Глава 27. Распутье

За стеной послышался звон. Оглушающий, мерзкий, злобный. Такой мог быть только в одном случае: отец снова перебрал с алкоголем. Мальчик перевернулся на другой бок и задержал дыхание, пытаясь сосчитать до десяти.

Раз.

Посуда разбивается вдребезги.

Два.

Плачет мать, исступленно моля о чем-то, но слова ускользают.

Три...

Хотелось крушить стены от отчаяния, но все, что он мог — сжимать подушку зубами и заглушать предательские слезы.

— Тема, мне страшно... — Детский шепоток вторгся в тишину комнаты.

Мальчик очнулся. И тут же нащупал руку сестры в темноте.

— Не бойся, Милешка. Пока я рядом, никто тебя не тронет. Засыпай.

Девочка покорно уснула. А Тема спустился на пол, продолжая считать до десяти и твердить себе как мантру, что скоро все это закончится. Но это повторялось раз за разом, сколько он себя помнил. Замкнутый круг. Лимб без конца и края, из которого не выбраться.

— Ты обещал, что в этот раз принесешь денег, — увещевал осипший от хрипоты голос матери. — Милена больна, ей нужны лекарства... Ты... как ты мог снова спустить все на выпивку?

— Тема, почему ты не помогаешь? — вторила она мальчику, которому самому бы помочь хоть чем-нибудь в его потерянные шестнадцать. — Неужели ты не видишь, как мне тяжело бороться с твоим отцом? На тебе большая ответственность за всю нашу семью...

— Я все сделаю, — отвечал он сдержанно. — Можешь положиться на меня.

Да, все верно. Мать права, он, как старший, должен жертвовать всем ради семьи. Его существование — лишь разменная монета, которую он положит на алтарь семейного благополучия. Большая сила требует большой ответственности — это он хорошо усвоил.

Тема мужественно и великодушно исполнял возложенный на него долг, безропотно принимая свое бремя, и никогда не жаловался. Он поступился собственным счастьем ради того, чтобы мать не тащила все на себе одной. Ради того, чтобы помочь Милешке справиться с ужасным заболеванием — у нее была лейкемия. Белокровие, если по-простому. Лечение стоило немалых денег. Тема окончил девять классов и сразу подыскал себе место на складе в разгрузочном пункте, рассчитывая, что, помимо трат на Милешкины лекарства и химиотерапию, часть заработанных денег ему удастся скопить на учебу. И однажды, он верил, наступит день, и он обязательно получит образование мечты. Надо только решить семейные проблемы, и все будет.

Так он простодушно полагал долгое время. Но Милешке становилось хуже: несколько пережитых лихорадок и воспалений привели к осложнению. Ее маленький организм не справлялся. Продолжительная терапия требовала неподъемных сумм. Если бы только отец хоть палец о палец ударил... Если бы им не приходилось тратить время и часть сбережений на то, чтобы вытаскивать его из очередного вытрезвителя!

Этим занималась всегда мать. Она помогала ему пережить каждую алкогольную интоксикацию, надеясь, что этот раз будет последним. Заботливо ставила ему капельницы с солевыми растворами, устраняла все острые симптомы, варила бульоны, дежурила у его постели и тихонько плакала ему в грудь, когда он, приходя в себя, божился, что этого больше не повторится. Мать свято верила. Но клятв его хватало недолго.

Это был замкнутый круг. Вечный лимб, из которого не выбраться.

Тема, как и всякий, кто истово верен своему долгу, но на кого водрузили непомерно много, чувствовал, что у него сдают нервы. Он больше не мог справляться со всем один. Он бы не сказал ни слова, если бы отец хоть в половину старался, как он, а не перенимал на себя остатки всех сил, направленных на борьбу с непростой болезнью Милы.

Когда Артем подрос, он высказал все матери. Не побоялся дать объективную оценку действительности: если они и дальше продолжат тащить отца, они не справятся с остальными горестями семьи. Мать, припав к его плечу, разрыдалась.

— Что я могу сделать? — шептала она в беспамятстве. — Я больше не вывожу! Денег и так кот наплакал. Твой отец уже в конец потерял совесть! Едва мне стоит отвернуться, он уже, как сточная крыса, залезает в заначку и ворует все на свою поганую водку! Я не могу караулить его двадцать четыре часа в сутки! Я устала, Артем! Поговори с ним ты. По-мужски. Сделай, в конце концов, хоть что-нибудь! — вскричала она. — Я так больше не могу!

Но с отцом бесполезно было разговаривать — он уже едва соображал. Мозговые клетки медленно, но верно отмирали. Наступила стадия деградации. Последней каплей был день, когда при очередной ломке он спустил заначку на спирт. Артему даже некогда было вмазать ему — все свои силы он направил на то, чтобы срочно найти деньги на препараты, пока еще не стало слишком поздно. Болезнь снова дала осложнение. Костный мозг был поражен. Лекарства и терапия кое-как поддерживали жизнеспособность организма, но дальше так продолжаться не могло: необходима была пересадка. Но как? Где? На какие средства? Их богом забытый край не был создан для таких заболеваний!

— Тем, да отпусти ты меня уже... — простодушно сказала Милешка однажды, когда он, подавленный и пустой, пришел к ней, чтобы поцеловать перед сном. — Не надо больше... не мучайся...

— О чем ты говоришь? — Артем опустился подле ее кровати и сжал хрупкую бледную ладонь. Он так боялся причинить ей боль: Милешке было тяжело даже шевелить конечностями. «Мама, руки... мои руки такие тяжелые... не могу поднять», — когда она произнесла это тонким, едва слышным голосом, все поняли, насколько приговор окончателен и не подлежит обжалованию. Мать снова становилась похожа на призрака. Она высохла и истончилась куда быстрее, чем ее дочь. А Артем... Он просто делал все, чтобы самому не обезуметь от горя. 

Но сейчас он не выдержал. К глазам подступили слезы разбитого гнева. Он смотрел на это крошечное личико и не мог смириться с мыслью, что ее может больше не быть на этом свете. Как же так?!

Милешка вымучено улыбнулась. Посмотрела на своего любимого старшего брата. Она хотела стереть с его глаз слезы, но сил у нее не было даже на то, чтобы оторвать конечности от постели. Она тяжело откашлялась.

— Тема, я говорю: отпусти. Не надо... не хорони себя вместе со мной. У тебя все еще впереди. Пора бы уже заняться своей жизнью.

— У меня не будет ее без тебя, — сухо отрезал он.

Милена долго и смиренно смотрела на него. Без сомнений: она бы отдала ему все сокровища этого мира, если бы только могла.

— Жениться тебе надо, — просто заключила она.

Он усмехнулся сквозь слезы.

— Мне только двадцать, Мил.

— Ну не сейчас... когда-нибудь потом. Обещай мне, что полюбишь. И будешь счастлив. Не будешь больше оборачиваться назад...

Артем не отвечал. Его сестренка была взрослой не по годам. Казалось, вся мудрость, весь свет, все самое сакральное и первозданное, недоступное простому человеческому уму, были сокрыты в этом чахлом беспомощном существе. И несмотря на угасший лик, она все равно продолжала озарять этот скудный никчемный мир одним лишь своим присутствием в нем.

Милешка напряглась всем тельцем и, потянувшись, направила все усилия на то, чтобы сжать палец своего брата.

— Я уже смирилась со своим концом. А ты еще можешь найти свое счастье в жизни.

— Без тебя мне не нужна никакая жизнь, — шепотом произнес он, сжав ее пальчик в ответ. Милешка нахмурилась.

— Не говори так. Я всегда буду рядом, буду присматривать за тобой... Найди то, что наполнит твое сердце вновь.

Милешка ушла осенью, тихо и без мучений, словно ее никогда и не было. О, проклятое гнетущее время! Тяжелое, мрачное, издевательское. Тогда он впервые осознал, что такое «по-настоящему поздно».

Было уже по-настоящему необратимо безвозвратно поздно!

Мать и отец винили друг друга. А он просто больше не мог. Больше у него не было ни единой причины бороться дальше.

Это был поистине странный день. Прохладный ноябрьский флер окутал город, коснувшись медно-красными лучами купеческих зданий, выхватив бликами окна. По бульвару шаркала опавшая листва. Город словно воспрянул после пробуждения. Вроде бы должен был приехать какой-то мэр, и все готовились к фестивалю, не забыв, конечно, в последний момент уложить плитку на проспекте. Артем единственный не вписывался во всеобщую круговерть, витающую по улицам. Он шел, куда глаза глядят, и знал, что дороги назад больше нет. Он не вернется домой. Вот бы получить напоследок хоть какое-то человеческое участие...

Его внимание привлекли две фигуры, расположившиеся на выступе среди бульвара. Кажется, они обедали прямо на улице. И судя по лицам, обоих занимала дискуссия, которую они продолжали в сопровождении дорожных работ. Мужчина, одетый в сине-рыжую форму и похожий на бригадира, по-доброму сощурился, пережевывая сэндвич:

— Только у меня будет к тебе просьба.

Девчонка, что сидела рядом с ним, скрестила руки.

— Ну?

— Надень вечером что-нибудь поприличнее.

— С чего это? — резко отозвалась она.

— Ну что, так трудно порадовать своего старика хоть раз? Ты своим видом так всех людей в очереди распугаешь. Давай хотя бы на один вечер оденешься во что-то классическое и спокойное? Без своих рокерских выкрутасов.

В чем-то мужчина был прав, без доброго ужаса на девчонку взглянуть не получалось: буйные смоляные кудри до лопаток, черная кожаная куртка с шипами, ботинки на высокой платформе. А футболка с группой «Evanescence» и вовсе наводила на мысль, что она до сих пор застряла где-то в 2007-м, хотя на дворе уже давно минуло восемь лет.

Кудрявая девчонка не сдержала фырка.

— Ладно! Тогда с тебя цветы.

Из уст Артема вылетела усмешка.

— Вот так новость, — повторил за ним мужчина. — В честь чего это?

— В честь «свидания». — Девчонка принялась собирать пустые стаканчики из-под кофе. — Я люблю лилии, если что.

— Да ты что? — Мужчина задумчиво почесал затылок под каской. — Не знал... Стыдно признаться, даже понятия не имею, какие цветы любит моя дочь. Папка твой совсем состарился.

Девчонка беззлобно закатила глаза.

— Не прибедняйся. Папке просто надо почаще уходить с работы вовремя и хоть иногда видеть свою дочь.

Она уже собрала остатки их осеннего перекуса, выпрямилась и, чуть не столкнувшись с застывшим неподалеку Артемом, но не придав этому значения, обернулась. Стряхнула с лица завитые ветром кудри и помахала напоследок.

— В общем, не опаздывай. Имей в виду, я буду ждать тебя!

— Конечно, дочурка! — крикнул мужчина ей вслед.

Забавная картина. И хоть в тот момент Артем не чувствовал ничего, кроме пустоты, а мир в округе виделся выжженной сухой пустыней, все же, при взгляде на случайных прохожих, угасшее сердце в груди неожиданно шевельнулось, а в пустыне вдруг проломилась добрая пара ростков. Вот ведь как бывает. Оказывается, мир — не враждебная структура. И в противовес жестоким нечеловеческим испытаниям случается в нем и нечто хорошее, легкое. На мгновение ему стало тепло при виде этих беспечных, занятых своими жизнеутверждающими проблемами людей. Но лишь на мгновение. Все же, бесплодная, отвергнутая самой природой земля не способна разжиться парой ростков.

Он долго бродил. Но вот ноги сами привели его к этому месту. Отсюда открывался панорамный вид на ночной город, играющий бликами с зеркальной гладью Волги. С ума сойти, как же долго он был в неведении — не замечать такого завораживающего зрелища! Их городок вдалеке был так красив. Но мост, словно в насмешку, заканчивался обрывом. Резким, внезапным и смертоносным, как убийца в темном переулке. Подошвы стоп были прикованы к краю. А боль — слишком изощренная, чтобы ее можно было вынести — захлестывала его с лихвой, подтачивая шагнуть вниз.

Раз — и все закончится. Два — и они все пожалеют. Да, пожалеют. Пусть знают, что сами во всем виноваты, пусть ощутят всю горечь содеянного. А он наконец освободится. Покончит со своими бессмысленными терзаниями, несправедливо выпавшими на его долю. Это ведь так просто — прыгнуть. Сорваться без оглядки. Нутро жгло предвкушение: уже совсем скоро холодная густая Волга заполонит его легкие, втиснется в уши, горло, нос, задушит последний вздох и последнюю мысль. Вот ветер подхватывает желание с его уст, благоговейно хватая за руки и толкая вперед.

Артем закрывает веки. Он готов.

Готов сделать этот шаг. Больше его здесь ничего не держит.

* * *

Город праздновал фестиваль. Темнело рано, но улицы с наступлением вечера, напротив, ожили. Кругом мило обнимались парочки, воркуя друг с другом, шумели подростки, подгоняя отставших от компании друзей, галдели прохожие — все беззаботно проводили этот вечер. И действительно, сегодня можно было отдохнуть, ведь сам воздух будоражил неспешно-ленивым спокойствием.

Сергей Викторович держал руль ровно и спокойно, плавно скользя по дороге и напевая себе под нос какую-то бодрую песенку, играющую по радио. Он сильно опаздывал на встречу. Фильм наверняка уже начался. Но он знал: Инга поймет его. Всегда понимала и старалась не злиться на то, что он проводил с ней так мало времени в силу своего ненормированного графика. И в этот раз она беззлобно закатит глаза, отвесит какую-нибудь колкость, но тут же возьмет его под руку и лучезарно усмехнется.

«Ладно, тогда с тебя сладкая вата!» — как-нибудь так заявит она.

При мысли об этом Сергей Викторович улыбнулся.

Минул один поворот. Затем второй. Впереди показался мост, соединяющий две части города над фонтанирующей россыпью огней Волгой. Оставалось проехать его, а дальше до кинотеатра будет рукой подать. Сергей Викторович прибавил газу, чтобы поскорее преодолеть оставшуюся преграду.

Вдруг мужчина дернулся. Улыбку с его лица как ветром сдуло. Зоркий глаз выцепил на краю моста фигуру, совершенно не вписывающуюся в общее настроение улиц. Если бы он не бросил нечаянный взор в сторону мерцающей городской гряды за Волгой, вряд ли бы разглядел в сумерках чей-то силуэт. Сергей Викторович никак не предполагал встретить кого-нибудь на мосту в такой час. Его охватила тревога. Фигура долго и отрешенно всматривалась вниз, словно собиралась с духом, чтобы...

Господи, да он же!

Сергей Викторович сделал то, что в этот момент представлялось ему самым естественным и чему он не мог противиться. Он резко затормозил.

* * *

Артем долго размышлял. Перед смертью всегда так: кажется, что ты к ней готов. До тех пор, пока она действительно не наступит. И сейчас он колебался. Стоит ли делать этот шаг?

У него было все когда-то. Любящая семья. Дом, где всегда ждали. Любимая маленькая сестренка. Планы на жизнь и великое, как ему пророчила ныне покойная бабушка, будущее. Но отец спасовал. Струсил, видимо полагая, что не сможет осилить такое «великое» будущее. И потому предпочел променять его на дешевую выпивку. Сгубил семью.

Сейчас у Артема больше никого не осталось. Все, кто для него был дорог, все, кого он любил, умерли. Милешка... Его милая маленькая сестричка скончалась по причине того, что пагубная слабость отца возобладала над его чувством долга! И деньги, что возможно могли бы спасти сестру, послужили утешением в его проклятой зависимости. Мама давно не в себе — все равно, что покойник при жизни, которого насильно запихнули в человеческую оболочку и приказали выполнять базовые функции.

Получается, у него больше не осталось никого, кому бы он был необходим. Ради кого стоило бы продолжать жить.

Он потерял всех: отца, Милешку, маму. Бабушки и той давно нет в живых. Осталось только страшное ничего посреди пустого горького безвременья. Хоть кто-нибудь помнит о его существовании? Для кого вообще имеет значение, шагнет он сейчас в пропасть или нет? Существует ли хоть один человек в мире, кто подумает о нем в его последнюю минуту жизни? К глазам подступили слезы.

Вдруг тишина резко вспыхнула грохотом промчавшейся мимо фуры. От испуга Артем не сразу сообразил, что произошло. Инстинктивно он отпрянул от края, ноги его подкосились, и он, споткнувшись, впечатался навзничь в асфальт. Стоило ему поднять голову, как животный панический страх поглотил его всего без остатка.

Стекла авто были выбиты, груда осколков оросила мост, двигатель клубился паром, сама же машина походила на пережеванный фарш. Совсем рядом на асфальте лежало скрюченное в неестественной форме тело. Тусклый фонарь оттенял кровь, стекающую быстро и безостановочно.

Боже, нет...

Артем вскочил на ноги, дрожащей рукой полез в карман. Все, на что ему хватило рассудка в тот миг — незамедлительно вызвать скорую помощь. Больше он не был способен здраво мыслить. Едва добежав до пострадавшего, он упал на колени и принялся исступленно зажимать его раны.

— Помогите! Кто-нибудь! Помогите! На пом...

Но тут крик оборвался — водитель вцепился в рукав его толстовки. Артем опустил голову. В хриплом надрыве мужчина проговорил:

— Послушай, парень... не делай этого... Не делай...

Артем смотрел в его стеклянные глаза, инстинктивно пытаясь нащупать рану, которую даже не видел. И вдруг он стал бледнее смерти.

Да это же...

Горькое осознание случившегося вонзилось гвоздями в отравленное горем сердце. Но подступающая истерика пресеклась коротким покровительственным жестом: мужчина положил руку на его ладонь. Кровь продолжала течь по асфальту. Глядя на это зрелище, Артем безмолвно припал к груди своего спасителя. И неожиданно сделал то, что в этот момент представлялось ему самым естественным и чему он не мог противиться. Он обнял его. Оба замерли, чувствуя, что этот небольшой жест помог совершить что-то значимое, судьбоносное в жизнях каждого.

Мужчина напряг последние силы, чтобы произнести следующее:

— Парень, что бы ни произошло... это не повод сводить счеты с жизнью. Тебе еще есть, ради чего жить. Умереть ты всегда успеешь. А вот жить больше не будешь никогда.

«Никогда!» — отпечаталось на его сердце страшным глухим звоном.

Артем сжался, как испуганный ребенок, прильнул к доброму незнакомцу еще сильнее и что-то произнес, но слова его заглушились рыданиями. Он же только что чуть не натворил необратимого! Страшно. Страшно даже представить, что он и вправду пытался сделать это. По собственной воле! Неужели, если бы не этот случайный попутчик, его сердце уже превратилось бы в замороженную ледышку?

— Ну, ну... — Незнакомец похлопал его по спине. — Каждый человек заслуживает второй шанс. Не упусти же свой... и не вини себя ни в чем, понял?

— Что... я могу сделать для вас? — выдавил Артем. Спазм сковал его горло.

— Позаботься... о моей... дочери.

— Как? Как я могу... после того, что вы...

— И взаимопомощь иногда окупается. На этом строится мир. Когда-нибудь ты поймешь это, парень. Не оставляй ее одну... Найди мою сестру. Маринку... Поклонскую... Пусть она... возьмет ее к себе. Инге нельзя в детдом...

Это были его последние слова. И Артем нашел в них свой второй шанс.

Говорят, если что-то должно произойти, оно произойдет при любых обстоятельствах. И вероятно, этот человек все равно бы погиб, раз ему было суждено. Так Артем убеждал себя изо дня в день. И его можно было понять. Ни один человек не сможет вынести такого тяжкого груза вины, если не начнет внушать себе, что он здесь ни при чем. Так кинули кости бог, природа, вселенная, мироздание, случай — кто угодно. Но не он. Его вины здесь нет. Он лишь неудачно вытянул отведенный ему жребий.

Да, господь, наверное, слишком занят, чтобы контролировать баланс в жизни каждого его существа. У него есть дела поважнее, чем предназначать судьбу абсолютно всем в этом многомиллиардном человеческом муравейнике. Да и не может быть такого предназначения, которое обрекает на смерть другого. Но все-таки... Все-таки Артему хотелось верить, что даже он пришел на эту землю не просто так. Возможно его предназначение крылось в том, чтобы быть ангелом-хранителем тому, кто слабее.

Девочка. Вот, кто укажет ему путь к свету.

Артем жил данным Сергею Викторовичу обещанием. Не оставил ее. Всегда приглядывал. Издалека, вскользь, не вмешиваясь в ее жизнь, не давая даже о себе знать. Но, несмотря на преданную самозабвенность, он был не всесилен. И не мог избавить ее от того ужаса, в котором ей приходилось жить. Да и как бы он это сделал? Он был для нее никем. Так, случайным прохожим на улице, которого она если и запомнит, то вряд ли посчитает чем-то важным и значимым в своей жизни. Оставалось только одно — защитить. Уберечь от злосчастного рока судьбы. По-своему.

Он часто приходил к надгробию своего спасителя. Неумышленно. Инстинктивно. Дорога сама приводила его к этому месту. Там же он случайно встречал ее. Они были похожи. Оба связаны горем, объединяющим даже самых далеких и инородных людей из разных стихий. Оба находили силы вставать с кровати каждый день. И жить как-то дальше.

Параллельно Артем отыскал свою отдушину в спорте. Днями и ночами он почти не вылезал из тренажерного зала. Во многом именно дисциплина и беспощадные силовые помогли ему вернуть форму — душевную и физическую, — и натренировать непоколебимую силу воли. Да и просто силу.

Конечно, все ее обидчики были наказаны именно с его руки. И этот Василий, ее паскудный родственничек, который однажды поднял на нее руку и выдворил из дома посреди ночи — таинственный заступник, хорошенько «объяснивший» ему на следующий день у подъезда, что́ с ним случится, если он еще хоть раз ее тронет, был не кто иной, как Артем. И тот щегол, так подло обманувший ее в семнадцать лет, воспользовавшись доверием наивной девушки. Загадочный «поклонник», разбивший ему вскоре нос, тоже был Артем. Он никогда не претендовал на ее внимание. Ему не нужна была она сама. Женщины у него были, но он так и не смог никого полюбить. Все, чего он хотел — защитить ее от этого безжалостного мира, лишившего ее главной опоры в жизни с его же подачки. Исполнить последнюю волю того, кто спас его самого от неминуемой участи. И все, чем он жил — этой клятвой.

Шло время. Она взрослела. Цвела с каждым днем, несмотря на несчастья, выпавшие на ее долю, и потускневшие глаза, вымытые горем. Крепла характером. Становилась собой. И, как и положено юным впечатлительным девушкам, искала свой путь, чтобы примоститься в этом странном, не всегда благосклонном мире. Со временем ветер состриг ее длинные кудри. Унес печали с собой, снизойдя до хрупкого уязвимого существа, которому пришлось пережить слишком многое. Залечил ее раны. Поджег искры в глазах, распалив их на дровах испытаний.

Он тоже зрел. Мужал с каждым днем. И внутренняя пустота потихоньку восполнялась, затягиваясь рубцами, как шрамы на его теле, оставленные в напоминание о том, что́ он собирался сделать. Из могилы неподъемного чувства вины поднялось красивое дерево благодарности, осчастливившее его со временем. Благодарности за свою жизнь, какой бы искалеченной она ни была. За то, что она вновь обрела смысл.

Годы неизбежно летели. Инга окончила школу, обзавелась знакомствами и была занята новыми заботами. Артем задался целью стать тренером и много работал для этого. Накопил на машину мечты, обустроил собственный уголок в любимом спальном районе, преуспел в спорте и продолжал расти и совершенствоваться дальше.

И однажды наступил день, когда они совсем отдалились. Разошлись каждый своей дорогой. Вернее, Инга-то его никогда и не знала, а вот он... С каждым днем он отходил от нее все дальше и становился случайным наблюдателем с горизонта. Переставал вмешиваться в ее жизнь, быть ее ангелом-хранителем. Он отпустил ее. Закрыл заботливой рукой страницы яркой книги и вновь обнаружил себя одиноким в этом сером мире. Но именно это болезненное перерождение и помогло ему забальзамировать горе. И заняться наконец своей жизнью. Вспомнить, что он тоже живой человек.

Окончательно погрести скорбь удалось в тот вечер. Когда жизнь снова непредвиденно свела их, но уже совсем другими. Выросшими. Возмужавшими. Обретшими каждый свою мудрость и свой опыт. Он держался невозмутимо, ничем не выдавая свою причастность к ее судьбе, но как же ему было радостно видеть взгляд, полный огня и необъяснимой любви к жизни, вспыхнувший как феникс из пепла! Она справилась. Справилась со всем сама. Нашла в себе силы бороться, идти дальше. Сохранила свой внутренний свет. Он ведь только теперь понял, что именно эта девушка, сама того не подозревая, вытащила его со дна и помогла всплыть наверх.

Когда Инга представлялась, ей было невдомек, что он знал ее лучше, чем кого бы то ни было в своей жизни. И одновременно с этим совсем не знал. Ведь перед ним была уже не маленькая потерянная девочка, оставшаяся одна против целого мира. Перед ним была взрослая, красивая и немного несчастная женщина. И все, что он мог сделать — вновь незаметно подтолкнуть ее к выбору. Напомнить, что она сама властна быть хозяйкой своей жизни.

Инга, Ингира, любительница «Evanescence» — эта яркая свободолюбивая женщина, обожающая свою работу в пекарне и простые посиделки с друзьями, — снова напомнила ему о том, что он живой. Но он не мог позволить себе приблизиться к ней, зная, какую печальную участь сыграл в ее жизни. Поэтому всегда держался холодно и бесстрастно, надеясь, что никем, кроме случайного прохожего, она его не воспримет.

Кто бы знал, что вселенная в очередной раз решит бросить кости, перетасовав все по-своему... Видимо эту партию она заканчивать не желала.

Почему из всех женщин на планете он полюбил именно ту, с которой никогда не сможет быть? Это — возмездие за его прошлое. За то, что он пытался совершить самый страшный непростительный грех. И он должен был пожать то, что посеял.

Так или иначе, благодаря всем горестям и потерям, он понял, наконец, что́ жизнь долго и упорно пыталась ему объяснить.

Если сердце болит, значит, оно живое.

И он живой. А это самое бесценное, что может быть.

Жить. Здесь и сейчас.