Глава 20. Сейчас мы вам устроим...

Вы знаете, кто самый гениальный стратег в этом бренном мире? Разумеется, я! Ну вот о чём, о чём я думал, когда приказал свалить всё имеющееся у нас огнестрельное оружие в один угол?

Нет, тогда у меня, конечно же, была одна, как казалось, очень умная мысль — в сложившейся обстановке каждый выстрел на счету, и чтобы избежать неприятностей вроде "случайно спущенного курка" или ещё чего-нибудь в этом роде, и мушкеты, и пистолеты ждали своего часа в месте, где их не будут трогать лишние руки.

Только вот тогда я почему-то не подумал о том, что начнётся, когда час пороха и пуль наступит.

А началась страшная суматоха. 

Все слонявшиеся без дела и дремавшие на лавках матросы тут же кинулись бежать. Они бежали туда, где лежал наш сильнейший в деле обороны крепости козырь — огнестрельное оружие. И стены нашего укрепления остались почти без присмотра.

В узких дверных проёмах образовалась давка, отборная ругань перемешалась в воздухе с лучами восходящего солнца, где-то запнулся, рухнул на землю и, втаптываемый в неё ногами своих товарищей, дико закричал юнга — его ещё почти что детский голос я узнал сразу... Одним словом, в крепости воцарились полнейшая сумятица и беспорядок.

Я ещё даже не успел понять, с какой стороны на нас напали. Я ещё вообще ничего не успел понять. И первое, что пришло мне в голову — это кинуться к восточной стене форта, туда, откуда, как казалось, донёсся первый сигнал тревоги.

Как оказалось, мне не показалось. Вот они — пираты. Несутся, как портсмудские бедняки за брошенной в сточную канаву монеткой. Лезвия палашей в солнечных лучах отливают золотом, поблёскивают дула мушкетов и пистолетов... А вон и сам Джон Хью — в рубахе и матросских холщовых штанах. Других нарядов он не признавал — этот в бою нисколько не стеснял движений, и даже, пожалуй, подчёркивал его подтянутость и мускулистость.

Зачем он бросился в атаку вместо того, чтобы просто наслаждаться жизнью и ждать, пока мы не перемрём от голода? Уверен, что тут приложила руку команда. Представляю, как они лопались от злости, увидев под сосной вместо заложника два трупа с проломленными головами!

Мне кажется, после такого даже сам Одноглазый Краб со всем его авторитетом не сможет донести до команды то, что немедленно бежать в лагерь врага и пытаться надавать тумаков Джеку Шерману — не лучшая затея.

И даже в такой ситуации Хью, якорь ему в печёнку, угадал момент, когда мы были сбиты в одну кучу и абсолютно не готовы к обороне. Глядя в узкую бойницу, я, примерно прикинув, понял, что наших врагов человек двадцать-тридцать, не меньше. И сейчас они обрушатся на беспомощный гарнизон форта.

Что делать мне? Что вообще делать всем нам — сбитым с толку, огорошенным, почти безоружным? Сейчас пираты окажутся здесь, и мы очень просто, почти не сопротивляясь, погибнем. И не будет той самоотверженной, героической и долгой обороны, которую каждый из нас, думаю, уже нарисовал в своём воображении. Нас просто перережут, как баранов, а наши головы, если прикинуть фантазию одноглазого, наверняка повесят на ветках ближайших сосен.

Нет, этого, как вы уже, наверное, догадались, допускать нельзя. Из-за нашей глупости могут погибнуть сотни, тысячи людей, которых Хью сможет погубить, использовав выкопанные деньги. Мы, чёрт возьми, тоже не лыком шиты!

— Эге-гей, парни! — что есть мочи заорал я. — Все на восточную сторону! Здесь будет жарко!

И мне уже казалось, что мой призыв потонул в колыхавшемся над крепостью море криков, но тут я увидел, как ко мне бегут несколько человек с ножами в руках. Меня услышали!

Снова выглянув в бойницу, я увидел выбравшееся-таки из-за верхушек сосен солнца. А ещё я увидел пиратов, огромными скачками преодолевавших последние ярды, отделявшие их от стен форта.

Такое себе утречко, честно говоря. Настроение — хоть вешайся. Так я думал, пока в бойнице слева от меня не появилась рука с пистолетом, сразу же извергнувшим огонь. Один из бежавших ко мне матросов ойкнул, обмяк и повалился на пол.

А я понял, что начался настоящий бой. И юность всё-таки взяла своё — волна возбуждения, азарта прокатилась по моему телу.

И я кинулся к первому попавшемуся матросу, чтобы занять свои оказавшиеся пустыми руки его оружием. 

На оконную раму встал сапог пирата. Я сжал в руке таким необычным способом приобретённый нож, подбежал к бойнице и полоснул им по ноге врага, чувствуя, как мою босую ногу забрызгало каплями чего-то красного и горячего.

Раненый дико завопил и полетел на землю — без куска ноги по стенам не полазишь. Подбежавший к другому оконцу пират выпустил в меня пулю, но мимо — она чудом миновала мою дурную голову, просвистев где-то около уха.

Как же, однако, легко заставить человека распрощаться с жизнью!

Не успел я опомниться после чуть не оказавшимся смертельным выстрела, как раздался воинственный вопль, и просунутое в бойницу лезвие чуть не воткнулось мне в грудь. Не знаю, какие высшие силы мне помогли, но я смог увернуться. А потом удивил сам себя сообразительностью — пират ещё только вытаскивал свой тесак назад, на улицу, а я уже каким-то образом успел протянуть руку, схватить его за рукоятку и вырвать из железной хватки не успевшего ничего сообразить пирата.

Матрос — а это, судя по рванью на теле, был именно он — заорал сначала что-то нечленораздельное, потом помянул мою матушку нехорошим словом... И вдруг наклонился, схватил с земли горсть песка и резко, как пружина, выпрямившись, швырнул это в меня.

Даже щепотки адской смеси под названием "песок" хватило для того, чтобы на несколько секунд заставить меня залиться слезами и покинуть строй боеспособных бойцов. А этих нескольких секунд, в свою очередь, хватило для того, чтобы наверх, на крышу, смогли забраться чуть ли не с десяток пиратов.

Теперь у бойниц стоять было незачем — по брёвнам над нашими головами грохотали сапоги врагов. 

— Все к дверям! — гаркнул я. — Не дайте им забраться под крышу!

И я сам, держа в руке тесак, бросился к дверному проёму.

Надо зажать их во внутреннем дворе. Они как пить дать всей толпой спрыгнут туда. Оборонять четыре входа вовнутрь, как мне кажется, будет делом не очень сложным, и к тому же нам, с нашим резким дефицитом огнестрельного оружия, это гораздо выгоднее, чем зажатым там пиратам. 

Так у нас вообще есть шанс даже не то что победить, а наголову разгромить всю их шайку — ведь уходить им придётся по одной узкой лесенке на крышу. Хорошо, что, благодаря отсутствию людей в восточной части форта, они не расстреляли половину нашей команды через бойницы в самом начале боя. А так бы непременно случилось, если бы все не убежали в противоположную сторону драться друг с другом за пистолеты. Так что...

Нет, как говорится, худа без добра.

Или всё-таки есть?

Есть. Я убедился в этом, когда во внутренний двор дождём посыпались пираты, и я понял, что из-за моих гениальных решений на противоположной стороне крепости была толкучка, а на моей...

А на моей было два человека — я и каким-то чудом оказавшийся здесь судовой плотник Никольсон — мелкий и чрезвычайно проворный человечек с довольно грозно выглядевшим топором. Он встал чуть подальше от дверного проёма, позади меня, готовый в любой момент подстраховать меня и, если понадобится, самому ринуться в бой.

Да, схватка будет более чем жаркой... Мы, чёрт возьми, вдвоём должны биться против целой оравы бандитов!

Прямо передо мной на песок приземлился грузный рослый пират с мушкетом в руках. Оказавшись лицом к лицу со мной, он отпрянул было назад, но я, размахнувшись, проломил ему череп тесаком.

Теперь мушкет был у меня. Я отскочил назад, и в бой кинулся Никольсон, давая мне немного придумать, в кого стрелять — как никак, заряд один, а нанести вреда им можно много.

"Надо найти какую-нибудь важную шишку... — думал я, пытаясь выглядеть во всё увеличивающейся толпе врагов кого-то из командиров. — Сейчас чпокну его, а остальные останутся, как бараны без пастуха".

И вот в круговороте звероподобных лиц мелькнуло одно такое для меня знакомое... Я чуть не подпрыгнул от счастья — честно говоря, даже и не смел надеяться на такую удачу. 

Я увидел Хью, яростно раздающего направо и налево удары и выкрикивающее для своих бойцов что-то ругательно-ободрительное.

Вот кто мне, гром меня разрази, нужен!

Я поймал голову одноглазого на мушку. Долго целился и присматривался — руки от волнения начали дрожать. А когда Никольсон передо мной отчаянно завыл, прося помощи — на него слишком уж яростно наседали, я наконец спустил курок, представляя, какой красавицей будет башка моего злейшего врага после знакомства с пулей.

Хью меня точно не видел — в этом я готов был поклясться. Но, якорь ему в глотку, он как будто нарочно поскользнулся и рухнул на землю ровно тогда, когда я выпустил пулю!

Одним словом, я промахнулся — одноглазый остался цел и невредим, только лишь стоявший рядом с ним матрос жалобно вскрикнул и обмяк после того, как я, волею случая, проделал в его черепе дырку. Хью же лишь размазал брызги чужой крови по щеке и снова замахал тесаком...

Я, читая по памяти вслух полный словарь бранных слов английского языка, бросил разряженный мушкет и, подняв тесак, заменил уставшего, отступающего Никольсона.

Около дверных проёмов завязалась отчаянная схватка. Ярко сиявшее солнце уже начало припекать, по стенам сруба потекли первые капли смолы... А мы всё звенели железом, пытаясь выяснить, кто же из нас всё-таки лучше (или, по крайней мере, храбрее и отчаяннее) сражается.

Пираты яростно наседали. Они оказались в невыгодном положении — атаковать здесь было гораздо труднее, чем защищаться. Однако мы были плохо вооружены и нас, как оказалось, было всё-таки меньше, в то время как толпа врагов росла с каждой минутой.

Они лезли со всех сторон, в один прыжок оказывались на крыше и в буквальном смысле ломали наш моральный дух своим топотом по брёвнам у нас над головой. Они стреляли в бойницы — так погиб матрос, нёсшийся к нам на помощь из противоположной, переполненной части крепости... 

С лезвия моего тесака капала кровь — я дрался отчаянно, зная, что должен на своём примере показывать команде, как надо рубить чужие головы. 

Было жарко — солнце разъярённо пекло с самого утра. Я весь взмок, и, думаю, можно представить, как было тоскливо у меня на душе при мысли, что помыться мне явно удастся не скоро...

Я устал. Устали все — даже в злобных выкриках и угрозах пиратов не было слышно прежнего энтузиазма. Мне, наконец, удалось добиться примерно равного количества людей в каждой части крепости...

Нет, так мы долго не протянем. Врагов больше, они сбиты в плотную кучу, а мы распылены, и рано или поздно наша оборона падёт. Особенно если Хью бросит в атаку ещё какой-нибудь отряд пусть даже испанцев — они просто притащат сюда заряженных пистолетов, и мы с ножами в руках ничего не сможем сделать. Надо вытеснять их отсюда, нападать! Обороняясь, мы можем только отсрочить поражение, но не победить.

Я обошёл крепость по периметру, ободряя измотанную команду и собирая последние резервы — немногих ещё полных сил бойцов, которые понадобятся нам для решающего удара.

Видя, что у меня есть план, парни приободрились. Хотя я бы на их месте шарахался от каждой моей новой затеи — они уже успели убедиться, что чем-то хорошим это довольно редко заканчивается.

Но этот раз — исключение из правила. Да, ход, который я собирался сделать, рискованный. В случае неудачи мы потеряем почти все резервы и лишимся доброй части своего и так немногочисленного войска. Но в случае удачи... Да и, говоря откровенно, больше вариантов у нас нет.

— Парни, — сказал я, когда передо мной выстроилась разномастная на вид, но одинаково горящая желанием идти в бой толпа, — вы должны стать либо нашим спасением, либо нашим поражением, и мне почему-то первый вариант куда больше по душе. Сейчас вы так быстро, насколько можете, выскакиваете наружу, во двор, встаёте в ряд и начинаете пихать пиратов к лестнице на крышу. Самая главная ваша задача — сделать так, чтоб они стояли, как сельди в бочке. 

— А что если они выскочат на крышу, пробегут там и спрыгнут обратно у нас в тылу? — поинтересовался Белл из первого ряда.

— Об этом я позабочусь. Вы должны пихать их назад так, как... как никогда в жизни не пихали. Давайте, рубите. А мы — я выразительно посмотрел на Корта, стоявшего рядом со мной — приготовим для Хью кое-какой. Всё понятно?

Судя по молчанию, всё. Даже Корт кивнул, хотя и не мог пока ещё знать, о чём именно идёт речь.

— Тогда вперёд!

И толпа этих храбрецов ринулась в дверной проём. Первые ряды пиратов задрожали, попятились назад...

А дальше я уже ничего не видел — мы вместе с Кортом сорвались с места и опять побежали на противоположную сторону крепости. 

— Мы с вами вот что должны сделать, — говорил я на бегу. — Я ещё ночью заметил, что там, на западной стороне, крайнее со стороны внутренней стены бревно держится на чёрт пойми чём. Тогда, в темноте, я подумал, что это опасно, что оно может скатиться во двор, но решил обо всём этом подумать днём. Но, как видите...

— То есть мы, — как-то восторженно-недоверчиво начал Корт, — подденем это бревно и...

— Именно! — перебил я торжествующе. — Мы просто немного пихнём его, и оно покатается по ним. Кого-нибудь обязательно пришибёт, да и воевать им после этого, я думаю, вряд ли захочется.

— Мистер Шерман, я... Вы... Вы просто гений!

Я застенчиво отмахнулся, хотя душа у меня, разумеется, ликовала — нечасто мне приходится слышать такое в свой адрес, и не в шутку, а на полном серьёзе.

Мы быстро нашли пару лишних топоров — вот уж с холодным оружием у нас после такой долгой схватки проблем не будет, поскольку оно, бесхозное, было в буквальном смысле раскидано по земле. Краем глаза я успел заметить, что успехи у ударной группы есть, но довольно-таки, говоря откровенно, скромные...

"Ничего, — успокоил я себя. — Сейчас мы вам устроим..."

— Раз! — мои уставшие связки уже отказывались мне повиноваться, и голос у меня был хриплым, как... как у одноглазого. — Два! Давайте!

И обухи наших топоров с глухим звуком уткнулись в бревно. Оно было тяжёлым, но в силу своего неустойчивого положения вполне подъёмным — заскрипело, затрещало, и, сорвавшись-таки с места, тяжело бухнулось вниз.

Представляю, какой необычный "бух" был, когда оно падало в песок! Но мы его не услышали — жаркий воздух разорвали истошные крики тех, по кому прокатилось наше орудие убийства.

Мы, готовые к решительной схватке, выскочили во внутренний двор, но...

Но моральный дух пиратов был окончательно подорван. После того, как они увидели, какой страшной, мучительной смертью погибли те несчастные, которые попали под бревно, их бегство было уже не остановить — они, пихая друг друга и яростно сквернословя, покидали крепость под душераздирающие вопли своих товарищей.

Никому, разумеется, и в голову не пришло воплощать в жизнь опасения Белла насчёт атаки по крышам и прочей чепухи — они торопились поскорее унести ноги. И, надо сказать, большинству из них это удалось. Я пытался орать ребятам, чтобы они рубили их спины, но ни голоса у меня, ни сил у них уже больше не было.

— Вот и всё, — пробормотал я, чувствуя, как исчезает азарт схватки и меня в буквальном смысле захлёстывает волна усталости. Страшно болит рука, по задетому кончиком ножа боку тоненькой струйкой стекает что-то горячее — я только сейчас заметил это. 

Надо же. Небольшая царапина, я её едва чувствую, а столько крови...

Впрочем, уже неважно. Уже ничего важно. Ничего со мной не случится.

Мы знатно потрепали вражеское войско. Теперь они, наверное, уже не посмеют сунуться сюда.

Одним словом, мы победили.