их вряд ли успеют найти, а вот спокойно перетащить всё оружие с посудины поближе к крепости они наверняка успеют. Ночью возьмут с собой пистолетов и начнут палить в тылу пиратов. Те перепугаются, начнётся суматоха, и мы пойдём в атаку из форта. Пираты не будут ничего понимать, запутаются, с какой стороны на них нападают — уверен, что получится вырваться. Добежим до корабля, погрузимся... А там уже видно будет. Сбежать точно сможем, а если на посудине окажется много оружия, то, может быть, ещё и придумаем, как вырвать из лап Хью золото... Там будет видно. Но ведь это же гораздо лучше, чем сидеть здесь и ждать, пока мозги окончательно не сварятся в башке от жары!

Корт и Ферфакс долго молчали — думали. А потом по очереди пожали мне руку.

— У нас есть шанс, — сказал Корт, — и грех им не воспользоваться. Мы победим.

А Ферфакс тихо прошептал себе под нос:

— Или подохнем.