Глава 25. Запоздалое признание

Дима вернулся сегодня раньше обычного. Удалось отпроситься со смены и уболтать стажера захватить его последние полчаса взамен на обещание подменить того в какой-нибудь другой день. Генрих Альбертович в кои-то веки возражать не стал, зная истинную причину отсрочки главного бездельника пекарни. Напротив, только способствовал этому. На Штырленко и так непредвиденно упали все обязанности его ненаглядной второй руки, и бедный парень героически пал в сражении с жуткими актами, счетами и счет-фактурами, которых в жизни в лицо не видывал. Наблюдая за тем, как прилежно он старается изучить обязанности управляющей, чтобы не дергать ее лишний раз, хозяин «Штруделя» не мог не смягчить свой скверный нрав. И сегодняшний день не стал тому исключением.

Между тем, у Димы оставалось время до его вечерней подработки в аптеке, и он успевал ненадолго сменить «часового». Снег в этом году выпал рано. Едва осень подошла к концу, он лег на тротуары, тронул ветви и крыши домов зыбким кружевом. Рыхлая метель заволокла шапки людей и вычистила меланхолию. Вьюга заискрилась в морозном воздухе, предвещая что-то легкое, хорошее, не обремененное тяготами мрачной поры. Хорошо бы, ожидания увещевали реальность.

Бесшумно переступив порог, Димка застал привычную картину. Кухня звенела тишиной, с недавних пор ставшей верной спутницей этим стенам. Инга сидела за столом. Лоб ее был уперт в колени, руки обнимали согнутые ноги, которые она закинула вместе с собой на стул. Растрепанные кудри укрывали голени, выглядывающие из-под домашнего халата.

Стараясь совершать действия естественно, Дима пристроил пуховик на крючок и, сбив с подошв снег, скинул ботинки в прихожей.

— Как ты? — осведомился он.

Заслышав знакомый голос, Инга оторвалась от коленей. И рассеянно посмотрела на друга. Растрепанная челка обрамляла ее осунувшееся, бледное лицо. Щеки впали. Глаза вылиняли, утратив прежний живой блеск, и казалось, ничто не способно зажечь в них искру.

— Как та, кто потерял всякий смысл в жизни. Обычно, в общем.

— Не говори так. Смысл жить есть всегда. То, что произошло... Это еще не конец. На этом жизнь не заканчивается.

Инга ничего не ответила. Ее взгляд упал на пустующий стол, с соломенными скатертями и бессмысленной утварью. Как незначительно все это казалось. Весь мир теперь был тусклый и незначительный.

Дима прошел в кухню и навалился спиной на столешницу.

— Ты поела?

— Кажется.

— Ты и вчера так говорила.

Инга натянула бесцветную улыбку.

— Дим, тебе не нужно нянчиться со мной. Я могу сама о себе позаботиться...

— Не сомневаюсь, — кивнул тот. — Только не в таком состоянии. Поешь, пожалуйста. Хоть что-нибудь. Что ты хочешь? — Он обернулся и наобум распахнул верхние ящики оливкового гарнитура, который выбирала Алина когда-то в прошлой жизни. — Может, я сварганю что-нибудь по-быстренькому перед тем, как...

— Успеть в аптеку? — Инга откинулась на стену, вытянув одну ногу вперед. Вторую закинула под себя. — Дим. У тебя куча смен. Учеба, две подработки. Девушка. Не нужно дежурить со мной сутками. Я справлюсь.

— С Ликой все кончено, — сказал он, не обернувшись.

Инга никак не отреагировала. Слишком была слаба духом, чтобы шевелить мимикой и выражать какие-либо эмоции. Однако друг хорошо знал свою некогда бойкую и острую на язык подругу, чтобы поверить в то, что эта новость не вызвала у нее даже тени удивления. Оставив полки с крупами в покое, он обернулся. Посмотрел на нее сверху вниз, затем вздохнул и уселся за стол.

— Не было у нас никакой любви, — пояснил он. — Неважно, короче. У тебя сейчас сложный период. Я тебя не оставлю. А остальные глупости, вроде свиданок и девушек, подождут.

— Дим... — На глазах Инги проступила резь.

— Хорош реветь. Я же сказал: не велика потеря.

— Да я не из-за этого, — всхлипнула она с нервным придыханием. И растерла жгучие слезы, взмахнув ладонями в лицо, чтобы прийти в себя. — Ты ведь... из-за меня это сделал?

— Только не думай, что мир крутится вокруг тебя, Поклонская.

— Иногда мне кажется, что это действительно так. — Инга положила голову на согнутую коленку, чем напомнила Аленушку с известной картины Васнецова. Правда, позади нее разворачивался не дремучий лес, полный тайн и опасностей, а безобидный купеческий город, припорошенный снегом. — Иначе я не знаю, почему жизнь упорно отнимает у меня людей, которых я люблю, стоит мне по-настоящему почувствовать себя счастливой. Мне казалось, самое худшее я уже прожила. А нет... Всегда может стать еще хуже.

Дима выдохнул.

— Слушай. Этот твой... Арт. Не самый последний человек в мире.

— Я верила ему. Как он мог, зная все с самого начала, вообще подойти ко мне?.. Лучше бы я его никогда не знала.

— Никогда бы не знала, и что? Была бы счастлива? — неожиданно для себя самого выдал Дима. Инга стрельнула в него пустынными глазами, не выражающими ничего. Друг смягчился. — Я лишь хотел сказать... Не думай, что он тоже не мучается. Ему наверняка тяжелее жить с такой ношей на сердце.

— Мучается, — подтвердила она. — Вот только содеянного это не исправит. Не вернет мне ни отца, ни того, кого я... неважно.

— Слушай. Даже если ты потеряла любовь, даже если тебя предали и вонзили нож в сердце, ты не осталась одна. В мире есть те, кому ты нужна. Кто любит тебя! — последнее Дима чуть ли не выкрикнул. — Ради них и живи, поняла? И ради самой себя, в первую очередь.

Инга взглянула на него ошарашенно. Кажется, в выскобленных радужках начали появляться проблески чего-то иного, на мгновение затмившего отчужденность от всего внешнего мира.

— Дим...

Он упорно не смотрел ей в глаза. Его пальцы перебирали соломенную скатерть, разрывая потертые края. Никого из них не волновало, что скажут хозяева на порчу казенного имущества.

— С Ликой я просто пытался забыться. Ты только не делай так. Фигня это все. Ни одна переменная не заменит ту самую единственную статичную.

Инга почувствовала, как влага снова подбирается к сухим глазам. Боль от осознания собственной никчемности прожгла ее насквозь, подобралась к самому сердцу. Ком в горле разбух. Она сморгнула тяжелые слезы. Окаменевшее изваяние в груди попыталось сбросить оковы, но тщетно — она была еще слишком слаба, чтобы чувствовать хоть что-то, помимо выедающего горя и страшной безвыходной скорби. Скорби не только по случившемуся, но и по тому, на что она была не в силах повлиять.

— Но я ведь... Я... Я не смогу...

— Инга, ты ничего мне не должна. Мои чувства — моя проблема. Я знаю, что мне ничего не светит. Дай мне хоть что-то сделать для тебя, хоть как-то посодействовать твоей... утрате.

Она посмотрела в глаза лучшему другу и не нашла там ни намека на прежнего ребячливого мальчишку, что вечно дурковал и спускал глупые неуместные шутки. Она встретила в этом прямом недрогнувшем взгляде мужчину. И сказала единственное, на что была способна:

— Спасибо...

— Да не за что, — отозвался он буднично, словно предметом их беседы была банальная договоренность о том, кто выйдет на смену в «Штрудель».

— Так странно...

— Что именно?

— Ты впервые назвал меня Ингой. Непривычно.

Димка посмеялся, а затем подался вперед и серьезно сказал:

— Обещай, что не натворишь глупостей.

— О чем ты? — не поняла Инга.

— Просто пообещай, — потребовал он.

Инга накрыла его руку своей.

— Не переживай. Жизнь слишком дорога мне. Я буду жить дальше, несмотря ни на что. Пусть с невыносимой дырой в сердце, но буду.

Он сжал ее руку в ответ.

— Это все, что мне нужно было услышать. Время излечит. Вот увидишь.

В прихожей раздался лязг ключей. Замок в двери повернулся, и за арочным косяком промелькнула копна красных волос, припудренных белоснежной зыбью.

— Ну что, как дела? Я тут принесла кофе. Инн, будешь?

Димка встал помочь Алине с пакетами. Избавившись от обувки и верхней одежды, та прошла в кухню и расслабленно поставила два стаканчика на стол, предварительно смахнув с них тонкий слой снежинок. От нее пахнуло морозом. Пока Димка разбирал на пару с ней продукты, Алина аккуратно шепнула ему на ухо:

— Она ела хоть что-нибудь?

Димка обреченно пожал плечами. Инга неуверенно потянулась к гостинцам, словно сомневаясь, хочет ли кофе на самом деле. Заметив это, Алина избавилась от пакетов и с готовностью подвинула к ней стакан.

— Латте с кленовым сиропом, как ты любишь.

— Это не я любила, а он... Я лишь брала нам одинаковые порции. И в тот день этот напиток стал для него последним...

Друзья молча переглянулись. Алина подоспела к Инге и, отодвинув проклятый кофе в сторону, взяла ее под руки.

— Так, ну все, хватит об этом. Пойдем-ка, приляжешь. Дим, можешь идти на смену. Я побуду с ней, — бросила она через плечо.

Дима принялся собираться. Инга вынула руки из захвата подруги и вздохнула, отвернувшись к окну.

— Ребят, вам не нужно караулить меня двадцать четыре на семь. У вас тоже есть своя жизнь. Я не сделаю с собой ничего, если вы переживаете об этом. Особенно после того, как я наконец освободилась. От всего...

— Никто никого не караулит, — тут же нашлась Алина. — Мы просто не хотим оставлять тебя одну. Идем. Придумаем что-нибудь интересное на вечер. Ваня придет поздно, так что можно заняться чем-нибудь девчачьим.

Алина поволокла ее в зал, придерживая за плечи, точно доктор душевнобольную, и жестом показала Диме, что он может идти.

— Например? Обсуждать бывших парней? — невесело сыронизировала Инга. — Боюсь, моя история никак не тянет на классический девичник.

Алина впала в ступор. Улыбку с ее лица как бураном смело, но она все равно старалась изо всех сил натягивать уголки губ.

— Я шучу, — сказала Инга бесцветно. Алина схватила ее лицо обеими ладонями и стукнула по лбу.

— Юмор у тебя все тот же дурацкий.

* * *

Инга проснулась среди ночи от страшного холодного кошмара. Она вскочила на кровати и обреченно уронила голову в ладони. Пальцы дрожали. Сердце бешено колотилось, в глазах метался ужас.

— Т-ш, тихо, тихо, — послышался хриплый шепот. Теплая рука под одеялом нащупала ее ладонь. — Все хорошо. Это всего лишь сон.

— Артем? — Она не поверила своим глазам. Темнота соткала знакомые рельефные очертания подле нее. Артем привстал на локтях и накрыл ее одеялом, убаюкивающе поглаживая по щекам, как ребенка.

— Что ты здесь делаешь?.. Я думала, я боялась, ты...

— Я всегда рядом.

Инга облегченно выдохнула.

— Так значит, все было сном?

— Ну конечно, сном.

— И мы вместе?

— Вместе.

Инга с минуту молчала, пытаясь уложить в голове сказанное. Она так боялась, что эта шаткая идиллия рухнет в одночасье. Как же хорошо! Ей никогда не было так легко и спокойно, как в ту секунду. Казалось, солнечный свет опутал тьму, растопил лед в груди. От безумного всепоглощающего счастья хотелось плакать. Хотелось наброситься на него. Неистово целовать. Плечи, ключицы, руки, его самого. Полностью раствориться. И никогда больше не отпускать.

— Иди сюда.

Инга с готовностью потянулась, но родные очертания вдруг зарябили, истаяли, рассыпавшись вдребезги. Она выскользнула из объятий и наткнулась на пустоту. Разум словно рывком вырвался из оцепенения. Комната залилась тишиной. В груди больно ныло, как после... После издевательского сна. Инга все вспомнила и открыла глаза. Хотелось подняться, но она даже не смогла оторвать голову от чужой подушки. Во тьме, которая ее окружала, не было ничего прежнего: она была не дома. Не у них дома. Она по-прежнему спала у Вани с Алиной в соседней комнате.

Инге перестало хватать воздуха. Она все же с трудом поднялась. За окном сыпались хлопья снега, теряя контуры под рыже-фиолетовым куполом. Инга не обратила на это никакого внимания. Глаза, привыкшие к темноте, застилали слезы. От резких глубоких вздохов закружилась голова, но она стиснула зубы, чтобы не разбудить сожителей.

Она никогда не плакала так, как тогда, в больнице. Она забыла все, кроме его серых неприступных глаз. Кроме того, как красиво и бесстрастно он вел машину, смотря только вперед, в то время как вокруг его силуэта взрывался ночной город. Кроме его редкого пронзительного смеха, который звучал в голове, вызывая сотню мурашек. Инга окончательно пришла в себя, понимая, что сны в очередной раз сыграли с ней злую шутку. Но она все так же не могла остановить горьких рыданий. Она чувствовала себя пустотелым сосудом, со стенок которого выскребли последние остатки сил.

Она хотела к нему. Она невозможно скучала. Да, ничего больше ее и не интересовало. Все остальное было неважно. Весь мир казался неважным и ненужным. Потому что она не могла его простить. Никогда не сможет... Никакая любовь не восполнит то, что он собственноручно выкорчевал из нее. Отнял. Похоронил. Говорят, надежда умирает последней. Так вот ее давно погребена заживо. И больше у нее не оставалось ничего, кроме пустоты и горького привкуса отчаяния.

Спасет лишь забвение. Но его не существует. Не изобрели еще такое лекарство — зелье, способное стереть память и вырвать из сердца тот кусок, что больно надрывает и гложет.

Но даже существуй это спасение, согласилась бы она его забыть? Никогда не знать? Не встречать? Ведь без этой боли не было бы ее самой. Не было бы жизни...

Да.

Накинув ботинки и пальто, Инга бесшумно выскользнула из дома. Впервые с того самого дня. «Карантин», на который ее, не сговариваясь, посадили друзья, несомненно, помог ей немного отойти. Восстановить расшатанную нервную систему и психику. Но долго прозябать взаперти от внешнего мира не получится. Она медленно, но верно начинала сходить с ума. Какую бы безопасную атмосферу она вокруг себя ни выстроила, ей не удастся забыться совсем. Потому что от себя не убежишь.

Инга полной грудью вдохнула колючий морозный воздух. Наполнила легкие отрезвляющим холодом. И шагнула, куда глаза глядят.

В неизвестность.