Глава 11

Я шла по длинным коридорам, шла, не оборачиваясь, думая о том, как больно, как режут его последние слова, как они вспарывают все раны, заставляя меня вновь ощущать себя уязвимой. Черт побери, люблю его. Люблю его так сильно, что хочется броситься в его объятия, что хочется прокричать ему в лицо три эти слова, наплевав на все, обнять его так крепко, насколько я могу, и больше никогда не отпускать.

Слезы градом катились по щекам. Сколько я не плакала. Сколько сдерживала себя, не поддаваясь своим эмоциям, пока в моей стене не пробила брешь сначала Элоиза, а потом и Рафаэль. Я прошла в свою комнату, закрывшись, прислонившись к дверям, ощущая себя такой слабой. Почему я плачу? Почему я не могу быть сильной? Почему он вызывает во мне желание быть под его защитой? Почему мне так сильно хочется спрятаться от этого мира в его объятиях? Ну почему?

Как же сильно я по нему тосковала все эти шесть месяцев, как же сильно я хотела быть рядом с ним и слушать его голос, слушать и слушать. Я хотела лежать с ним на поле, глядеть на небо, по которому проплывали бы облака, и угадывать в них животных, наслаждаться его смехом, ощущая прикосновение этих больших горячих рук к моим...

Я схватила телефон и вновь открыла диалог с Андреасом, который прислал мне то сообщение еще пару месяцев назад. Я открыла, чтобы вновь взглянуть на нее, отрезвить себя, вызывать ту злость, которую она всегда вызывала. Но на сей раз она побудила меня на то, чтобы разрыдаться, уткнувшись в колени, зажав себе рот, потому что я не хотела, чтобы хоть кто-то узнал о том, что я могу быть слабой. На этой фотографии Рафаэль был с Лукрецией, на этой фотографии он смотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня, так, как смотрит глубоко влюбленный мужчина, который отдал свое сердце, не желая разделять его с кем-либо еще. Только с ней. Как я могу сравнивать себя с Лукрецией, как я могу надеяться на что-либо после нее? Она настолько красива, что от невозможно оторвать глаз! Она настолько добра, умна, харизматична, что все люди, которые знакомы с ней, говорят об этой женщине с благоговением. Они любят ее. И Рафаэль любит.

А я кобра. Змея, которая жалит, ранит, доводит до исступления, потому что я не создана для любви. Для своей матери я взбалмошная, бездарная идиотка, которая никогда не сможет достигнуть уровня Эстеллы, а также никогда не завоюет ее сердце, как сделала это Элоиза. Для Эстеллы я деревенщина, не отличающаяся вкусом, неинтересная, скучная особа, которая не увлекается ничем, кроме работы. Для людей я объект пересудов, ибо я являю собой женщину, что они терпеть не могут из-за требований, бесчувственности и излишней строгости. Виновата ли я в этом? Да. Я сама настроила их против себя. Потому что не хотела больше сближатьсЯ, не хотела открываться кому-либо. Даже с Элоизой.

Мне не стать такой, как Лукреция. Я буйная, слишком громкая, не отличаюсь манерами, она же изящная, утонченная, притягательная и такая спокойная. Ни разу, ни на одной фотографии, ни на одном видео я не видела, чтобы она вела себя как несдержанная особа. Как я. Грация. Я бы так ее назвала. И ее имя...оно так подходит ей. Лукреция. Она действительна подобна этим невероятно притягательным женщинам, королевским особам, которые представлены на картинах, где изображены итальянские монархи и аристократия. 

В комнату постучались. Я резко вскинула голову, наспех вытирая слезы и стараясь привести себя в порядок. Боже, нет, никто не должен знать, в каком я состоянии. Может быть, не отвечать? Ручка дернулась, но, поняв, что дверь заперта, кто-то снова постучал, настойчиво. 

- Кто там? - я постаралась сделать свой голос ровным, чтобы никто ничего не понял.

Ответа не последовало. 

- Кто там? Я занята.

В ответ вновь постучали. Раздраженная этим, я стремительно встала и подошла к двери, распахивая ее и готовясь высказать все, что я об этом думаю, как вдруг увидела перед собой широкую грудь в белой рубашке. И вновь знакомый запах окутал меня. Я сглотнула, ощущая беспомощность, а затем и страх, отступая назад, не сразу понимая, что дала тем самым ложный сигнал пройти ко мне, в мою обитель. Дверь закрылась. Мы остались одни. Я смотрела на Рафаэля, увеличивая расстояние между нами, отдаляясь от него, пока не почувствовала, что до стены оставался всего один шаг. Рафаэль ни на минуту не сводил с меня взгляда, его лицо выражало сожаление.

- Ты плакала? - спросил он, и голос его был глух.

- Нет, - мой голос тверд. - С чего это вдруг я должна была плакать?

Рафаэль сделал шаг вперед, но я выставила руку, преграждая ему путь.

- Не смей приближаться ко мне.

Черт, вот теперь голос дрогнул. 

- Почему ты убегаешь от меня? - спросил он. - Почему не хочешь поговорить о том, что произошло?

- Потому что я не хочу о чем-либо с тобой разговаривать! - повысив тон, отчеканила я.

Рафаэль судорожно провел рукой по волосам, после чего несколько раз ругнулся на испанском. 

- Эсмеральда, нам надо поговорить...я хочу обсудить все то, что ты пережила по моей вине...

Яне дала ему договорить, обрывая на фразе:

- Вот именно, Рафаэль! - я впервые обращаюсь к нему по его первому имени. - Я пережила это по твоей вине! Потому что не нашел в себе смелости рассказать мне правду тогда, когда должен был сделать это, потому что наши отношения изначально были построены на лжи, потому что сейчас у меня нет к тебе ни малейшего доверия, потому что я жду от тебя подвоха, жду, что ты снова обманешь меня и заставишь пережить этот ад вновь! - кричу я, размахивая руками. 

- Я люблю тебя.

Рафаэль посмотрел на меня, и я, всхлипнув, схватилась за остатки злости, которые порождала та фотография:

- Ты любишь Лукрецию, черт побери, Рафаэль! Признай это!

- Я не люблю ее.

- Любишь.

- Не люблю! - стал злиться Рафаэль, сокращая расстояние между нами на два шага, пока я вновь не выставила перед ним руку, тем самым останавливая. 

- Ты любишь ее, Рафаэль, она та женщина, о которой ты мне рассказывал! Та, которую ты годами не мог забыть, в которую влюбился еще будучи подростком, которой отдал свое сердце! Ты любишь ее! Ты сам говорил об этом!

- Так было до встречи с тобой! - взрывается Рафаэль, жестикулируя, ругаясь, злясь на меня. - Неужели ты не понимаешь этого? Да, меня многое связывает с этой женщиной, потому что я с юных лет был знаком с ней, потому что мы были влюблены друг в друга, но сейчас она замужем, любит своего мужа!

- Вот именно, Рафаэль! Она любит своего мужа, может быть, она и отпустила тебя, но ты все еще любишь ее!

Рафаэль зарычал от злости и выругался так грязно, что даже я, слушавшая так много в разговорах работников, когда те особенно были не в духе, была обескураженно услышанным.

- Женщина, почему ты не можешь услышать меня и понять, что я НЕ люблю Лукрецию, что я отпустил ее в тот момент, когда понял, что люблю тебя?

Мы оба тяжело дышали. Оба кружились по комнате, разглядывая друг друга, пытаясь понять, кто врет, кто блефует и каковы наши истинные чувства. Он любит ее. Любит. То фото...он никогда не смотрел на меня так, как смотрел на нее там. Я вспомнила вечер, когда узнала, что Уго и Рафаэль - это один и тот же человек, и перед глазами предстала картина, где Лукреция стоит подле него, где она интимно касается его руки, а он смотрит так, словно изголодался по ее прикосновения, словно она единственная, кто имеет права так трогать его, словно она все, что он так сильно желал в своей жизни. И кровь вскипает. И мне стало так плохо, что , вскинув высоко голову, я ядовито произнесла:

- Но я не люблю тебя. Я люблю другого.

Рафаэль застывает, его глаза недобро сверкают, а лицо каменеет, словно я произнесла что-то запретное. Он молчит. Я ждала, что он рассмеется, или начнет говорить, что это неправда, или разозлиться Но Рафаэль молчит. И это молчание страшнее, чем все, что было перечислено ранее.

- Это Себастьян? - спросил он убийственно спокойным голосом.

- Нет, - пожала плечами я, напуская на себя беспечный вид. - У меня немало ухажеров, Рафаэль. И если ты думал, что я тут страдала, пока ждала тебя, то ты крайне ошибаешься.

Жалкий Андреас, перед тем как уйти, прислал мне несколько новостей о Рафаэле и пару фотографий, на каждой из которых была новая девушка. О какой любви мог говорить тут Рафаэль. Обманщик. В первый день, как мы встретились, я дала слабину, подпустив его так близко, а когда Эстелла решила, что он будет ее, приревновала, ввязавшись в опасную для себя игру. Воспоминания один за другим покинули меня тогда, и даже сегодня утром я позволила себе расслабиться, снова проникнуться, но сейчас нет. Стену надо восстанавливать. Я должна быть несокрушимой.

- У тебя есть другие мужчина? - взгляд Рафаэля потемнел, голос тал на несколько октав ниже

- Я тоже времени даром не теряла, - усмешка тронула мои губы.

Рафаэль сорвался с места и, преодолев все оставшееся расстояние, подхватил меня, впиваясь в мои губы яростным поцелуем. Весь мир взорвался: наш поцелуй напоминал разбушевавшуюся стихию, словно где-то столкнулись тектонические плиты, вызвавшие все, что могли вызвать: ценами, землетрясение, извержение вулканов. вцепившись в его плечи, я обхватила талию ногами, когда он пришпорил меня к стене так жестко, что я даже застонала, ощущая, как все внутри плавится от той страсти, что охватила внутренности. Укусив нижнюю губу, Рафаэль ворвался в мой рот, углубляя поцелуй, глотая мои стоны, возникавшие в груди из-за того, как руки этого мужчины сжимали мои бедра, ягодицы, проникнув наконец под майку, туда, где кожа так отчаянно жаждала почувствовать его. 

Он сжал мою грудь, сорвав с губ такой оглушительно громкий стон, что я невольно заткнула себе рот руками, боясь, что нас кто-то услышит. 

- Боже, да, еще..., - прохрипела я, и Рафаэль оттянув вниз лифчик, стал мять мою грудь, глядя мне в глаза,  а затем языком проходясь по моим губам, хватая мои всхлипы, вздохи, стоны. 

Схватив его за волосы, я припала к его губам так, словно от них зависела моя жизнь, наслаждалась каждым миллиметром, то кусая, то полизывая, ощущая себя так, словно была в эйфории. Но вдруг он отстранился, несмотря на все мои протесты, отходя так далеко, что я невольно потянулась к нему, ощущая такую нехватку, от которой хотелось расплакаться еще сильнее.

- Ты моя, - прохрипел Рафаэль. Такой сексуальный. Такой горячий. Такой невероятно большой. - Моя, Эсмеральда. Я убью любого, кто посмеет коснуться тебя, слышишь? Любого, - злой, полной ярости, он говорил так, что у меня подгибались коленки. Таким я его еще никогда не видела, и что-то внутри меня побуждало верить в то, что Рафаэль сейчас не шутит, а говорит серьезно. - Предупреди Себастьяна, Эсмеральда, и любого, кто посмеет к тебе приблизиться или еще хуже - прикоснуться, что я заставлю их пожалеть об этом. Я не делюсь тем, что мое. А ты моя, Эсмеральда. Моя, блядь, слышишь? И ты можешь сопротивляться сколько хочешь, можешь отвергать меня, убегать, но ты все равно моя. И если мне понадобиться украсть тебя, чтобы ты была со мной, я сделаю это, не моргнув и глазом. 

Сказав это, Рафаэль вышел из моей комнаты, так сильно хлопнув дверью, что она едва не сорвалась с петель, а я рухнула в кресло, ощущая, как мелкая дрожь сотрясала мое тело.