Глава 28. Узел

Дойдя до последних слов исповеди Артема, Инга еще долго не могла вернуться в себя. Под ней словно разверзлась земля. И в этом обступившем необъятном мраке больше не осталось ни проблеска света.

В подворотне тихо падал снег, ложась тонким слоем на землю, укрывая Ингины черные кудри, свисающие с прижатых ко лбу коленей. Она сидела подле стены, стиснув виски ладонями. Под конец повествования все слилось в одно сплошное месиво. События в голове одно за другим крошились, испепелялись, перетасовывались. Инга была настолько погружена в прошлую жизнь Артема, что, казалось, забыла, как дышать. Воздух застрял поперек легких. И вместо кислорода она спасительно глотала каждое слово, каждый эпизод, каждый фрагмент давно забытой летописи, захлебываясь осознанием горькой несправедливой реальности.

Как? Как он справился со всем в одиночку?

Неужели молодой, сильный, решительный парень заслужил все терзания, выпавшие на его долю? Неужели его мучений было недостаточно на его веку? В чем он провинился перед беспощадным мирозданием? В том, что по собственной воле решился на самый страшный грех в своей жизни. Но разве своей искренней добродетелью и самозабвенным раскаянием он не искупил этот крест? Нет?..

В горле плавился ком. Душа рвалась на части, и ее осколки усыпа́ли трагичные страницы долгих одиноких лет. Сердце болезненно ныло, обливаясь кровью. Инга не заметила, как и в какой момент в ее пальцах оказалась выкуренная на одну треть сигарета. Она отрешенно смотрела на раструб серого дыма, вьющийся в свете фонаря. Горечь жгла нутро, но это было меньшее из всех болей, что она проживала в данный момент.

Единственное, чему Инга не переставала поражаться: как ей удавалось оставаться в своем уме, после всего, что она узнала? После того, как ей открылась вся правда об Артеме. Все его маски — целая головоломка масок, движущихся, как тени в сновидении, — рухнули в один миг. Вся его жизнь раскинулась перед ней прозрачным полотном.

Господи, а она же еще... У нее ведь хватило дерзости заявить ему в вечер знакомства, что такому, как он, — «у кого в жизни все в полном порядке» — никогда не понять ее чувств!

Очередной приступ боли убил бы ее, если бы только мог. Ей казалось, что ее жизнь ужасна и несправедлива? Казалось, что она страдает в тисках тираничной тетки? Страдает от ее контроля и невозможности возвращаться домой после 23:00, чтобы подольше погулять с друзьями? Страдает от горе-домочадца, который, в общем-то, особого вреда ей и не приносил, помимо паразитирующего существования?

Что ж, теперь ей дано было испытать по-настоящему изощренную боль. Пусть и в роли слушателя пересказанной чужими устами истории, но даже такой отголосок фрагментов впитать в свое подсознание было непросто! Непросто переплести это со своей привычной чередой жизни.

Инга пыталась все осознать, осмыслить, переварить. Но она была так подавлена, что едва ли могла зацепиться хоть за одну связную ниточку. Как вообще можно было уложить подобное в своей голове? Такое никак не получалось принять за действительность, окружавшую тебя изо дня в день.

Зато теперь многое сходилось. Стала понятна и его замкнутость, и нежелание сближаться, и полная отстраненность, и железобетонная стена, за которой на самом деле пряталось хрупкое изломанное создание. И все странные события в ее жизни, не дающие ответов на поставленные вопросы. Наказание Василия за то, что тот поднял на нее руку; заслуженное отмщение бывшему, подло посягнувшему на ее честь... С глаз спала пелена.

Ей ведь правда всегда казалось, что кто-то незримый, неосязаемый присутствует в ее жизни, оберегая и защищая от напастей, с которыми она была не в силах справиться. Но она боялась в этом признаться даже себе. Боялась поддаться напрасной надежде. Ведь в глубине души отчаянно хотела верить в то, что это был отец. Что даже после смерти он не оставил ее. Был всегда рядом, приглядывал, помогал. Отчасти так оно и было. Вот только его воля отыскала ее в воплощении другого человека.

«Ох, папа! Что же ты натворил?.. Как же нам теперь разрубить этот гордиев узел?»

Город тонул в глубокой ночи, не спеша подсказывать ответ. Улицы безмолвствовали. Не было слышно даже привычного гула по ту сторону стены — мир словно вымер. Казалось, Инга просидела так несколько часов кряду. А может, и целую вечность, кто его знает. Растоптанная психика разучилась воспринимать внешнее течение времени. Ничто больше не имело смысла, кроме одного. Артем.

— Прости, что вывалил на тебя все это. — В звенящую тишину подворотни вторгся чужой голос. Инга уже забыла, что была не одна: рядом с ней сидел бармен, скрестив ноги по-турецки, и тоже курил. — Но ты должна была узнать всю правду. Ты... как вообще?

Инга долго молчала, не зная, за что ухватиться. Она чувствовала себя тростинкой в бушующем шторме мира. Ее топила жалость и злость одновременно. Она сказала единственное, что поддавалось ее разумению:

— Не знаю.

— Прости.

— Не извиняйся. — Инга втянула горький дым в легкие и потушила окурок о сугроб. В ее пальцах заскользил пепел. — Это мне надо. Ты здесь вообще случайный попутчик. Все это никак не должно было касаться твоей нормальной жизни. Так что прости, что втянули тебя.

Бармен фыркнул непринужденно.

— Такова участь высококвалифицированного бармена, что поделать. — Голос его все-таки дрогнул. — Но... мне больше по душе выслушивать простые житейские проблемы.

— Что ж, вот тебе моя проблема. Мое сердце разбито. И я не представляю, как теперь жить с этой пустотой... Найдется в твоем багаже премудростей хоть какой-нибудь совет для меня?

— Да, — ответил он, запульнув окурок в самый дальний сугроб. И безмятежно потянулся. — Радуйся, что мы живем в тот век, когда разбитое сердце — одна из немногих трагедий, на которую всерьез может посетовать человек.

Инга посмотрела на него пусто и безжизненно. Глаза ее были сухими, но душа исходила слезами навзрыд.

— Я серьезно. Если взглянуть на проблему в глобальном разрезе: наши предки, например, пережившие голод, войну, революцию и разруху были бы по-настоящему счастливы узнать, что несостоявшаяся любовь — вершина всех возможных забот, выпавших на нашу долю.

Инга откинулась на стену, запрокинув голову вверх. Плотный небосвод отдавал рыжиной, прорываясь хлопьями снега. Морозный воздух продувал мысли, орошая опустевшую голову.

— Умеешь же ты обесценить, — без злобы сказала она.

— А это и не обесценивание, — ответил он, тоже поглядев в небо. — Я просто хочу сказать, что если анализировать проблему в масштабах мировых процессов, то сама по себе она уже не выглядит такой катастрофичной. Сейчас, конечно, да. Но пройдет время, и, оглянувшись назад, поймешь, что у страха глаза велики. На самом деле все было куда проще.

Инга молчала, внимательно обдумывая слова своего ночного попутчика. Быть может, это снова отец нашел ее в обличии случайного человека и дает очередное напутствие? Ведь ей так необходимо было услышать эти слова хоть от кого-нибудь.

— У тебя дар, — заключила она.

— Да не скажи. — Бармен поджег очередную сигарету и закурил. Дым медленными кольцами заскользил в подворотне, лавируя меж снежной россыпи. — Я не всегда был таким «мудрым». И в свое время тоже наломал много дров.

— И кто же указал тебе путь?

Он улыбнулся.

— Моя младшая. Без сестренки я бы точно пропал. Она стала для меня тем лучиком света, который помог выбраться из всего дерь... тьмы.

Инга вскинула бровь.

— Уж с кем с кем, а со мной можешь не стесняться в выражениях.

— Да это я так, по привычке. — Бармен задумчиво почесал висок. — С тех пор, как родилась дочка, стараюсь контролировать свой лексикон. Это при мелкой я мог выражаться, как угодно — эта родственная душа всегда меня понимала, — а с дочкой так не прокатит. Ей нужно подавать пример.

Инга улыбнулась слегка напряженной улыбкой: ком в горле снова засаднил. Свежая рана зудела, разбереженная солью страданий. Слова ближнего ее немного утешили, но не более чем пластырь может успокоить открытое кровотечение.

Они продолжали сидеть в подворотне, облокотившись о стену, и смотреть в мрачное размытое небо. Воздух пропитался табаком. Подобно ему и свободолюбивая, некогда легкая на подъем душа Инги теперь тоже была отравлена ядом. Не смертельным — с ним можно было поддерживать существование и дальше. Но не жить.

— Так что же мне делать? — спросила она своего провожатого, словно он единственный ведал ответ на извечный вопрос всего мироздания.

— Не уверен, что имею право раздавать советы. Могу лишь поделиться своим личным мнением.

Инга прикрыла веки, готовясь услышать смертельный вердикт. Сердце пропустило несколько глухих ударов. Прямо сейчас, в эту секунду, пока город и все его жители спали блаженным сном или были заняты своими заурядными делами, решалась чья-то маленькая судьба.

Ее судьба. Их.

Никому ведь и в голову не могло прийти, сколько мук и горя сейчас было сокрыто в таком жалком клочке Земли.

— Если посчастливилось в этой жизни встретить своего человека — какими бы сломанными и искалеченными вы ни были — надо держать его обеими руками. Держать и не отпускать. Жизнь только одна, поняла? Другой такой не будет. Вот и решай: хочешь ты потратить ее на пустые обиды и сожаления или же прожить на полную катушку. Назло всем судьбоносным перипетиям и сломам! И пусть они все сквозь землю провалятся!

Инга улыбнулась. По морозным щекам пробежали слезы. Кажется, такие простые, но такие нужные слова ее непредвиденного союзника послужили мечом, разрубившим гордиев узел.

Это была лучшая ночь в ее жизни.

Наконец-то все стало яснее некуда.