Глава 24. Потерянный шанс

Да. Даже если он пожалеет об этом, он решил больше не упускать свое счастье. Он решил рискнуть. Попробовать. Попытать самое нелепое, на что смеет уповать человеческое существо, — удачу.

И если в мире есть чудо, бог, наивысшая суть мироздания, Артем был готов молиться еженощно. Лишь об одном. Пусть это мгновение не заканчивается. Пожалуйста, пусть задержится в их жизнях подольше. Это же так мало, так незначительно, так не затратно для всевышнего разума!

О, как эгоистично... Как смешно, наивно. Ведь он не заслуживал и атома частички того спасения, что снизошло на него вдруг с небес.

Но почему? Почему все вышло именно так?

Да, выход оставался один. Довериться жизни. Этой бессердечной изощренной виртуозке, которой чуждо милосердие. Неведомо понимание о справедливости. Сколько раз она предавала? Сколько насмехалась? Кидала в самую гущу терзаний, наблюдая свысока за жалкими попытками всплыть на поверхность. Ткала жестокие сети, ведомые лишь ей одной.

Артем знал, что не был ее любимчиком с самого рождения. Чем-то он ей насолил, будучи еще в утробе матери, чем-то зарекомендовал себя не в самом лучшем свете, раз она была настроена к нему враждебно с самого начала. Но он никогда не жаловался на свой жребий. Раз уж так вышло, приходилось справляться самому, идти как-то дальше. Изломанным, искалеченным, потерянным. Прячась в собственной пустоте. И все равно втайне от самого себя возводить к ней руки, моля о пощаде. Ведь он заслуживает жить дальше.

Заслуживает ведь?

Конечно, заслуживает!

Но кто сказал, что лекарство возымеет длительный эффект? Нет никаких гарантий верить этой искусной симулянтке, зачем-то решившей вновь сыграть в свою жестокую игру. Пора было привыкнуть, что ей не нравились честные прозрачные правила. Она всегда забавлялась с размахом. Азартно тасовала, подбрасывала лишние карты, покрывала козырями любую твою попытку отыграться, игнорировала белый флаг, исступленно молящий остановить огонь, выйти наконец на переговоры. И вновь безумно хохотала.

Ей было слишком скучно заключать перемирие. Это лишило бы ее всякого задора. Это означало бы, что она поддалась. Спасовала. Смалодушничала перед самой собой. А этого она допустить никак не могла. И потому была готова топить до конца, до последнего вздоха, с наслаждением смотря на то, как ты задыхаешься в пучине бездны.

Автомобиль безостановочно мчал вдоль шоссе, с каждой секундой набирая скорость. Мотор ревел. В ушах рычал бешеный ветер, срывающий с разума последние остатки здравомыслия. Нога приросла к педали газа. Город, утопающий в седом мраке и побитый ноябрьскими морозами, полыхал за лобовым стеклом. Кровавые блики светофора едва касались застывшего изваянием лица. Даже в гранитном памятнике было больше жизни, чем в нем в тот момент.

Сердце бесилось метрономом. Пульс учащался. Авто кричало в унисон внутреннему голосу, рвущему душу на мелкие-мелкие осколки, пронзающие плоть насквозь. Не снимать ногу с педали. Не останавливаться. Не дышать. Он застыл в оцепенении, как в ядовитом дурмане. Ремень безопасности болтался бесполезной змеей, обдуваемой боковым шквалом.

Существует утрата чувствительности, порожденная болью, болью слишком изощренной, чтобы ее можно было выдержать. Ему было дано испытать такую потерю чувствительности. И теперь ему было все равно. По-настоящему все равно. Пусть он разобьется насмерть, пусть станет жертвой ДТП, прокрутившего его в фарш, пусть будет погребен под завалами камаза, летящего навстречу, пусть перевернется с моста и утонет в Волге к чертовой матери, но принудить себя отпустить газ он не мог даже усилием воли. Остановиться — значит, умереть от дикой, слишком панической боли. Хотя какая, впрочем, разница? Его ангел-хранитель давно проиграл.

«Сергей Викторович... Простите. Я дал вам слово. Но я не могу. Я так больше не могу... У меня не осталось сил», — выточили слезы в стеклянных глазах.

Пронзительный рев встречного авто отрезвил разум. Машину занесло на повороте. Артем не удержал управление — руки с размаху оторвало от руля. Вихрь стенал, скалил, выедал все силы. Тело вдавило в спинку сидения. Все смешалось, перевернулось. Какое-то время в ушах набатом звенел протяжный сигнал клаксона. После чего все стихло.

Он часто и глубоко дышал, пытаясь прийти в себя. Наконец, искры в глазах поблекли, и он вяло повернул голову вбок. Надо же, он жив. Отделался обшарпанным бампером проклятой «Субару» да и только. Жизнь упорно не желала отпускать его, вероятно считая, что он недостаточно выжал из себя все мытарства. Она так и кричала на каждом шагу, вторила голосами прохожих и тихим могильным ветром пустого города: нет уж, смерть и забвение — слишком легкий выход для тебя, дорогой. Ты должен страдать. Вспоминать каждый день, каждую секунду, каждый миг то, чему виной только ты. Мучиться от неподъемного груза совести. Нести этот крест на себе. Сокрушаться. И как бы ты ни просил, ты никогда больше не вернешься к прежней спокойной жизни. Это самое справедливое наказание для тебя. И ты выпьешь эту чашу до дна, ведь ты заслужил все это.

В глаза призывно втиснулся отрешенный яркий свет. Артем оторвался от водительского сидения, чтобы рассмотреть размашистую вывеску.

«Gellert».

Отголосок мертвой ухмылки промелькнул на безучастном лице.

Серьезно?

* * *

Самое тошное и поганое — после пережитого горя вновь возвращаться к обыденной жизни. Выполнять бесформенные статические функции. Поддерживать взаимосвязь с миром. Наблюдать за счастливыми лицами, расплывающимися сплошным смазанным пятном перед глазами. Быть частью нелепого издевательского балагана. Все казалось очень странным, когда Артем спускался вниз, пробираясь сквозь дебри чужих рук, — таким тусклым и неподвижным за окнами и таким полным вспышек и суеты в стенах.

Ничего в этом питейном заведении не изменилось с тех пор, как они случайно оказались тут одним сентябрьским вечером, коротая время за столиком в углу в полумраке. Но неужели вот это вот все, каждая деталь и каждое движение в округе, казались ему безопасным местом когда-то? Теперь что-то базовое в нем навеки утрачено. Он все отчетливее видел, как выцветает и истончается этот некогда богатый на краски мир. Все было бессмысленно. Абсолютно все.

— Оу, дружище, — раздался бодрый голос напротив. — Да на тебе лица нет. Ты прям как весь мир на плечах несешь!

Артем поднял голову, встретившись со спокойным взглядом знакомых глаз. Прищурившись, он отдаленно вспомнил, что уже видел эти заостренные черты лица. Пожалуй, чувствительность только сейчас начала возвращаться к нему, и, расшевелив закостеневшие извилины, он понял, что каким-то образом дотащил себя до барной стойки.

— Помнится, ты заказывал холодный эль. — Курчавый бармен — тот самый, что обслуживал их с Ингой (о, как мучительно было произносить это имя даже мысленно!) в вечер их маленького побега, — смотрел на него участливо, будто и впрямь переживал о его состоянии. — Но сейчас тебе надо что покрепче. Поверь, я знаю, о чем говорю. Если позволишь, конечно.

Музыка продолжала несуразно бить по вискам. Бармен отложил в сторону тряпку, которой протирал столешницу, и ловким движением руки выудил из-под стойки стакан с виски. В граненом узоре преломлялись неоновые блики, фонтанирующие в полутьме.

Артем ответил на этот жест разбитым молчанием. Даже если бы ему отрезали руку — ему было бы все равно. Бармен понял все по его запавшим глазам.

— А спутница твоя где? — поинтересовался он между делом, встряхивая ведерко со льдом.

— Ее больше нет. — Артем залпом опустошил стакан, тотчас же вернув его бармену.

Тот на секунду остановил свои отлаженные действия и недоуменно посмотрел ему в глаза.

— В моей жизни, — дал пояснение Артем. Он и сам не понимал, зачем рассказывает все это первому встречному, который никоим образом не соприкасается с его жизнью. — Она ненавидит меня. И никогда не простит.

Бармен облегченно повел плечом.

— Ну, главное, что жива и здорова! Пока мы живы, всё можно исправить. — Не спрашивая, он повторил заказ.

Будто отдавая дать издевательским канонам, какая-то пресловутая группа завела песнь о расставании. Трагичный мотив водил смычком по расшатанным струнам души, извлекая ломаные ноты. Бармен коротко подвинул ему стакан. Артем опустил веки. Он не узнал самого себя. В янтарной жидкости отражался его иссохший вылинявший взгляд.

— Не всё, — был его ответ.

— Да ладно тебе! — Бармен закинул полотенце на плечо и по-хозяйски навалился на стойку. — Мы склонны гиперболизировать переживания и оборачивать все трагедией. Но это и делает нас людьми. Мы единственные в мире существа, наделенные чувствами. А чувства, даже самые болезненные и невыносимые, прекрасны. Потому что они только доказывают, что мы живы. Понимаешь?

Артем ничего не ответил. Он опустошил второй стакан, не моргнув и глазом. Горький горячительный привкус обжег нутро, притупив боль. А ведь он поклялся себе, что никогда не возьмет ни капли спиртного в рот, чтобы не уподобиться отцу... Тот вечер был единственным исключением. Когда он заказал себе кружку легкого эля, чтобы ей не было страшно пить одной в компании незнакомца. Чтобы она не думала, будто он рассчитывает совершить что-то подлое. Чтобы в непринужденной обстановке смогла довериться. И она ведь доверилась. А он...

— Слушай. Не мое, конечно, дело, — бармен продолжал ненавязчиво наблюдать за безмолвными пытками гостя. Артему было невдомек, что он исподволь попросил своего напарника подменить его для остальных посетителей, чтобы остаться предоставленным ему одному. — Но может, поделишься? По опыту говорю, тебе самому станет легче. Вижу, что ты держишь все в себе и никого близко не подпускаешь. Был у меня такой друг. Тьфу ты! — Он махнул рукой. — И сейчас, конечно, есть, до сих пор слóва лишнего из него не вытянешь. Но тогда, раньше, был вообще кошмар. Ходил как робот, запрограммированный на автопилоте. Думал, если ограничит себя от чувств, это избавит его от лишних ненужных переживаний. И зачем оно надо — быть зомби? Только себя гробить. Мы, черт возьми, живые существа и не должны запирать свои эмоции под замок! Это плохо закончится.

В продымленном кальяном помещении продолжала мерно течь жизнь. Но она ускользала от Артема. Он ничего не замечал в тот миг.

Бармен вздохнул.

— Серьезно, друг. Попробуй открыть свою тайну хоть кому-то. Все равно мы, скорее всего, больше не увидимся. В барах ты нечастый гость, а я с недавних времен стал семьянином и дальше работы и магазина у дома вообще не выхожу. — Он деловито упер руки в бока. Красная подсветка бара выхватила кольцо на его безымянном пальце. — Так что никто о твоем секрете не узнает, ручаюсь. О самых страшных вещах порой легче рассказать незнакомцу, чем самой родственной душе.

Артем вскинул веки. Синдром попутчика, верно... Он же сам когда-то говорил об этом. Ей. Тогда он действительно думал, что на ее пути является лишь случайной переменной, которая вскоре бесследно исчезнет. Лучше бы так и было. Лучше бы он не увидел счастья, но позволил бы ей пройти мимо и никогда не знать его.

Артем впервые допустил мысль, что даже в таких вот случайных людях, каких-то образом попадающихся на пути, как этот безымянный бармен, заложен смысл. Своим существованием они будто уравновешивают баланс краха и тоненького проблеска надежды. И пускай их участие не способно вытравить из тебя скорбь и исправить содеянное, повернув время вспять, рядом с ними ты становишься чуть менее раскуроченным. Быть может, это и вправду напоминание о том, что мы все еще живы, даже несмотря на безвыходные стенания и ощутимый конец.

Да пропади все пропадом!

Ему все равно уже нечего терять. Пусть хоть один человек будет знать правду. Было бы обидно уйти из жизни, унеся ее за собой в могилу.

* * *

Вернулся Артем домой в третьем часу ночи. Алкоголь не помог заглушить боль. Напротив, умножил процесс самоистязания. Мерно тикали настенные часы. Без толку валялись нетронутые вещи по углам. Он слышал, как плакали навзрыд иконы. Но то была иллюзия. Обман слуха. Мираж, навеянный его подсознанием, а возможно, и пьяным бредом. Ведь никаких икон в его доме не было. Он утратил самое последнее, что может утратить человек в своей жизни — веру.

Больше здесь ничего не было.

Тихо.

Как же здесь теперь невыносимо тихо. Без нее. Без них...

Город в ту ночь засыпал под отчаянные, душераздирающие крики, рвущие горло на части, и дребезг зеркал. Но никто их не слышал. Ни единая живая душа. Они, как и всё прочее в его жизни, канули в безмолвие.

В пустоту.