«Мидлмарч» Джордж Элиот. Главы 80-86

80

                                         Как ты суров! И все же ты                                         Господней милостью одет.                                         Лишь улыбнешься - красоты                                         Подобной в мире больше нет.                                         Струится по твоим следам                                         Цветов прелестных фимиам.                                         Звезде в ее пустыне                                         Ты кажешь правый путь,                                         И твердь тобой тверда доныне.                                             Уильям Вордсворт, "Ода Долгу"

   Во время утреннего разговора с мистером Фербратером  Доротея  пообещалаему у него отобедать,  как  только  вернется  из  Фрешита.  Доротея  частонавещала и принимала у себя семью Фербратеров, а потому могла  утверждать,что  она  не  одинока  в  Лоуике,  и  сколь  возможно  оттягивала  суровуюнеобходимость обзавестись  компаньонкой.  Она  обрадовалась,  вспомнив  повозвращении домой о приглашении мистера Фербратера, а  обнаружив,  что  досборов к обеду у нее есть в запасе лишний  часок,  тут  же  отправилась  вшколу,  где  вступила  в  беседу  с  учителем  и  учительницей  по  поводуприобретенного в этот день звонка, и  с  живейшим  участием  выслушала  ихсоображения,   изобилующие   мелкими    подробностями    и    бесконечнымиповторениями, внушая себе, что очень занята полезными делами. На  обратномпути она остановилась потолковать со стариком Буни, который что-то сажал вогороде и, как подобает деревенскому  мудрецу,  принялся  рассуждать,  каксобрать с клочка земли обильный урожай и сколь многое зависит от  почвы  -предмет, изученный им в совершенстве за шесть десятков лет, -  рассыпчатаяочень хороша, но коли почва все  мокнет  да  мокнет  и  под  конец  совсемраскиснет, тогда уж...   Заметив,  что  она  чересчур  разговорилась,  и  опасаясь,  как  бы  неопоздать, Доротея поспешила одеться к обеду и пришла даже несколько  ранеенамеченного срока. В  доме  мистера  Фербратера  не  бывало  скучно,  ибо,уподобившись Уайту из Селборна (*172), священник всегда  мог  порассказатьнечто новенькое о своих бессловесных протеже и питомцах, коих  всей  силоюкрасноречия оберегал от жестокости сельских мальчишек. Совсем недавно  егостараниями две красавицы козы стали любимицами всей деревни и  разгуливалина свободе, подобно священным животным. Вечер прошел в оживленной  беседе,и после чая Доротея обсуждала с мистером Фербратером,  каковы  могут  бытьнравы и обычаи существ, беседующих между собой посредством усиков и,  бытьможет, способных созывать парламент и проводить в нем реформы,  как  вдругвнезапно раздалось какое-то попискивание и  все  присутствующие  удивленнозамолчали.   - Генриетта Ноубл, - сказала миссис Фербратер, заметив, что  ее  сестрарастерянно бродит по  комнате,  заглядывая  под  столы  и  кресла.  -  Чтослучилось?   - Я потеряла  черепаховую  коробочку  для  мятных  лепешек.  Боюсь,  еекуда-то затащил котенок, - ответила миниатюрная старушка, попискивая,  какперепуганный зверек.   -  Вероятно,  это  бесценное  сокровище,  тетушка,  -   сказал   мистерФербратер, надевай очки и окидывая взглядом ковер.   - Мне подарил ее мистер Ладислав, - ответила  мисс  Ноубл.  -  Немецкаякоробочка, очень хорошенькая, но всякий раз, как я ее  уроню,  она  ужаснодалеко закатывается.   - Ну, если это подарок Ладислава, -  многозначительно  произнес  мистерФербратер, встал и отправился на  поиски.  Коробочку  обнаружили  в  концеконцов под шифоньеркой, и мисс Ноубл радостно ее схватила, сказав:   - В прошлый раз она была за каминной решеткой.   - Тут задеты тетушкины  сердечные  дела,  -  сказал  мистер  Фербратер,возвращаясь на место и улыбаясь Доротее.   - Тем людям, которые милы ей, миссис Кейсобон, - с чувством  произнесламать священника, - Генриетта Ноубл предана, как собачка.  Готова  положитьсебе под голову их башмаки  вместо  подушки,  и  сниться  ей  будут  самыесладкие сны.   - Да, если это башмаки мистера Ладислава, - сказала Генриетта Ноубл.   Доротея попыталась улыбнуться. Удивляясь и досадуя, она  заметила,  чтосердце  ее  судорожно  бьется,  а  все  попытки  обрести  прежнюю  живостьбезуспешны.   Испуганная этой переменой, опасаясь еще  как-нибудь  себя  выдать,  онапоспешила встать и с нескрываемым беспокойством тихим голосом произнесла:   - Мне пора идти, я устала сегодня.   Мистер Фербратер, чуткий как всегда, тотчас же поднялся и сказал:   - Да, верно. Все эти разговоры,  которые  вы  вели,  защищая  Лидгейта,исчерпали ваши силы. Напряжение такого рода сказывается  после  того,  какспадет волнение.   Он предложил ей руку и проводил до Лоуик-Мэнора, но Доротея  по  дорогене сказала ни слова и ничего не ответила, даже когда он пожелал ей  добройночи.   Ее мучения достигли предела,  бороться  с  ними  не  хватало  сил.  Онаотпустила Тэнтрип, чуть слышно пробормотав несколько слов, заперла  дверь,повернулась к пустой комнате лицом, обхватила голову руками и простонала:   - О, я его любила!   Прошел час; приступы нестерпимой боли  лишили  ее  способности  думать.Громким шепотом, прерываемым рыданиями, оплакивала  она  утраченную  веру,крохотное зернышко которой, еще в Риме запавшее в ее душу, она взрастила ивзлелеяла; утраченную радость хранить верность и безмолвно даровать любовьчеловеку,  которого  никто,  кроме  нее,  не  оценил,  сладкое  и  смутноепредчувствие  надежды,  что  они  встретятся   когда-нибудь,   словно   неразлучались, и проведенные друг без друга годы станут прошлым.   В этот горький час она повторила то, что из века в век под  милосерднымкровом одиночества делают все  страждущие  от  душевных  мук:  в  боли,  вхолоде, в усталости она искала облегчения от сокрушавшего ее  бестелесноготерзания - спускалась ночь, она лежала на холодном и жестком полу и горькоплакала, как малый ребенок.   Два образа маячили в ее воображении, и сердце  ее  разрывалось  надвое,как сердце матери, которой мнится, будто ее дитя разрублено мечом  (*173),и она прижимает к груди кровоточащую половину детского  тельца,  устремляяполный невыразимого страдания взгляд к той, второй, которую уносит лгунья,никогда не ведавшая мук материнства.   Вот лучезарное  милое  существо,  в  которое  она  так  верила,  они  сполуслова понимали друг друга, их связывало тепло взгляда, улыбки - словнодобрый дух утра, осенило оно мрачный склеп, где она была обречена отжившейжизни. А сейчас, впервые с полной ясностью все осознав, она протягивала  кнему руки, горько плача оттого, что их душевная близость  открылась  ей  вмомент прощания: тайну ее сердца ей открыла безнадежность.   И тут же, чуть вдали, но неизменно с ней, следовал за каждым  ее  шагомУилл Ладислав, несбывшаяся ее надежда, разоблаченная иллюзия... нет, живойчеловек, о котором она даже не сожалела,  кипя  презрением,  негодованием,ревнивой гордостью. Гнев ее не мог легко перегореть,  вспышки  уязвленногосамолюбия не давали пламени погаснуть. Зачем он вторгся в ее жизнь, она  ибез него не была бы пустой и бесцельной. Зачем воскуривал дешевый фимиам ирасточал пустые слова ей, по щедрости души неспособной отплатить ему стольже мелкой монетой? Он сознательно ввел ее в заблуждение, в момент прощаниястремился убедить, что их чувства в равной  степени  нераздельны,  а  ведьсвои он уже растратил наполовину. Зачем он к  ней  приблизился,  если  егоместо среди подонков человечества, у которых она ничего не просит, а  лишьсожалеет о их низости?   Но под конец ее силы иссякли, смолкли  даже  приглушенные  сетования  истоны, она лишь плакала, лежа на холодном полу,  и,  продолжая  беспомощновсхлипывать, так и уснула.   В тусклый и промозглый рассветный час  она  пробудилась,  не  спрашиваясебя с недоумением, где она и что с нею случилось, а  отчетливо  сознавая,что оставлена с глазу на глаз со скорбью. Она встала, закуталась в  теплуюшаль и опустилась в кресло, где не раз сидела прежде, глядя  в  окно;  онабыла достаточно крепка и, невзирая на волнение и холод, не расхворалась, алишь чувствовала некоторую усталость и ломоту в теле. Но  пробудилась  онасовсем другой: внутренний разлад не тяготил ее более, она не старалась ужепобороть свое горе, нет, горе примостилось рядом  с  ней,  она  не  станетгнать его от себя прочь, откроет ему свои мысли. А мысли  так  и  хлынули.Доротее было несвойственно надолго замыкаться в тесной  келье  собственнойбеды и, упиваясь  ею,  думать  о  судьбах  других  людей  лишь  постольку,поскольку они скрестились с ее судьбою.   Она с усердием  принялась  восстанавливать  в  памяти  вчерашнее  утро,перебирая в уме  подробности,  вдумываясь  в  их  смысл.  Разве  она  былаединственной участницей происшествия? Разве  оно  касалось  лишь  ее?  Онапопыталась мысленно связать его с жизнью другой женщины, к которой сама жепришла в надежде сколь возможно разогнать  сгустившиеся  над  нею  тучи  ипринести успокоение в молодую семью. Поддавшись вспышке ревности и  гнева,она с омерзением вышла  из  комнаты,  забыв,  что  явилась  туда  движимаясостраданием. И Уилл, и Розамонда так низко пали в этот миг в  ее  глазах,что  ей  казалось  невозможным  снизойти  когда-нибудь  до  размышлений  оРозамонде. Однако низменное чувство досады, пробуждающее в женщине большуюнетерпимость к сопернице, чем  к  неверному  возлюбленному,  уже  покинулоДоротею, которая со свойственным ей  стремлением  к  справедливости,  едвауспев немного успокоиться, поспешила  взглянуть  на  дело  беспристрастно.Воображение, которое нарисовало ей выпавшие на долю Лидгейта испытания,  инавело на мысль, что в его семейной  жизни,  так  же  как  когда-то  в  еезамужестве, есть скрытые и явные печали,  пробудило  в  ней  сочувствие  ижажду действия - так человеку, узнавшему точно  все  обстоятельства  дела,оно представляется совсем иначе, чем в те времена, когда  он  лишь  строилпредположения.  Ее  собственное  неисцелимое  горе  побуждало  Доротею  неоставаться безучастной.   Быть может,  наступил  важнейший  миг  в  этих  трех  судьбах,  которыепересеклись с ее судьбою и потребовали ее вмешательства. Ей не  надо  былоих искать, они ей посланы, они сами пришли к ней с мольбой. Пусть же в  еедуше воцарится справедливость и направит на верный  путь  ее  колеблющуюсяволю. "Что мне сделать, как мне поступить сейчас, сегодня,  если  я  сумеюпреодолеть свою боль, если я заставлю ее умолкнуть и буду  думать  лишь  отом, как помочь этим троим?"   Много времени прошло, прежде чем Доротея задала  себе  этот  вопрос.  Вкомнате светлело. Она раздвинула занавески  и  посмотрела  на  пролегающуюсреди лугов дорогу, которая начиналась от ворот  усадьбы.  По  дороге  шелмужчина с узлом на плече и женщина с грудным ребенком. На  лугу  двигалиськакие-то фигурки, наверное, пастух с собакой. Жемчужно светилось"  небо  угоризонта, и Доротея ощутила всю  огромность  мира,  в  различных  уголкахкоторого люди пробуждались, чтобы трудиться и терпеть.  Повсюду  трепеталажизнь, шла положенным ей чередом, и, частица этой жизни - она, Доротея,  -не имела права равнодушно поглядывать на нее из своего роскошного  убежищаили отворачиваться, себялюбиво упиваясь своим горем.   Ей  еще  не  было  вполне  ясно,  что  она   предпримет,   но   смутныепредположения  уже  зашевелились  в  ее  сознании,  мало-помалу  становясьотчетливее. Она сняла платье, в складках которого словно затаилась  тяжкаяусталость ночного бдения,  и  занялась  своим  туалетом.  Немного  времениспустя она позвонила Тэнтрип, которая вошла к ней в халате.   - Как, сударыня, вы за всю ночь даже не прилегли? - вскричала  Тэнтрип,бросив взгляд сперва на постель, а затем на  лицо  Доротеи,  щеки  которойдаже после умывания были бледны, а веки - нежно-розовы. - Вы себя  убьете,право слово. Уж кто-кто, а вы бы могли немного передохнуть, это вам всякийскажет.   - Не тревожьтесь, Тэнтрип, - улыбаясь,  ответила  Доротея.  -  Я  спаласегодня, я не больна. Мне бы хотелось поскорее выпить  кофе.  И  принеситемне, пожалуйста, мое  новое  платье.  Новая  шляпка,  вероятно,  мне  тожепонадобится.   - Они уж месяц как готовы, сударыня, и до того приятно будет увидеть навас хоть на два  фунта  стерлингов  поменьше  крепа,  -  сказала  Тэнтрип,наклоняясь, чтобы растопить камин.  -  В  трауре  свой  порядок  есть,  ужповерьте: три оборки на краю подола и простенький кружевной рюш на  шляпке- в этой шляпке с рюшем вы истинный ангел -  вот  и  все,  что  полагаетсяносить на второй год. Во всяком случае, так я считаю, - заключила Тэнтрип,озабоченно заглядывая в камин, - а если кто посватается ко мне, льстя себянадеждой, будто я стану два года подряд уродовать себя  плерезами,  то  онслишком возомнил о себе, вот и все.   - Огонь давно уже  разгорелся,  добрая  моя  Тэн,  -  сказала  Доротея,обращаясь к горничной точно так же, как во времена девичества  в  Лозанне,но очень тихо. - Принесите же мне кофе.   Она задремала в кресле, а Тэнтрип  вышла,  дивясь  непоследовательностисвоей молодой хозяйки: никогда у нее не было такого  скорбного  лица,  каксегодня, именно в тот день, когда она наконец  решилась  перестать  носитьглубокий траур. Где уж Тэнтрип было догадаться о причине.  Выбором  платьяДоротея стремилась показать, что, похоронив надежду на счастье, она отнюдьне отгородилась от жизни,  и  памятуя,  что  всякое  новое  дело  надлежитначинать в новом платье, она цеплялась даже  за  такую  мелочь  в  надеждеукрепить свою решимость. Ибо решимость ей далась нелегко.   Как бы там ни было, в  одиннадцать  часов  она  пешком  приближалась  кМидлмарчу, поставив себе целью  как  можно  более  скромно  и  неназойливоосуществить вторую попытку спасения Розамонды.

81

                                     И в эту ночь, земля, ты вечным дивом                                     У ног моих дышала первозданно.                                     Ты пробудила вновь во мне желанье                                     Тянуться вдаль мечтою неустанной                                     В стремленье к высшему существованью.                                                   Гете, "Фауст", часть II

   Когда Доротея, подойдя к дому, вновь, как и в прошлый раз, заговорила сМартой, Лидгейт только собирался уходить. Он был в одной из ближних комнати, услыхав за полуоткрытой дверью голос Доротеи, вышел ей навстречу.   - Как вы  думаете,  миссис  Лидгейт  сможет  принять  меня  сегодня?  -спросила Доротея, сочтя благоразумным не упоминать о вчерашнем визите.   - Вне всякого сомнения, - ответил Лидгейт. Он заметил, что и с Доротеейпроизошла такая же разительная перемена, как  с  Розамондой,  но  не  сталраздумывать о причине. - Сделайте милость, войдите и подождите в гостиной,а я тем  временем  предупрежу  жену.  Она  плохо  себя  чувствовала  вчеравечером, но нынче ей лучше, и я очень  надеюсь,  что  встреча  с  вами  ееободрит и придаст ей сил.   Было  ясно,  что,  как  она  и  ожидала,  Лидгейт  ничего  не  знал  обобстоятельствах  их  предыдущей   встречи.   Мало   того,   он,   кажется,предполагал, будто их беседа протекала именно так,  как  задумала  гостья.Доротея заготовила записку, где просила Розамонду о встрече, и передала быее со служанкой, не попадись ей возле входа Лидгейт. Сейчас она с тревогойожидала, какой ответ он принесет.   Он проводил ее в гостиную, затем вынул из кармана письмо и  вручил  егоДоротее со словами:   - Я написал его ночью  и  хотел  отвезти  в  Лоуик.  Когда  испытываешьчувство признательности, слишком сильное, чтобы  выразить  его  зауряднымиизъявлениями благодарности, то  лучше  написать,  тогда  хотя  бы  сам  неслышишь, как несоразмерны слова оказанному благодеянию.   Лицо Доротеи просветлело.   - Это я должна быть благодарна, поскольку  выполнена  моя  просьба.  Выведь согласились? - спросила она, внезапно охваченная сомнением.   - Да, сегодня чек послан Булстроду.   Больше он ничего не прибавил и поднялся  наверх  к  Розамонде,  котораялишь недавно завершила свой туалет и сидела в томной позе, раздумывая, чтоделать дальше, так как не привыкла  находиться  в  неподвижности  и,  дажебудучи в печальном настроении,  рассеянно  и  вяло  продолжала  заниматьсярукоделием или расстановкой вещиц на туалетном столике, или еще чем-нибудьв таком же роде. Она выглядела больной, но к ней вернулась прежняя  манерадержаться, и Лидгейт не решился обеспокоить ее вопросами.  Утром  он  лишьрассказал ей о письме Доротеи и вложенном в это письмо чеке, затем сказал:   - Приехал Ладислав. Он заходил вчера вечером, Рози. Надо думать, зайдети сегодня. Вид у него прескверный: подавленный, усталый.   Розамонда ничего на это не ответила.   Сейчас, поднявшись к ней вторично, он мягким голосом сказал:   - Рози, милая, к нам снова пришла  миссис  Кейсобон.  Тебе  ведь  будетприятно с ней повидаться? - Розамонда вздрогнула и покраснела, но  Лидгейтне удивился, помня, в какое  волнение  поверг  ее  вчерашний  разговор,  -благодетельное волнение, как он думал, ибо, казалось,  оно  способствовалоее сближению с мужем.   Розамонда не посмела ответить отказом. Она не посмела сказать даже двухслов о вчерашней встрече с  миссис  Кейсобон.  Зачем  она  явилась  снова?Розамонда этого не знала и боялась строить догадки, так как после жестокойвыходки Уилла Ладислава даже мысль о Доротее была для нее  нестерпима.  Норастерянная, униженная, она не  смогла  ответить,  что  не  желает  видетьмиссис Кейсобон. Она не сказала, что примет гостью, лишь молча  встала,  иЛидгейт со словами: "Я должен сейчас же уйти", - накинул ей на плечи шаль.Тут Розамонда вдруг сказала:   - Вели, пожалуйста, Марте никого не принимать.   Лидгейт согласился, полагая, что правильно истолковал желание жены.  Онпроводил ее до двери гостиной и здесь расстался с ней, подумав  про  себя,что  он  порядком  бестолковый  муж,  если  ему  приходится  прибегать   кпосредничеству посторонней женщины, добиваясь доверия собственной жены.   Розамонда, входя в гостиную, плотно запахнула мягкую шаль, и  столь  жеплотно она запахнула холодной сдержанностью душу. Уж не пришла  ли  к  неймиссис  Кейсобон  говорить  об  Уилле?  Если  так,  это   непозволительнаявольность, и Розамонда с ледяным бесстрастием даст ей отпор. Уилл  слишкомбольно задел ее гордость, и она не чувствовала себя виноватой перед ним  имиссис Кейсобон: нанесенная ей обида - страшнее. Доротея  была  не  толькоженщиной, которую ей "предпочли", она пришла на  помощь  Лидгейту,  спаслаего от беды и этим благодеянием окончательно  вознеслась  над  Розамондой,так что бедняжке, чьи мысли были в полнейшем смятении, чудилось, будто этаженщина явилась к ней в дом,  движимая  недобрым  желанием  утвердиться  всвоем торжестве. Впрочем, не только Розамонда, но  и  любой  другой,  знаялишь внешнюю сторону дела и не подозревая об истинных побуждениях Доротеи,мог бы недоумевать, зачем она пришла.   Словно   очаровательный   призрак    прежней    Розамонды,    грациознозадрапированный в мягкую  белую  шаль,  с  неизменно  кротким  и  невиннымвыражением младенчески нежно очерченных щек и губок,  она  остановилась  втрех  шагах  от   гостьи   и   холодно   ей   поклонилась.   Но   Доротея,непосредственная, как всегда, уже сняла перчатки, приблизилась к Розамондеи протянула ей руку. Розамонде не удалось отвести  в  сторону  взгляд,  неудалось уклониться от рукопожатия Доротеи, которая с материнской нежностьюстиснула ее руку в своей, устремив на Розамонду грустный,  но  открытый  иприветливый взгляд, и у той немедленно мелькнула  мысль,  не  ошиблась  лиона, не судит ли о побуждениях гостьи предвзято? От зорких глаз  Розамондыне укрылось, как изменилось и побледнело за день лицо миссис  Кейсобон,  иее тронуло его кроткое, доброе выражение, твердое и ласковое пожатие руки.Но Доротея переоценила свои силы:  ясность  мысли,  стремительный  ее  бегявились следствием нервного возбуждения - состояния опасного, делавшего еехрупкой, как тончайшее венецианское стекло.  Взглянув  на  Розамонду,  онавнезапно почувствовала, что сердце готово выскочить у нее из груди,  и  немогла произнести ни слова -  все  ее  силы  ушли  на  то,  чтобы  сдержатьрыдания. Ей это  удалось  -  невыплаканные  слезы  лишь  мгновенной  теньюомрачили ее лицо, но Розамонда заметила и это и еще  больше  усомнилась  вправильности своей догадки о том, с каким намерением пришла к  ней  миссисКейсобон.   Так ни словом не обменявшись, они сели в кресла,  которые  оказались  кним ближе остальных, и кресла эти оказались также стоящими  рядом  друг  сдругом, а ведь Розамонда, войдя в комнату и кланяясь,  намеревалась  сестькак можно дальше от миссис Кейсобон.  Но  ее  уже  не  занимало,  как  всепроизойдет, ей одно только хотелось знать:  что  же  случится?  И  Доротеязаговорила с ней совершенно просто, поначалу неуверенно,  затем  голос  ееокреп.   - Я приехала вчера с намерением, которое не полностью осуществила,  вотпочему я снова здесь. Вы не сочтете меня назойливой, узнав, что  я  пришласюда поговорить с вами о той несправедливости, жертвой которой стал мистерЛидгейт? Вы воспрянете духом, -  не  так  ли?  -  если  я  вам  сообщу  обобстоятельствах, о которых сам он не пожелал  рассказать,  именно  потому,что они служат к его чести и полностью его  оправдывают?  Вы  рады  будетеузнать, что у вашего мужа  есть  преданные,  любящие  его  друзья,  и  онипродолжают верить в его благородство? Вы позволите мне все это  рассказатьи не подумаете, что я беру на себя слишком много?   Она говорила горячо, взволнованно; в стремительно хлынувшем потоке словРозамонда не уловила отголосков того,  что  могло  бы,  как  она  боялась,послужить причиной ненависти и раздора между ними. Ее страхи растаяли,  ихзатопил теплый поток великодушных слов. О том, что не давало  до  сих  порпокоя Розамонде, миссис Кейсобон, конечно, помнила, однако  не  собираласьни о чем подобном говорить. Облегчение было так велико, что  никаких  иныхчувств Розамонда в этот миг не испытала. Успокоившись и оживая вновь,  онапроизнесла:   - Я знаю, как добры вы были. Я буду  рада  услышать  все,  что  вы  мнерасскажете о Тертии.   - Позавчера, - сказала Доротея, - когда я пригласила мистера Лидгейта вЛоуик, чтобы  посоветоваться  с  ним  о  делах,  касающихся  больницы,  онрассказал мне все о том, что сделал и что  испытал  в  связи  с  печальнымобстоятельством,  которое  люди  по  неведению  вменяют  ему  в  вину.  Онрассказал все это потому, что я взяла на себя  смелость  спросить  его.  Яверила, что он неспособен на бесчестный  поступок,  и  попросила  все  мнерассказать. Он сознался, что никому еще ничего не рассказывал,  даже  вам,так как ему глубоко противно утверждать: "Я ни в чем не  повинен"  -  ведьутверждать так могут и виновные, эти слова ничего не  доказывают.  Дело  втом, что ни об этом Рафлсе, ни о его секретах ваш муж  никогда  ничего  неслыхал. Когда мистер Булстрод предложил вашему мужу деньги, он решил,  чтотот пришел ему  на  помощь  по  сердечной  доброте,  раскаявшись,  что  неисполнил его просьбу сразу. Мистер Лидгейт думал лишь о том, как  вылечитьбольного. Он не ожидал, что пациент умрет, и исход болезни  его  несколькоозадачил. Но, узнав о его смерти, он подумал и продолжает так же думать  исейчас, что, возможно, в ней никто не повинен. Я  рассказала  это  мистеруФербратеру, мистеру Бруку и сэру Джеймсу Четтему - все  они  верят  вашемумужу. Вас ободрил мой рассказ, не так ли? Он внушил вам мужество?   Розамонда увидела прямо перед собой сияющее оживлением лицо  Доротеи  ислегка  оробела,  подавленная  благородным  самоотверженным  пылом   своейсобеседницы. Она вспыхнула и смущенно произнесла:   - Вы очень добры, благодарю вас.   - Он чувствовал, что поступил неверно, не поделившись всем этим с вами.Но простите его. Он молчал потому, что ваше счастье для него всего дороже.Он знает: ваши жизни - одно целое, и ему всего  больнее  оттого,  что  егонесчастье причиняет боль и вам. Говорить со мною ему было  легче,  я  ведьстороннее лицо. Но когда он все рассказал мне, я спросила,  можно  ли  мневстретиться с вами... я так сочувствовала его и вашей беде. Вот  почему  яприезжала к вам вчера, по той же причине приехала и сегодня. Горе  нелегкоперенести, ведь верно? Разве можно жить, зная,  что  у  кого-то  случилосьгоре, тяжкое горе, а ты даже не пытаешься ему помочь!   Всецело отдавшись охватившему ее чувству, Доротея забыла  обо  всем,  итерзавшие ее страдания напоминали о себе лишь одним:  они  делали  ее  ещеотзывчивее к страданиям Розамонды. Ее голос звучал все с большим и большимволнением, проникая, казалось, до самых глубин души,  словно  полный  мукитихий крик, прозвучавший во мраке. Вновь она  бессознательно  сжала  рукоймаленькую ручку Розамонды.   А та, пронзенная невыносимой болью, судорожно разрыдалась,  совсем  какнакануне, когда, растерянная и оскорбленная, прильнула  к  мужу.  И  вновьпечаль могучею волною захлестнула Доротею - ей подумалось, не является  лиУилл  Ладислав  причиной  смятения  Розамонды?  Она  начинала   опасаться,выдержит ли до  конца,  и  теперь  сама  уже  пыталась  побороть  рыдания.Стараясь овладеть собой, она  внушала  себе,  что,  быть  может,  наступилрешающий момент в жизни трех людей - не в ее жизни; в ее жизни ничего  ужене изменить, зато многое может измениться в этих трех судьбах, связанных сее судьбой отчаянием и опасностью, которые нависли над каждым из них. Бытьможет, она еще успеет уберечь от бесчестия это хрупкое  создание,  котороесидело сейчас рядом с ней, горько плача. Да и повторится  ли  когда-нибудьподобный случай? Им с Розамондой не сидеть  уж  больше  рядом,  так  тесносвязанным волнующим, до глубины души воспоминанием  о  вчерашнем  дне.  Ихособенные отношения дают ей особенную возможность оказать  воздействие  наРозамонду, она чувствовала это, хотя совершенно не догадывалась о том, чтоее собственные чувства известны миссис Лидгейт.   Доротея понимала, что в жизни Розамонды наступил критический момент, ноне представляла себе, сколь неожиданным он для нее  явился,  -  впервые  вжизни  сильное  потрясение  развеяло  созданный  воображением  мирок,  гдеРозамонда  пребывала  до  сих  пор,  в   приятном   сознаний   собственнойнепогрешимости и несовершенства всех остальных. А  когда  эта  женщина,  ккоторой Розамонда приблизилась с ужасом и неприязнью,  уверенная,  что  таревнует и потому ненавидит ее,  вдруг  неожиданно  к  ней  обратилась  такдружелюбно, так открыто, потрясенная Розамонда совсем  растерялась,  и  ейказалось, самая земля уходит из-под ее ног.   Наплакавшись, она успокоилась понемногу, отняла  платочек  от  лица,  иглаза ее - два голубых цветка - беспомощно обратились к Доротее. Что толкураздумывать, как ты себя держишь, после таких рыданий? И Доротея, на  щекекоторой поблескивал след одинокой слезинки,  тоже  напоминала  растеряннуюдевочку. Их более не отгораживала друг от друга гордость.   - Мы говорили о вашем муже, - с некоторой робостью сказала Доротея. - Яне видела его уже много недель, и меня поразила печальная перемена  в  егонаружности.  Он  сказал,  что  выпавшее  ему  испытание  он  переживает  водиночку. Но я считаю, ему легче было бы все выносить,  если  бы  он  смогбыть совершенно откровенным с вами.   - Тертий очень сердится и раздражается, стоит мне сказать хоть слово, -возразила Розамонда, вообразив, что муж пожаловался на нее Доротее.  -  Оннапрасно удивляется, что в разговорах с  ним  я  стараюсь  не  затрагиватьнеприятные темы.   - Он себя винит, что с вами не поговорил, - сказала Доротея. - О вас жесказал только, что деятельность, огорчающая вас, и ему не может  доставитьрадости, что брак наложил на него обязательство во всем сообразовываться свашим желанием. Он потому и отказался от моей просьбы продолжить работу  вбольнице, занимая там прежнюю должность, что это принудило бы его остатьсяв Мидлмарче, а он не хочет делать ничего такого, что вас бы  огорчило.  Сомной он был так откровенен, потому что знал, сколько испытаний  выпало  намою долю из-за болезни мужа,  воспрепятствовавшей  его  планам  и  глубокоудручавшей его. Ваш муж знает, что мне ведомо, как  тяжко  жить,  терзаясьпостоянным опасением причинить боль близкому существу.   Доротея сделала небольшую паузу, заметив, что личико  Розамонды  слегкапросветлело. Но ответа не последовало, и Доротея продолжала;  ее  голос  скаждым словом звучал все более взволнованно и робко.   - Брак - это нечто  совсем  особое.  Есть  даже  что-то  устрашающее  вблизости, которую он приносит. Даже если мы любим кого-то сильнее,  чем...того, с кем мы связаны браком, это чувство бесплодно. - Бедная Доротея такразволновалась, что едва успела спохватиться и неловко  поправилась:  -  Яимею в виду, брак лишает нас возможности найти или дать  счастье  в  любвитакого рода. Я знаю, она может быть огромна,  но  она...  убивает  брак...брак мертв, а остальное исчезает без следа. И тогда муж, если любит  жену,верит ей, а жена не только не пришла ему на помощь,  но  стала  проклятиемего жизни...   Ее голос звучал еле слышно: Доротея ужаснулась, не слишком ли много онана себя взяла, не выступает ли она в роли  обличающей  порок  добродетели?Она была слишком взволнована,  чтобы  заметить  волнение  Розамонды.  Горяжеланием не упрекнуть, а высказать сочувствие, она положила свои  руки  наручки Розамонды и торопливо произнесла:   - Я знаю, знаю, чувство это может быть огромно... сами о том не  ведая,мы поддаемся ему, и так тяжко... просто смерти подобно с ним расстаться...а ведь мы слабы... я так слаба...   Собственное  горе,  помогавшее  ей  спасти  от  горя  другую   женщину,захлестнуло Доротею, подавило ее.  Речь  ее  оборвалась,  ее  прервали  неслезы, - что-то  вдруг  ей  помешало,  она  почувствовала,  что  не  можетпродолжать. Бледное лицо ее стало  мертвенно-бледным,  губы  дрожали,  онаиспуганно сжимала руки Розамонды в своих.   Низвергнувшийся на нее могучий ток чужого чувства подхватил  Розамонду,увлек за собой, и все вокруг казалось новым, страшным, непонятным. Она  незнала,  что  сказать,  но  невольно  приложила  губы   ко   лбу   Доротеи,оказавшемуся очень близко от них, и обе  женщины  на  несколько  мгновенийсудорожно прильнули друг к другу, словно жертвы кораблекрушения.   -  Вы  заблуждаетесь,  -  с  волнением  шепнула  Розамонда,   повинуясьнеизъяснимому стремлению освободиться от  чего-то,  что  угнетало  ее  такневыносимо, словно она была повинна в убийстве.   Женщины отстранились друг от друга, их взгляды встретились.   - Когда вы вошли сюда вчера, все было совсем не так, как вы подумали, -чуть слышным голосом добавила она.   Доротея удивленно слушала, предполагая, что Розамонда хочет  перед  нейоправдаться.   - Он рассказал мне, как он любит другую женщину, чтобы мне стало  ясно,что меня он не полюбит никогда,  -  торопливо  объясняла  Розамонда.  -  Атеперь он, должно быть, возненавидит меня, потому что вы вчера о нем не топодумали. Он говорит: вы будете из-за меня дурного мнения о  нем,  сочтетеего лицемером. Но если так случится, то не из-за меня. Он никогда не любилменя, я знаю, я мало значила в его глазах. Он сказал вчера, что кроме  васдля него не существует женщин, так что  виновата  во  всем  только  я.  Онсказал, что никогда теперь не сможет с вами  объясниться  из-за  меня.  Онсказал, что он навек погиб в ваших глазах. Но теперь я вам все рассказала,и он уже не может меня ни в чем упрекнуть.   Откровенность Розамонды была вызвана воздействием неведомых  ей  преждепобуждений. Свою исповедь она  начала,  покоренная  волнением  Доротеи,  апотом ей стало казаться, что она отражает упреки  Уилла,  которые,  словнокровоточащие раны, терзали ее до сих пор.   Потрясение, которое вызвали эти слова в Доротее,  даже  трудно  назватьрадостью.  В  полном  смятении  чувств  она  продолжала  ощущать  боль  отперенесенных ночью и утром страданий и лишь предугадывала, что  и  радостьждет впереди. Зато  сочувствие,  ничем  не  сдерживаемое  сочувствие,  онаиспытала тотчас же. Ей  уже  не  приходилось  насильственно  внушать  себеучастие к Розамонде, и она с жаром отозвалась на ее последние слова:   - Да, он ни в чем теперь не может вас упрекнуть.   Сердце этой великодушной женщины, склонной слишком высоко ценить добрыепобуждения других, преисполнилось благодарности Розамонде,  исцелившей  ееот страданий, и она не задумалась  о  том,  что  самоотверженность  миссисЛидгейт была лишь откликом на ее собственный порыв.   Они немного помолчали, затем Доротея спросила:   - Вы не сердитесь, что я пришла сегодня?   - Нет, вы были так добры ко мне, - сказала Розамонда. - Я  не  ожидала,что вы будете так добры. Я была очень несчастна. Я и  сейчас  не  чувствуюсебя счастливой. Все так печально.   - Придут и лучшие дни. Вашему мужу воздадут должное. А пока  ему  нужнаваша поддержка. Он горячо вас любит. Самой тяжкой потерей было бы утратитьего любовь... а вы ее не утратили, - сказала Доротея.   Она гнала от себя радостную мысль, которая властно теснила все другие имешала ей заполучить какое-нибудь доказательство того, что Розамонда вновьготова потянуться сердцем к мужу.   - Значит, Тертий меня ни в чем не винит? - спросила Розамонда, уразумевнаконец, что Лидгейт, вероятно, что-то рассказал  миссис  Кейсобон,  правоже, удивительнейшей из женщин. В ее вопросе был, возможно,  слабый  отзвукревности. Улыбка заиграла на лице Доротеи, ответившей:   - Конечно, нет! Как могло вам это прийти  в  голову?  -  Но  тут  дверьотворилась, и вошел Лидгейт.   - Я возвратился, повинуясь врачебному долгу, - сказал он. - Куда  бы  яни шел, мне не давали покоя ваши бледные лица. Миссис  Кейсобон  выгляделаничуть не менее больной, чем ты, Рози. И я подумал, что  только  нерадивыйврач мог оставить вас обеих без помощи. От Коулмена я поспешил  домой.  Выведь пришли пешком, миссис Кейсобон? Небо что-то нахмурилось,  я  полагаю,будет дождь. Вы разрешите послать за вашей каретой?   - О нет! Я превосходно себя чувствую.  Я  непременно  пойду  пешком,  -поднимаясь, с оживлением проговорила  Доротея.  -  Мы  тут  заболтались  смиссис Лидгейт, мне пора идти. Меня всегда осуждали за то, что я  не  знаюмеры, разговорившись.   Она протянула Розамонде руку, и они попрощались, сердечно и  тихо,  безпоцелуев и тому подобных изъявлений нежных  чувств.  Чувства,  только  чтопережитые  этими  женщинами,  были  слишком  серьезны  для   того,   чтобыповерхностно их изъявлять.   Лидгейт проводил Доротею до дверей, и она  ни  словом  не  упомянула  оРозамонде, зато рассказала,  с  какой  радостью  мистер  Фербратер  и  всеостальные убедились в его полной невиновности.   Когда он вернулся к Розамонде, та, утомленно  поникнув,  полулежала  накушетке.   - Ну, Рози, - сказал он, наклонившись к ней и коснувшись  ее  волос,  -что ты думаешь о миссис Кейсобон сейчас, когда узнала ее поближе?   - Я думаю, что она лучше всех людей, - сказала Розамонда, - и  что  онаочень красива. Если ты собираешься так часто  с  ней  беседовать,  ты  ещебольше, чем обычно, будешь недоволен мной!   Лидгейт рассмеялся, услыхав это "так часто".   - Удалось ли ей уменьшить твое недовольство мной?   - Мне кажется, да, - сказала Розамонда и  подняла  на  него  взгляд.  -Какие мрачные у тебя глаза, Тертий... и убери  же  волосы  со  лба.  -  Онподнес к голове  крупную  белую  руку,  благодарный  и  за  этот  проблесквнимания. Бедняжка Розамонда - капризы ее нежного  сердечка  были  жестоконаказаны и возвратились, присмирев, в своенравно покинутый  ими  приют.  Априют был  надежен  как  прежде:  Лидгейт  безропотно  смирился  со  своейневеселой долей. Он сам сделал своей избранницей это  хрупкое  существо  ивзвалил себе на плечи бремя ее жизни. Теперь он должен был брести, сколькодостанет сил, влача это бремя.

82

                                          Все счастье сзади, горе впереди.                                                         Шекспир, "Сонеты"

   Изгнанники, как известно, имеют склонность обольщать себя  надеждой,  иудержать их в ссылке можно лишь насильственными  мерами.  Изгнав  себя  изМидлмарча, Уилл Ладислав не отрезал себе пути к возвращению. Оно  зависелоот его воли, а  та  не  была  непреодолимой  преградой,  ибо  определяласьрасположением его духа, всегда готового подладиться к новому умонастроениюи с учтивыми поклонами и улыбками заскользить  с  ним  в  такт.  С  каждыммесяцем Уиллу все трудней было  ответить,  что  мешает  ему  наведаться  вМидлмарч, просто для того, чтобы узнать что-то о Доротее; и если при  этомему придется случайно с ней встретиться, то нет никаких  причин  стыдитьсятого, что, отказавшись от прежних  намерений,  он  предпринял  эту  вполненевинную поездку. Вместе им никогда не быть,  а  потому  простительно  егожелание ее увидеть, что  же  касается  ее  бдительных  родственников,  какдракон стерегущих ее, их мнение с переменой места и по прошествии  времениказалось Уиллу все менее важным.   А тут возник и  совершенно  независимый  от  Доротеи  повод,  благодарякоторому поездка в  Мидлмарч  представлялась  долгом  человеколюбия.  Уиллпроявил бескорыстный интерес к одному из поселений, которое предполагалосьразбить на  Дальнем  Западе,  и  коль  скоро  для  того,  чтобы  это  былоосновательно сделано,  требовались  денежные  средства,  у  него  возниклаблагая идея пожертвовать для осуществления этого проекта  деньги,  некогдапредложенные ему Булстродом. Эту идею Уилл счел весьма сомнительной и чутьбыло сразу же не отказался от нее, движимый нежеланием  вступать  в  новыепереговоры с банкиром, если бы его не осенило внезапное предположение, чтопоездка в Мидлмарч поможет ему составить  более  здравое  мнение  об  этомвопросе.   С этой целью, как уверил себя Уилл, он отправился в путь. Он  собиралсярассказать о своих сомнениях Лидгейту и испросить его совета, собирался онтакже провести в его доме несколько приятных вечеров, музицируя и дружескипикируясь с прекрасной Розамондой, не обойдя вниманием и  своих  лоуикскихдрузей. Не его вина, если дом  священника  расположен  слишком  близко  отЛоуик-Мэнора. Он не показывался у Фербратеров накануне отъезда, боясь, какбы его не обвинили в том, что он ищет  случайных  встреч  с  Доротеей,  ноголод усмирит кого угодно, а Уилл алкал узреть давно не виденные им  чертыи услышать голос, которого давно уже не слышал. Ему ничто не заменяло их -ни опера, ни жаркие политические споры, ни лестный прием (в разных  глухихуголках) его передовых статей.   Итак, он посетил знакомые края, заранее предвидя все и только опасаясь,что визит  будет  лишен  сюрпризов.  Но  монотонный  провинциальный  мирококазался словно начинен динамитом, взрывами оборачивались даже пикировка имузицирование, и самый первый день визита стал самым роковым в его  жизни.Он чувствовал себя на следующее утро настолько изнуренным и так  страшилсянемедленных  последствий,   что,   увидав   за   завтраком,   как   прибылриверстонский дилижанс, торопливо вышел из дому и купил в нем место, чтобыспастись хотя бы на день от необходимости что-нибудь делать или говорить вМидлмарче. Уилл  Ладислав  оказался  в  запутанном  и  сложном  положении,каковые в нашей жизни случаются гораздо  чаще,  нежели  мы  способны  себевообразить. Лидгейт, человек, к  которому  он  испытывал  самое  искреннееуважение, попал в  беду  и  заслуживал  глубокого  и  пылкого  участия,  анеожиданное обстоятельство, побуждавшее Уилла сторониться дома Лидгейтов идаже совсем там не  показываться,  лишило  его  возможности  проявить  этоучастие. Чувствительный Уилл,  который,  принимая  все  слишком  близко  ксердцу, любое  событие  истолковывал  драматически,  был  удручен,  сделавоткрытие, что Розамонда отвела ему значительное место в своих  грезах,  и,поддавшись  гневу,  казалось,  еще  более   усугубил   неловкость   своегоположения. Он корил себя за жестокость и в то же время  боялся  обнаружитьвсю полноту раскаяния; он должен побывать у нее еще раз, с друзьями так нерасстаются, но как,  однако,  страшно,  что  у  этой  женщины  есть  правопритязать на его участие. Расстилавшаяся перед ним  жизненная  перспективаказалась столь безрадостной и  мрачной,  словно  ему  отрезали  ноги  и  вдальнейшем ему предстоит ходить  на  костылях.  Ночью  он  раздумывал,  некупить ли место не в риверстонском, а в лондонском дилижансе,  а  Лидгейтупослать записку, где он сошлется на непредвиденные обстоятельства, которыепотребовали его немедленного отъезда. Но он не  в  силах  был  уехать  таквнезапно: похоронив  надежду,  которая  не  увядала,  несмотря  на  доводырассудка, лишившись счастья думать о Доротее, он не мог сейчас,  едва  этослучилось, смириться с горем и немедленно пуститься в путь, путь сумрачныйи безысходный.   Итак,  он  не  придумал   ничего   более   решительного,   чем   уехатьриверстонским дилижансом. Он возвратился с тем же дилижансом еще при светедня, твердо решив вечером пойти к Лидгейту. Как мы знаем,  Рубикон  (*174)не был значительной рекой, его значение заключалось  в  других,  невидимыхобстоятельствах. Уиллу тоже предстояло  пересечь  свой  узкий  пограничныйров, и не империя ждала его  на  том  берегу,  а  печальная  необходимостьпокориться чужой воле.   Но нам случается порою даже в повседневной жизни наблюдать спасительноевоздействие  благородной  натуры,  видеть,  как   чей-то   самоотверженныйпоступок чудесным образом влечет за собою спасительный для  многих  исход.Если бы, проведя ночь в мучительных страданиях, Доротея наутро не пошла  кРозамонде, мы, пожалуй, отдали бы должное ее благоразумию, но те трое, ктособрались в этот вечер в половине восьмого под кровом Лидгейта,  прогадалибы вне всякого сомнения.   Розамонда была готова к  посещению  Уилла  и  встретила  его  с  Томнойхолодностью,  которую  Лидгейт  приписал  последствиям  волнения,  по  егомнению, никак не связанного с Уиллом. И когда  она  молча  склонилась  надрукоделием, он простодушно поспешил  косвенным  образом  извиниться  передгостем и попросил ее облокотиться поудобней и отдохнуть. Уилл был  угнетеннеобходимостью кривить душой и делать вид, будто встречается с  Розамондойв первый раз после приезда, в то время как его донимали мысли о  том,  чтоона чувствует после вчерашней сцены, которая  с  отчетливостью  рисоваласьего  мысленному  взору,  напоминая  об  овладевшем  ими  обоими   безумии.Случилось так, что Лидгейту ни разу не пришлось покинуть комнату, но когдаРозамонда разливала чай и Уилл подошел к ней, она  незаметно  положила  наего блюдечко крошечный,  сложенный  квадратик  бумаги.  Он  торопливо  егоспрятал, но, возвратившись в  гостиницу,  не  испытывал  желания  поскорееразвернуть  записку.  Возможно,  то,  что  написала   Розамонда,   сделаетвпечатления этого вечера еще более тягостными. Наконец он все же развернулзаписку и прочитал при свете ночника. Изящным почерком Розамонды там  былонаписано:   "Я  все  рассказала  миссис  Кейсобон.  Теперь  она  знает  правду.   Ярассказала ей все потому, что она пришла ко мне сегодня утром и была оченьдобра. Вам больше не в чем меня упрекнуть. Как видите, я вам не помешала".   Его радость не была безоблачной. Разгоряченное воображение  представилоему объяснение Розамонды с Доротеей, и у него запылали щеки и  уши  -  чтопочувствовала Доротея, когда ее собеседница  затронула  этот  предмет,  неуязвила ли такая вольность ее самолюбие? Не случилось ли непоправимое,  нестал ли он другим в ее глазах, надолго,  навсегда?  С  живостью  вообразивсебе возможные последствия, он чувствовал себя почти столь же  неуверенно,как человек, который спасся после кораблекрушения и вступает в ночной тьмена незнакомый берег. До злополучной вчерашней встречи -  если  не  считатьодного-единственного досадного недоразумения, случившегося давным-давно, втой же самой гостиной и из-за той же Розамонды, -  они  существовали  другдля друга словно в каком-то нездешнем  мире,  где  свет  солнца  падал  навысокие белые лилии, где не  таилось  зло  и  не  бывало  посторонних.  Носейчас... Встретятся ли они в этом мире вновь?

83

                                       Наутро мы друг друга видим вновь.                                       Мы вместе, и нам нечего страшиться.                                       Когда в глазах живет одна любовь.                                       Каморка в целый мир преобразится.                                                                      Донн

   Две ночи крепкого, здорового сна, последовавшие за визитом к Розамонде,оказались столь целительными для Доротеи, что не только от ее усталости неосталось и следа, но она ощутила избыток сил, или, говоря  иначе,  слишкомбольшой прилив энергии, чтобы  сосредоточиться  на  определенном  занятии.Накануне она весь день проходила пешком, несколько раз забрела за  пределыпоместья и дважды побывала в доме священника, но никому на  свете  она  нерешилась бы объяснить, по какой причине столь бесплодно тратит время, и наследующее  утро  пробудилась   недовольная   собой   за   эту   ребяческуюнепоседливость. Нынешний день она проведет совершенно иначе. Какие  у  нееесть дела в деревне? Увы,  никаких!  Все  здоровы,  благоденствуют,  теплоодеты, ни у кого не околела свинья, да к тому же сегодня суббота  -  утромвсе фермерши скоблят полы и каменные плиты у крыльца, и в  школу  заходитьнет никакого смысла. Но у Доротеи накопились другие дела, и она решила всюсвою энергию употребить на самое серьезное из них. Она села  в  библиотекеперед отложенной особо небольшой стопкой книг по политической  экономии  иродственным наукам, из коих надеялась  узнать,  как  лучше  всего  тратитьденьги, чтобы не нанести ущерба ближним или - что одно и то же -  принестиим как можно больше добра. Предмет  серьезный.  Если  ей  удастся  на  немсосредоточиться, он основательно займет ее мысли. К  несчастью,  мысли  ееустремлялись прочь от важного предмета; по истечении часа она  обнаружила,что дважды перечитывает каждую фразу, усердно вникая в очень многое, крометого, что заключалось в тексте. Что ж, ничего не поделаешь.  Не  приказатьли заложить карету и поехать в  Типтон?  Нет,  ей  почему-то  не  хотелосьуезжать сейчас из Лоуика. Но нельзя же быть такой рассеянной, нужно  взятьсебя в руки; она расхаживала по библиотеке, раздумывая,  как  бы  призватьнепослушные мысли  к  порядку.  Пожалуй,  нужно  взяться  за  какую-нибудьпростую работу, требующую лишь усердия. Вот хотя бы география Малой  Азии,мистер Кейсобон не  раз  журил  ее  за  недостаточность  познаний  в  этомпредмете. Она подошла к шкафу с картами и развернула одну из  них;  в  этоутро она могла бы окончательно убедиться, что Пафлагония находится  не  налевантийском побережье, а неведомые и непостижимые халибы  (*175)  обитаютблиз  Понта  Евксинского.  Когда  мысли  чем-то  заняты,  самое  лучшее  -приняться за изучение географической карты, она пестрит названиями, и еслиперечитывать их вновь и вновь, они начинают звучать ритмически. Доротея  сусердием взялась за работу, склонила голову  над  картой  и  негромко,  новнятно произносила вслух названия, которые время от времени четким  ритмомотдавались у нее в ушах. Глубокие переживания, казалось,  не  оставили  наней следа - она до смешного напоминала девочку-школьницу, когда,  повторяяпро себя названия, кивала головой,  сосредоточенно  сжав  губы  и  загибаяпальцы, а иногда прижимала ладони к щекам и  восклицала:  "Ах,  боже  мой,боже!"   Это занятие могло длиться без конца, точь-в-точь как вертится карусель,но дверь внезапно отворилась, и Доротее доложили о приходе мисс Ноубл.   Доротея  радушно  встретила  миниатюрную  старушку,  чья   шляпка   еледостигала  до  ее  плеча,  но,  пожимая  руку  гостьи,  заметила,  что  тапопискивает,  словно  зверек,  как  делала  всегда,   затрудняясь   начатьразговор.   - Садитесь же, - сказала Доротея, подвигая ей кресло. - У  вас  ко  мнеесть дело? Я буду счастлива, если смогу помочь.   - Як вам ненадолго, - ответила мисс Ноубл, сунув руку  в  корзиночку  инервически вцепившись в какую-то лежавшую там вещицу. - Я пришла с другом,он меня ждет на кладбище. - Тут вновь послышалось невнятное  попискивание,и, сама не сознавая что делает, мисс Ноубл вытащила из корзиночки  вещицу,которую сжимала в руке. Это оказалась  черепаховая  коробочка  для  мятныхлепешек, и у Доротеи запылали щеки.   - Мистер Ладислав,  -  робко  продолжала  старушка.  -  Он  боится,  непрогневил ли он вас, и просил меня узнать, позволите ли вы  ему  зайти  нанесколько минут.   Доротея ответила не сразу: ее первой мыслью  было,  что  она  не  можетпринять его здесь, в библиотеке, над которой,  казалось,  с  особой  силойтяготел запрет покойного мужа. Она взглянула на окно. Не выйти ли к  нему?Небо затянули темные тучи, деревья вздрагивали, надвигалась гроза. К  томуже ей просто страшно к нему выйти.   - Миссис Кейсобон, прошу вас,  примите  его,  -  жалобно  сказала  миссНоубл, - ведь иначе мне придется, вернувшись, сказать "нет", а это огорчитего.   - Да, я приму его, - сказала Доротея. - Будьте  добры,  передайте  ему,что я его жду.   Как еще могла она поступить? Ничего  она  не  желала  в  этот  миг  такстрастно, как увидеть Уилла, мысль о том, что сейчас она с ним встретится,затмевала все, и  в  то  же  время  она  трепетала,  охваченная  тревожнымощущением, будто отваживается ради него на непозволительный поступок.   Когда старушка засеменила прочь, спеша  выполнить  возложенную  на  неемиссию, Доротея остановилась  посреди  библиотеки,  уронив  крепко  сжатыеруки, и не сделала  попытки  принять  исполненную  спокойного  достоинствапозу. Менее всего она думала сейчас о том, в  какой  позе  стоит:  все  еемысли были о  том,  что  происходит  в  душе  Уилла,  и  о  несправедливомотношении всех окружающих к нему. Возможно ли, чтобы чувство долга сделалоее жестокой? С самого начала обида за гонимого питала ее  привязанность  кнему, и желание защитить его  стало  еще  сильней  после  всего,  что  онавыстрадала накануне. "Если я его слишком сильно люблю, то  потому,  что  сним  обходились  так  дурно",  -  мысленно  произнесла  она,  обращаясь  квоображаемым слушателям, и тут дверь отворилась и перед ней предстал Уилл.   Она не тронулась с места, и он направился к ней; Доротее никогда еще неприходилось видеть такого робкого и нерешительного выражения на его  лице.Он был так неуверен, что  боялся  неосторожным  словом  или  взглядом  ещебольше увеличить разделявшую их пропасть; Доротея же боялась своих чувств.Она стояла как зачарованная, не шевелясь, не разжимая рук,  и  лишь  глазасмотрели грустно, умоляюще.  Увидев,  что  она  не  протягивает  ему,  какобычно, руки, Уилл остановился  в  нескольких  шагах  и  в  замешательствепробормотал:   - Я так вам благодарен, что вы согласились со мной повидаться.   - Я хотела  повидаться  с  вами,  -  сказала  Доротея.  Иных  слов  онапридумать не сумела. Ей не пришло  в  голову  сесть,  и  это  окончательнообескуражило Уилла, тем не менее он решил договорить  до  конца  все,  чтособирался ей сказать.   - Боюсь,  мое  слишком  поспешное  возвращение  кажется  вам  глупым  иненужным. Что ж, поделом мне,  я  и  впрямь  нетерпелив.  Вам  известна...теперь каждому известна злосчастная история, связанная с моими родителями.Я узнал ее еще до отъезда и собирался непременно рассказать вам... если мыкогда-нибудь встретимся.   Доротея слегка шевельнулась, разжала руки и тотчас же их сложила.   - Но сейчас об этой истории сплетничает вся округа, - продолжал Уилл. -Мне бы хотелось, чтобы вы узнали об обстоятельстве - оно случилось еще  дотого,  как  я  отсюда  отбыл,  -  которое  побудило  меня   ускорить   моевозвращение. По крайней мере, я считал, что это обстоятельство оправдываетмой нынешний приезд. У меня возникла мысль попросить Булстрода  употребитьна общественные нужды некоторую сумму - ту сумму, которую он собирался мнеотдать. Пожалуй, Булстроду делает честь то, что он намеревался  возместитьмне давний ущерб; он предложил мне немалые деньги, стремясь загладить своювину. Впрочем, вам, наверное, известна эта гнусная история?   Уилл  нерешительно  взглянул  на  Доротею,  но   к   нему   мало-помалувозвращалась вызывающая смелость, неизменно овладевавшая  им  каждый  раз,когда речь заходила о его происхождении. Он добавил:   - Вы ведь знаете, как мне все это неприятно.   - Да, да, я знаю, - торопливо подтвердила Доротея.   - Я предпочел отказаться от средств, происходящих из такого  источника.Не сомневаюсь, поступи я иначе, я заслужил бы  ваше  осуждение,  -  сказалУилл. Чего ради он должен об этом умалчивать? Ведь он  открыто  признался,что любит ее, и ей это известно. - Я почувствовал...   Нет, голос его все-таки сорвался, он умолк.   - Я и не ожидала, что вы можете поступить иначе, - сказала  Доротея,  илицо ее прояснилось, поникшая головка слегка приподнялась.   - Я  не  верил,  что,  узнав  об  обстоятельствах  моего  рождения,  выотнеслись ко мне предубежденно, как, несомненно,  сделали  все  другие,  -сказал Уилл, вскинув голову, как бывало  прежде,  и  устремив  на  Доротеюпытливый взгляд.   - Если бы вас постигло еще одно огорчение, то для меня это был  бы  ещеодин повод не отступаться от нашей дружбы, - пылко сказала Доротея. - Меняничто не вынудило бы к вам перемениться, кроме... - волнение  помешало  ейпродолжать. Сделав над собой  огромное  усилие,  она  закончила  дрожащим,тихим голосом: - Кроме мысли, что вы оказались другим...  оказались  хуже,чем я считала.   - Я гораздо хуже, чем вы считаете,  и  оправдываю  ваше  доброе  мнениетолько в одном, - сказал Уилл, не утаивая своих чувств от  Доротеи,  послетого как она обнаружила свои. - Я говорю о своей преданности вам. Когда  ярешил, что вы можете в ней усомниться, мне все стало постыло. Я решил, чтомежду нами все кончено, что мне больше не для чего  стараться  и  осталосьлишь смириться с безрадостным будущим.   - Теперь я в вас не сомневаюсь, - сказала Доротея и протянула ему руку.Ей почему-то стало страшно за Уилла, и ее еще сильнее охватила нежность  кнему.   Он поднес ее руку к губам и чуть не разрыдался. Но так как в это  времяон держал в другой руке перчатки и шляпу, с  него  можно  было  бы  писатьроялиста, свидетельствующего свою верность королеве. И все же  Доротее  небез труда удалось высвободить руку, причем бедняжка смутилась и  торопливоотошла.   - Взгляните, тучи стали совсем черными и деревья так и гнутся на ветру,- сказала она, подходя к окну и  весьма  смутно  сознавая,  что  делает  иговорит.   Уилл последовал за нею и оперся о высокую спинку  кожаного  кресла,  накоторое отважился наконец-то положить перчатки и шляпу, почувствовав,  какего перестала сковывать мучительная неловкость, до этих  пор  ни  разу  неомрачавшая  его  встреч  с  Доротеей.  Признаемся,  он  испытал   огромноеудовольствие, опершись о спинку кресла. Он уже не опасался ее рассердить.   Они стояли молча, глядя не друг на друга, а  на  вечнозеленые  деревья,ветви которых гнулись под ветром, мелькая светлою изнанкой листьев на фонепочерневшего неба. Уилла никогда еще так не радовала надвигающаяся  гроза:ока избавляла  его  от  необходимости  немедленно  уйти.  Ветер  срывал  сдеревьев листья и мелкие ветки, гром грохотал все ближе. С каждой  минутойстановилось темней и  темней,  как  вдруг  вспыхнула  молния,  и  оба  онивздрогнули,  переглянулись  и  тут  же  улыбнулись  друг  другу.   Доротеязаговорила о том, что занимало в этот миг ее мысли:   - Вы были неправы, решив, будто вам не для чего больше стараться.  Дажеутратив самое дорогое, нельзя опускать руки, ведь стараться  можно  и  дляблага других людей. Пусть не мы, зато  кто-то  другой  будет  счастлив.  Яощутила это с особой силой в минуту наибольшей  скорби.  Я  не  могу  себепредставить, как бы я перенесла свое несчастье, если  бы  это  чувство  непришло мне на помощь и не влило в меня новые силы.   - Мое несчастье несравнимо с вашим, - сказал Уилл, -  как  горько  былосознавать, что вы меня презираете.   - Мне было тяжелее... нет ничего горше, как дурно думать... - порывистозаговорила Доротея и замолкла.   Уилл покраснел. Ему казалось, Доротея каждым словом  подтверждает  своюубежденность в том, что их разлука неизбежна. Он помолчал одно мгновение ис жаром произнес:   - Мы, по крайней мере, могли бы себе  позволить  разговаривать  друг  сдругом без обиняков. Я ведь должен уехать... мы должны  расстаться...  такчто вы можете смотреть на меня  как  на  человека,  находящегося  на  краюмогилы.   Он не успел договорить, как ослепительно вспыхнула молния, и  лица  их,казалось, озарил трагичный свет обреченной  любви.  Доротея  отпрянула  отокна, Уилл метнулся следом и сжал ее руку, они застыли, глядя на  грозу  идержась за руки, словно двое детишек, как вдруг раздался  страшный  треск,затем глухой рокот и хлынул дождь. Тогда они опять, все так же держась  заруки, повернулись лицом друг к другу.   - Мне не на что надеяться, - сказал Уилл. - Даже если бы вы любили менятак же сильно, как люблю вас я, даже если бы  я  был  для  вас  всем,  этоничего не изменило бы. Я, вероятие, на всю  жизнь  останусь  бедняком.  Небудем предаваться фантазиям: нас  ожидала  бы  жалкая  участь.  Нет,  бытьвместе нам не суждено. Я, возможно, поступил  неблагородно,  добиваясь  отвас этой встречи. Я хотел уйти без объяснений, но не смог осуществить своенамерение.   - Не огорчайтесь, - ясным нежным голосом сказала Доротея. - Я довольна,что сумею разделить с вами горечь нашей разлуки.   У нее дрожали губы, у него - тоже. Неизвестно - чьи потянулись первыми,но неожиданно их губы слились в трепетном недолгом поцелуе.   Дождь барабанил по  оконным  стеклам,  словно  разгневанный  дух  тьмы;неистовствовал, бесновался ветер; в такие минуты застывают в неподвижностии хлопотливый труженик, и бездельник.   Доротея опустилась на стоявшую в нескольких  шагах  от  них  длинную  инизенькую оттоманку и, сложив руки на коленях,  смотрела  на  бушующую  заокном непогоду. Мгновение спустя рядом с ней сел Уилл и прикрыл ладонью ееруки, которые при первом же его прикосновении  повернулись  ему  навстречуладонями вверх. Так они сидели, не глядя друг  на  друга,  пока  дождь  неначал стихать.  В  голове  обоих  роилось  множество  мыслей,  но  они  невысказывали их вслух.   Когда шум дождя смолк, Доротея  повернулась  к  Уиллу.  Тот  вскрикнул,словно перед ним внезапно  возникло  орудие  пытки,  торопливо  вскочил  исказал:   - Нет, это невозможно!   Вновь подойдя к тому же высокому креслу, он оперся  на  его  спинку  и,казалось, пытался обуздать свой гнев. Она печально на него смотрела.   - Это безжалостно, как смерть... как любое из  бедствий,  насильственноразлучающих людей, - вновь вспыхнул он, - только еще невыносимее  -  из-заничтожных пустяков искалечить всю жизнь.   - Нет... не говорите  так...  ваша  жизнь  не  будет  искалечена,  -  сглубокой нежностью проговорила Доротея.   - Будет, - сердито ответил Уилл. - И не нужно так говорить, это  простожестоко. Вы способны  смириться  с  нашим  несчастьем,  для  меня  же  онозаслонило весь свет. Невеликодушно говорить сейчас со мною так, словно моялюбовь - безделица, которую вам ничего не стоит отбросить. Мы ведь никогдане будем мужем и женой.   - Когда-нибудь... возможно, будем, - дрожащим голосом сказала Доротея.   - Когда же? - с горечью воскликнул Уилл. - Можно ли рассчитывать на то,что  я  когда-то  добьюсь  успеха?  Обеспечить  себе  скромное   безбедноесуществование - предел моих надежд, а добиться большего я сумею лишь в томслучае, если мне улыбнется фортуна или я решусь стать продажным писакой. Вэтом нет ни малейших сомнений. Я не имею права  связывать  свою  судьбу  ссудьбою женщины, даже если  она  не  пожертвует  ради  меня  богатством  идовольством.   Доротея молчала. Чувства, переполнявшие ее сердце, рвались  наружу,  ноона была не в силах произнести ни слова. Спор в  душе  ее  умолк,  и  былоневыносимо тягостно молчать о том, о чем ей  так  хотелось  сказать.  Уиллсердито смотрел в окно. Если бы он смотрел на нее, если бы он не отошел отнее, ей, вероятно, было бы легче. Но  вот,  все  еще  опираясь  на  спинкукресла, он повернулся к Доротее, машинально  протянул  руку  за  шляпой  исердито сказал: - До свидания.   - Ах, я этого не вынесу... у меня разрывается сердце, - сказала Доротеяи встала Ее чувства наконец прорвались и смели все  препоны,  принуждавшиеее молчать... бурно хлынули  слезы:  -  Я  согласна  жить  в  бедности,  яненавижу свое богатство.   В то же мгновенье Уилл был рядом с ней и обнял ее, но она  отстраниласьи нежно отклонила его голову от своей, чтобы  он  не  мешал  ей  говорить.Простодушно глядя на него большими, полными слез  глазами,  она  говорила,всхлипывая как дитя:   - Нам будет вполне достаточно и моего состояния... так  много  денег...целых семьсот фунтов в год... мне ведь так мало нужно...  я  обойдусь  безобновок... и запомню, что сколько стоит.

84

                                         Пусть все твердят, и стар и млад,                                         Что виновата я,                                         Да только тех чернее грех.                                         Кто очернил меня.                                                  "Смуглая девушка" (*176)

   Это было вскоре после того, как палата лордов отклонила билль о реформе(*177), чем объясняется то обстоятельство, что мистер Кэдуолледер, держа вруке  "Таймс",  прохаживался  по  травянистому   откосу   близ   оранжереиФрешит-Холла  и  со  свойственной   завзятому   рыболову   бесстрастностьюрассуждал с сэром Джеймсом Четтемом о будущем страны. Миссис  Кэдуолледер,вдовствующая леди Четтем и  Селия  сидели  в  садовых  креслах,  время  отвремени поднимаясь, дабы взглянуть на Артура, которого возила в  колясочкеняня, причем юный Будда восседал, как и положено этому божеству, под сеньюсвященного зонтика, украшенного шелковой бахромой.   Дамы  тоже  толковали  о  политике,  но  отклонялись  от  темы.  МиссисКэдуолледер полагала, что проект назначения новых пэров сыграл в  событияхне последнюю роль. Ей было доподлинно  известно  от  кузины,  что  Траберипереметнулся на другую сторону по наущению  жены,  которая  давно  учуяла,какие блага им сулит спор о реформе, и готова душу продать дьяволу, толькобы стать рангом выше своей младшей  сестры,  жены  баронета.  Леди  Четтемсочла такое поведение весьма предосудительным и  припомнила,  что  матушкамиссис Трабери - урожденная мисс Уолсингем из Мелспринга. Селия  признала,что называться "леди" приятней, чем "миссис",  и  что  Додо  о  рангах  недумает, лишь бы  ей  позволили  поступать  по-своему.  Миссис  Кэдуолледерполагала, что в титуле не так уж много проку, если в твоих  жилах  нет  никапли благородной крови и это всем известно, а Селия,  оторвав  взгляд  отАртура, сказала:   - Как, однако, было бы славно, если бы он был  виконт!  У  его  милостирежутся зубки! А он был бы виконтом, если бы Джеймс был графом.   - Милая Селия, - сказала вдовствующая  леди  Четтем,  -  титул  Джеймсастоит куда больше, чем все эти  новые  графские  титулы.  Мне  никогда  нехотелось, чтобы его отец назывался иначе, чем сэр Джеймс.   - О, я ведь сказала это только потому, что у Артура  режутся  зубки,  -безмятежно отозвалась Селия. - Но глядите, дядюшка идет.   Она поспешила  навстречу  дяде,  а  сэр  Джеймс  и  мистер  Кэдуолледернаправились к дамам. Селия просунула руку под локоть мистера Брука, и  тотпотрепал ее по пальчикам, довольно меланхолично сказав:   - Так-то, милочка!   Когда они подошли к остальным, все обратили внимание на удрученный  видмистера Брука, но отнесли его за счет политической  ситуации.  После  тогокак он обменялся со всеми рукопожатием, ограничившись лаконичным  "А,  таквы здесь", мистер Кэдуолледер со смехом сказал:   - Не принимайте провал билля так близко  к  сердцу,  Брук,  ведь  средиваших единомышленников вся шушера в стране.   - Провал билля, э? А... - с отсутствующим видом отозвался мистер  Брук.- Отклонили, знаете ли. Э? Палата лордов, однако, несколько зарвалась.  Ихбы следовало осадить. Печальные вести, знаете ли. Я имею в виду, здесь,  унас печальные вести. Но не вините меня, Четтем.   - Что случилось? - спросил  сэр  Джеймс.  -  Неужто  еще  одного  егерязастрелили? Да чего же и ждать, если Ловкачу Бассу все сходит с рук.   - Егерь? Нет.  Давайте  войдем  в  дом,  там  я  вам  все  расскажу,  -проговорил мистер Брук, наклоняя голову в  сторону  Кэдуолледеров  в  знактого, что приглашение относится и к ним. -  А  что  касается  браконьеров,вроде Ловкача Басса, то  знаете  ли,  Четтем,  когда  вы  станете  мировымсудьей, то поймете, что не так уж легко сажать людей за решетку. Строгость- это, разумеется, прекрасно, только  проявлять  ее  гораздо  легче,  есливместо вас все делает кто-то другой. Вы и сами, знаете ли,  мягкосердечны,вы ведь не Дракон и не Джеффрис (*178).   Мистером Бруком, несомненно,  владело  сильное  душевное  беспокойство.Всякий раз, когда ему предстояло сообщить неприятную весть, он,  приступаяк этой миссии, заговаривал то о том, то о сем, словно  мог  таким  образомподсластить горькую пилюлю. Он разглагольствовал о браконьерах, покуда всене сели и миссис Кэдуолледер, наскучив этим вздором, не произнесла:   - Мне смерть как  хочется  услышать  ваши  печальные  вести.  Егеря  незастрелили, это нам уже известно. Так что же наконец произошло?   - Обстоятельство весьма прискорбное,  знаете  ли,  -  отозвался  мистерБрук. - Я рад,  что  здесь  присутствуете  вы  и  ваш  муж.  Это  семейныенеурядицы, но вы поможете нам их перенести, Кэдуолледер. Я должен сообщитьтебе о нем, милочка. - Мистер Брук взглянул на Селию. - Ты ни  за  что  недогадаешься в чем дело,  знаешь  ли.  А  вы,  Четтем,  будете  чрезвычайнораздосадованы, только, видите ли, воспрепятствовать всему этому вы  бы  немогли, точно так же, как и я. Как-то странно все устроено на свете:  вдругслучится что-то, знаете ли, ни с того ни с сего.   - Вероятно, у Додо что-то произошло, - сказала Селия, привыкшая считатьсестру  источником   всех   огорчительных   семейных   происшествий.   Онапристроилась на низенькой скамеечке рядом со стулом мужа.   - Бога ради, да говорите же скорей! - сказал сэр Джеймс.   - Вы же знаете, Четтем, завещание Кейсобона я изменить не могу,  такогорода завещания всегда приносят неприятности.   - Совершенно верно, - поспешно согласился сэр  Джеймс.  -  Но  что  онопринесло?   - Доротея, знаете ли, снова выходит  замуж,  -  сказал  мистер  Брук  икивнул Селии, которая тотчас подняла на мужа встревоженный взгляд и  взялаего за руку.   Сэр Джеймс побелел от гнева, но ничего не сказал.   - Боже  милостивый!  -  вскричала  миссис  Кэдуолледер.  -  Неужели  заЛадислава?   Мистер Брук, кивнув, сказал:  "Да,  за  Ладислава",  -  и  благоразумнопогрузился в молчание.   -  Ты  видишь,  Гемфри!  -  сказала  миссис  Кэдуолледер  и   оживленноповернулась к мужу. - В  следующий  раз  тебе  придется  признать,  что  яобладаю даром предвидения! Впрочем, ты,  вероятно,  снова  заупрямишься  иостанешься слеп, как всегда. Ведь ты считал, что этот джентльмен уехал.   - Он, вероятно, и  впрямь  уезжал,  а  потом  вернулся,  -  невозмутимоответил священник.   - Когда вы об этом узнали? - спросил сэр Джеймс, которому  не  хотелосьслушать все эти пересуды и в то же  время  трудно  было  что-либо  сказатьсамому.   - Вчера, - кротко ответил  мистер  Брук.  -  Я  вчера  ездил  в  Лоуик.Доротея,  знаете  ли,  за  мной  послала.  Все  это  случилось  совершеннонеожиданно - ни он, ни она еще два дня назад даже не помышляли  ни  о  чемподобном... ни о чем подобном, знаете ли. На свете все  странно  устроено.Но Доротея решилась твердо - с ней бесполезно спорить.  Я  ведь  не  сразусогласился, я приводил весьма серьезные  резоны.  Я  исполнил  свой  долг,Четтем. Но она, знаете ли, вправе поступать как ей вздумается.   - Жаль, я не вызвал его в прошлом году на  дуэль  и  не  пристрелил,  -сказал сэр Джеймс, движимый не столько  кровожадностью,  сколько  желаниемизлить обуревавший его гнев.   - Это, право же, было бы так неприятно, Джеймс, - сказала Селия.   -  Успокойтесь,  Четтем,  зачем  так  горячиться,   -   сказал   мистерКэдуолледер, огорченный тем,  что  его  добросердечный  приятель  поддалсянеразумной ярости.   - Не так-то это легко для человека, обладающего хоть  в  какой-то  меречувством собственного достоинства, когда подобная история случается в  егосемье, - ответил сэр  Джеймс,  все  еще  кипя  негодованием.  -  Ведь  этоформенный скандал. Будь  у  вашего  Ладислава  хоть  капля  чести,  он  бынемедленно уехал за границу, а сюда даже носу не показал.  Впрочем,  я  неудивлен. Я ведь сказал, что нужно сделать, уже  на  следующий  день  послепохорон Кейсобона. Но меня не пожелали слушать.   - Вы, знаете ли, требовали невозможного, Четтем, - ответил мистер Брук.- Вы хотели отправить его в колонии. А я вам сказал,  нам  не  удастся  импомыкать: у него есть свои идеи. Он незаурядный  малый...  незаурядный,  яэто всегда говорил.   - Да, - не сдержавшись, отрезал сэр Джеймс. -  Можно  только  пожалеть,что вы с ним так носились. Поэтому-то он и осел в наших краях.  Поэтому-тонам и приходится теперь мириться с тем, что такая  женщина,  как  Доротея,уронила себя, вступая с ним в брак. - Сэру Джеймсу трудно  было  подыскатьслова, и он после каждой фразы делал передышку. - Человек,  с  которым  ейпросто неприлично видеться из-за приписки к завещанию, сделанной ее мужем,человек, из-за которого она вынуждена покинуть свой круг, познать нужду...а у него хватает низости принять такую жертву, человек, всегда  занимавшийпредосудительную  позицию,  человек  сомнительного  происхождения   и,   яубежден,  почти  лишенный  принципов  и  правил.  Таково  мое  мнение,   -решительно заключил сэр Джеймс, отвернулся и закинул ногу на ногу.   - Я ей все это говорил, - виновато сказал мистер  Брук.  -  То  есть  обедности и об утрате общественного положения. Я сказал ей: "Милочка, ты незнаешь, что значит жить на семьсот фунтов в год, не иметь кареты  и  всеготакого и вращаться среди людей, которые даже  не  представляют  себе,  ктоты". Да, я, право же, привел ей самые серьезные резоны.  Но  вы  бы  лучшепобеседовали с ней самой. Ей, видите ли, в тягость  наследство  Кейсобона.Она сама вам все скажет, знаете ли.   - Нет уж, увольте, благодарю, - несколько поостыв, сказал сэр Джеймс. -Я не могу с ней видеться, мне тяжела эта встреча. Не так  легко  перенестиизвестие о том, что такая женщина, как Доротея, поступила дурно,   - Будьте справедливы, Четтем, - вмешался благодушный добряк  священник,недовольный излишней резкостью хозяина дома. - Миссис Кейсобон,  возможно,поступает неблагоразумно: она  отказывается  от  большого  состояния  радисвоего избранника, а мы, мужчины, придерживаемся  слишком  низкого  мнениядруг о друге, чтобы счесть разумным поведение женщины, решившейся на такойпоступок. И все же, я думаю, в строгом смысле слова  вы  не  имеете  праваназывать ее поступок дурным.   - Имею, - ответил  сэр  Джеймс.  -  Я  считаю,  что,  выходя  замуж  заЛадислава, Доротея поступает дурно.   - Мой милый, мы все склонны считать дурными поступки, которые нам не повкусу, - невозмутимо возразил священник.  Как  многие  люди,  отличающиесяпокладистым и ровным характером, он умел  порою  резким  словом  успокоитьтех, кто безудержно поддался гневу. Сэр Джеймс промолчал, покусывая уголокносового платка.   - Нет, Додо затеяла что-то ужасное, - сказала Селия, вступаясь за мужа.- Она ведь утверждала, что не выйдет больше замуж... никогда, ни  за  когона свете.   - Я тоже слышала эти слова, - поддержала Селию леди  Четтем  с  истиннокоролевским величием.   - Да ведь вдовы всегда  утверждают,  что  не  выйдут  больше  замуж,  -сказала  миссис  Кэдуолледер,  -  а  мысленно   делают   одну-единственнуюоговорку. Меня другое удивляет - отчего вы так изумлены? Вы ведь ничего несделали, чтобы  этому  воспрепятствовать.  Если  бы  вы  пригласили  лордаТритона, то он, явившись перед ней во всем своем филантропическом  блеске,быть может, давно бы уже ее отсюда увез. А вообще  все  складывалось  так,чтобы подзадорить ее к такому шагу. И особенно тут постарался  сам  мистерКейсобон. Он поступил гнусно... или господь его на это подвиг, так что  ейволей-неволей захотелось поступить ему наперекор. А ведь так  любая  дряньсойдет за драгоценность - стоит только навесить на нее ярлычок  с  высокойценой.   - Я не знаю, что дурно в вашем представлении,  Кэдуолледер,  -  сказал,поворачиваясь  к  священнику,  сэр  Джеймс,  все  еще  чувствовавший  себянесколько уязвленным. - Но мы не можем  принять  такого  человека  в  своюсемью. Во всяком случае, я говорю о  себе,  -  продолжал  он,  старательноотводя взгляд  от  мистера  Брука.  -  Возможно,  остальным  его  обществопредставляется   столь   приятным,   что    их    не    волнуют    вопросыблагопристойности.   - Да, знаете ли, Четтем, - добродушно отозвался мистер  Брук.  -  Я  немогу отвернуться от Доротеи. В какой-то мере я обязан заменять ей отца.  Ясказал ей: "Милочка, я не могу запретить тебе выйти замуж". Я не сразу далсогласие, сперва я привел очень серьезные резоны. Я ведь, знаете ли,  могудобиться отмены майората. Это и дорого, и хлопотно, однако сделать это  я,знаете ли, могу.   Мистер Брук кивнул сэру Джеймсу, убежденный,  что  своей  речью  он  нетолько продемонстрировал собственную непреклонность,  но  и  способствовалумиротворению разгневанного баронета.  Сам  того  не  ведая,  он  применилвесьма искусный ход. Он коснулся соображений, которых сэр Джеймс стыдился.Дело в том, что его недовольство решением Доротеи  частично  коренилось  впредубежденности,  вполне   извинительной,   и   в   антипатии,   пожалуй,оправданной, которую внушал ему жених, частично  же  в  ревности,  ибо  онревновал Доротею к Ладиславу не менее, чем прежде ревновал ее к Кейсобону.Он был убежден, что этот брак погубит Доротею. Но в сонме всех этих вескихпричин затесалась одна,  в  существовании  которой  он,  будучи  человекомдобрым  и  честным,  не  пожелал  бы  признаться  даже  самому  себе:   неприходилось отрицать, что  Типтон-Грейндж  и  Фрешит,  два  поместья,  такудобно расположенные в пределах общей  окружной  межи,  сулили  заманчивыеперспективы сыну  и  наследнику  сэра  Джеймса.  И  стоило  мистеру  Брукукосвенно  упомянуть  об  этом  соображении,  как  сэра  Джеймса   охватилозамешательство; у него встал комок в горле; он даже  покраснел.  В  первомприступе  гнева  он  был  находчивее,  чем   обычно,   но   миротворческоевыступление мистера Брука не в пример колкому намеку мистера  Кэдуолледеразаставило его прикусить язык.   Селия воспользовалась паузой, наступившей сразу же вслед за упоминаниемо предстоящей свадьбе, и не замедлила  спросить,  впрочем,  так  небрежно,словно речь шла всего лишь о званом обеде:   - Так вы думаете, дядюшка, Додо сразу выйдет замуж?   - Через три недели, знаешь ли, - жалобно отозвался  мистер  Брук.  -  Яничего не мог поделать, Кэдуолледер, - добавил он, повернувшись в  поискахподдержки к священнику, который сказал:   - Я не стал бы из-за этого так волноваться.  Если  ей  хочется  жить  вбедности, ее дело. Ведь никто бы  даже  слова  не  возразил,  если  бы  ейвздумалось  выйти  замуж  за  богатого   молодого   человека.   Приходскиесвященники в начале своего пути тоже редко  бывают  богаты.  Да  вот  хотьЭлинор, - лукаво обратился он к примеру собственной супруги.  -  Ее  роднянегодовала, когда она за меня вышла:  у  меня  было  менее  тысячи  фунтовгодового дохода... неотесанный увалень в грубых башмаках, и достоинств  замной не числилось ни малейших. Все мужчины диву давались, каким образом  явообще мог кому-то понравиться.  Право,  я  просто  обязан  взять  сторонуЛадислава, пока не узнаю о нем чего-нибудь действительно скверного.   - Гемфри, ты занимаешься софистикой и  сам  отлично  понимаешь  это,  -возразила его жена. -  Тебя  послушать,  так  между  людьми  нет  никакогоразличия. Да ведь ты Кэдуолледер! Возможно ли предположить, чтобы я  сталаженой такого изверга, если бы он носил другое имя?   - И притом вы священник, - добавила леди Четтем. - Об Элинор  никто  нескажет, что она совершила мезальянс. А что такое мистер Ладислав, едва  лихоть кому-нибудь известно. Верно, Джеймс?   Сэр Джеймс, обычно весьма почтительный со своей матушкой,  на  сей  разбуркнул себе под нос нечто нечленораздельное. Селия глядела на него  снизувверх, как призадумавшийся котенок.   - Признаемся, какой только бурды не намешано в крови этого Ладислава, -сказала миссис Кэдуолледер. - И кейсобоновская  рыбья  кровь,  и  польскийбунтовщик, то ли скрипач, то ли учитель танцев,  так  ведь?  Затем  старыйжулик...   - Полно, Элинор, - произнес священник, вставая. - Нам пора идти.   - Впрочем, он красив, - сказала миссис Кэдуолледер, тоже  поднимаясь  ижелая  несколько  смягчить  свой  выпад.  -  Словно  сошел  со  старинногопортрета.   - Я иду с вами, - торопливо вскакивая, сказал мистер  Брук.  -  Вы  вседолжны у меня, знаете ли, завтра отобедать. Как ты думаешь, Селия, милочкамоя?   - Ты пойдешь, Джеймс... Да? - спросила Селия, взяв мужа за руку.   - О, разумеется, если вам  угодно,  -  ответил  сэр  Джеймс,  одергиваяжилет, но не в силах придать лицу приветливое выражение. - То есть  в  томслучае, если мы никого там не встретим.   - Нет, нет, нет, - заверил его мистер Брук, прекрасно уловивший  намек.- Доротея, знаете ли, не приедет, пока вы сами ее не навестите.   Когда сэр Джеймс и Селия остались наедине, она спросила:   - Ты не будешь против, если я поеду в Лоуик?   - Как, прямо сейчас? - спросил он с некоторым удивлением.   - Да, это очень важно, - сказала Селия.   - Помни, Селия, я не могу ее видеть, - сказал сэр Джеймс.   - Даже если она откажется от этого брака?   - Есть ли смысл об этом говорить?  Впрочем,  я  иду  в  конюшню.  СкажуБригсу, чтобы тебе подали карету.   Селия полагала, что говорить, возможно, и нет смысла, зато есть  смысл,причем немалый, в том, чтобы поехать в Лоуик и попытаться оказать  влияниена Доротею. В годы девичества она была убеждена,  что  способна  вразумитьсестру сказанным к месту словом - приоткрыть  оконце  и  рассеять  трезвымдневным светом  собственного  здравомыслия  причудливое  мерцание  цветныхфонариков, сквозь мозаику которого рассматривала мир Додо. К тому же Селиякак мать семейства имела все основания давать советы бездетной сестре. Ктоеще способен понять Додо так хорошо, как она, кто любит ее так же нежно?   Доротею она застала в будуаре, и та вспыхнула от  радости,  что  сестраприехала к ней тотчас  же,  едва  узнала  о  предстоящем  замужестве.  Оназаранее представляла себе негодование своих  родных,  даже  несколько  егопреувеличивая, и опасалась, что Селия не пожелает с ней знаться.   - Ах, Киска, как я счастлива тебя видеть! - сказала Доротея  с  веселойулыбкой, кладя руки на плечи Селии. - А я уж думала, ты не захочешь ко мнеприезжать.   - Я не привезла Артура, потому что очень торопилась, - сказала Селия, исестры сели друг против друга на стулья, соприкасаясь коленями.   - Видишь ли, все это очень скверно,  Додо,  -  мягким  грудным  голосомпроговорила Селия, и ее хорошенькое личико не омрачила даже тень досады. -Ты ужасно нас всех огорчила. Да я просто не представляю себе, как все  этобудет, ты ведь не сможешь жить в таких условиях. А твои проекты! Ты хоть оних подумай. Джеймс взял бы на себя все хлопоты, а ты  по-прежнему  всегдаделала бы только то, что тебе нравится.   - Наоборот, душа моя, - сказала Доротея. -  Мне  никогда  не  удавалосьделать то, что мне нравится. Я пока еще не осуществила ни одного из  своихпроектов.   - Потому  что  тебе  всегда  хотелось  невозможного.  Но  ты  задумаешьчто-нибудь осуществимое, и у тебя все получится. И потом,  как  ты  можешьвыйти за мистера Ладислава, если никому из нас даже в голову не приходило,что ты могла бы стать его женой? Джеймс потрясен, с ним ужас что творится.И к тому же это так на тебя не похоже. Мистер Кейсобон еще куда ни шло - стакой возвышенной душой и такой старый, унылый, ученый, а теперь  вдруг  -мистер Ладислав, у которого нет ни поместья, ни вообще  ничего.  Я  думаю,все дело в том,  что  тебе  непременно  нужно  создать  себе  какое-нибудьнеудобство.   Доротея засмеялась.   - Нет, я вовсе не шучу, Додо, - с еще более серьезным видом  продолжалаСелия. - Как ты будешь жить? В каком окружении?  И  мы  никогда  больше  стобой не увидимся... а маленький Артур - ты и не  думаешь  о  нем,  а  мнеказалось, ты к нему так привязана...   На глазах Селин - что случалось нечасто  -  появились  слезы,  ее  губызадрожали.   - Селия, милая, - с ласковой грустью произнесла Доротея. -  Если  мы  стобою никогда не увидимся, то не по моей вине.   - Нет, по твоей, - все с той же жалобной миной возразила Селия. - Развея могу к тебе приехать  или  пригласить  тебя  к  себе,  если  Джеймс  такнегодует? Он считает, что нельзя так  делать,  что  ты  дурно  поступаешь,Додо. Но ты вечно затеваешь что-то несуразное, а я все равно тебя люблю. Игде ты будешь жить - просто ума не приложу. Куда ты поедешь?   - Я поеду в Лондон, - сказала Доротея.   - Да разве ты сможешь всю жизнь прожить  в  городском  доме,  прямо  наулице? И в такой бедности. Я бы делилась с тобой поровну  всеми  нарядами,только как это сделать, если мы никогда не увидимся?   - Спасибо, Киска, - с пылкой нежностью сказала Доротея. - Не тревожься:может быть, Джеймс меня когда-нибудь простит.   - Но куда лучше было бы, если бы ты не выходила замуж, - сказала Селия,вытирая глазки и вновь переходя в наступление. - Все  бы  сразу  стало  насвои места. Да и зачем тебе делать такое, чего от тебя  никто  не  ожидал?Джеймс всегда твердит, что ты рождена быть  королевой,  а  разве  королевамогла бы так поступить? Ты же вечно совершаешь ошибки, Додо,  и  это  твояочередная ошибка. Мистер Ладислав - неподходящая для тебя партия, так  всесчитают. И притом ты сама говорила, что никогда больше не выйдешь замуж.   - Ты совершенно права, Селия, я  могла  бы  быть  разумнее,  -  сказалаДоротея, - и лучше поступила бы, будь я лучше сама. Но поступаю я вот так.Я обещала мистеру Ладиславу выйти за него замуж, и я выйду за него.   В голосе Доротеи прозвучала давно  знакомая  Селии  нотка.  Та  немногопомолчала, и, когда обратилась к сестре, было ясно, что она не  собираетсяей больше прекословить.   - Он очень любит тебя, Додо?   - Мне кажется, да. Я его очень люблю.   - Как это славно, - безмятежно сказала Селия.  -  Только  лучше  бы  тывышла  за  кого-нибудь  вроде  Джеймса  и  жила  в   поместье   где-нибудьнеподалеку, а я бы ездила к тебе в гости.   Доротея улыбнулась, а Селия  погрузилась  в  раздумье.  После  недолгойпаузы она сказала:   - Просто не понимаю, как все это вышло!  -  Селии  до  смерти  хотелосьузнать подробности.   - А это незачем, - сказала Доротея, ущипнув  сестру  за  подбородок.  -Если ты узнаешь, как все вышло, тебе это вовсе не покажется удивительным.   - Но ты мне расскажешь? - спросила Селия и сложила руки,  приготовляясьслушать.   - Нет, милочка, чтобы все узнать, тебе пришлось бы вместе со  мной  всепрочувствовать.

85

                   И тогда присяжные удалились, а  имена  их  были  мистер                Слепец, мистер Порочный, мистер Злолюбец,  мистер  Похоть,                мистер Распутник, мистер Шалый,  мистер  Чванство,  мистер                Недоброжелатель, мистер Жестокость,  мистер  Лжец,  мистер                Светоненавистник,  мистер  Неумолимый,  и  каждый  из  них                решил, что он виновен, и в  один  голос  договорились  они                объявить его виновным перед судьей. И первым сказал мистер                Слепец, их старшина: "Я ясно  вижу,  что  человек  этот  -                еретик".  Затем  сказал  мистер  Порочный:   "Нет   такому                человеку места на земле". "Да, - сказал мистер Злолюбец, -                ибо самый вид его  мне  невыносим".  Затем  сказал  мистер                Похоть: "Я не хочу его терпеть". "И  я,  -  сказал  мистер                Распутник. - Он осуждает то, как я живу".  "Повесить  его!                Повесить!" -  сказал  мистер  Шалый.  "Жалкий  мужлан",  -                сказал мистер Чванство. "Все во мне восстает против него",                - сказал мистер Недоброжелатель. "Он плут  и  негодяй",  -                сказал мистер Лжец. "Его мало повесить", -  сказал  мистер                Жестокость. "Покончить  с  ним,  да  поскорее",  -  сказал                мистер   Светоненавистник.   А   потом    сказал    мистер                Неумолимость: "Если бы мне отдали  весь  белый  свет,  все                равно я не примирился бы с  ним,  а  посему  признаем  его                повинным смерти".                                                          "Путь Паломника"

   В этой созданной  бессмертным  Беньяном  сцене,  когда  дурные  страстивыносят вердикт "виновен", кто жалеет Верного? Весьма  немногим,  даже  некаждому  из  великих  людей,  выпадает  блаженная  участь  сознавать  своюбезупречность перед лицом хулителей, чувствовать уверенность, что осуждаютнас не за пороки, а за одни лишь добродетели.  Сожаления  достойна  участьтого, кто не вправе назвать  себя  мучеником,  хотя  не  сомневается,  чтопобивающие его каменьями люди суть  воплощения  мерзких  страстей;  участьтого, кто знает, что его побивают каменьями не потому, что  он  отстаиваетСправедливость, а потому, что он не тот, за кого себя выдает.   Мысль эта более всего терзала  Булстрода,  занятого  приготовлениями  котъезду из Мидлмарча, чтобы провести остаток дней своих среди чужих людей,людей,  чье   равнодушие   служит   печальным   прибежищем   добровольномуизгнаннику.  Преданность  жены  развеяла  один  из  его  страхов,  но   ончувствовал себя в ее присутствии словно перед судом и, как ни жаждала душаего защиты, не решался на признание. Уверяя себя, будто он  непричастен  ксмерти Рафлса, Булстрод лукавил не только с собою, но, в молитвах своих, ис всеведущим, и в то же время его устрашала перспектива все открыть  жене.Поступки, которые он  мысленно  отмыл  добела,  пустив  в  ход  хитроумныеаргументы и доводы, так что снискать невидимое прощение представлялось емусравнительно легким делом - каким словом назовет их она?  Он  не  вынесет,если жена даже в мыслях своих назовет их убийством.  Ее  сомнения  служилидля него спасительным покровом; пока он знал, что у нее еще нет  основанийвынести ему наитягчайший из приговоров, у него хватало сил  встречаться  сней лицом к лицу. Когда-нибудь позже, на смертном одре,  он,  может  быть,все ей расскажет: держа его руку в сумраке неумолимо надвигающейся на негокончины, жена, возможно, не отпрянет от него.  Возможно  -  но  скрытностьбыла его второй натурой, и страх нового, еще горшего унижения был сильнее,чем стремление исповедаться.   Он окружил ее робкой нежностью, не только  потому,  что  таким  образомстремился смягчить суровость ее приговора, но и потому,  что  его  глубокоудручало  зрелище  ее  страданий.  Она   отослала   дочерей   в   пансион,расположенный на побережье, чтобы, сколь возможно, скрыть от них постигшийих семью позор. Избавленная после их отъезда от мучительной  необходимостиобъяснять им, чем вызвано ее горе,  и  видеть  их  испуганные,  удивленныелица,   она   беспрепятственно   предалась   печали,   которая   ежедневнопрочерчивала в ее волосах все новые белые нити и делала тяжелыми веки.   - Я собираюсь сделать все имущественные распоряжения, Гарриет, - сказалей как-то Булстрод, - скажи мне, чего бы тебе хотелось? Землю я  продаватьне намерен, хочу оставить ее тебе как обеспечение. Если у  тебя  есть  ещекакие-нибудь пожелания, то не скрывай их от меня.   Несколько дней она обдумывала его предложение, затем, придя домой послевизита к брату, обратилась к мужу с такими словами:   - Мне и впрямь хотелось бы что-нибудь сделать для семьи брата,  Никлас,и потом, я думаю, мы обязаны искупить свою  вину  перед  Розамондой  и  еемужем. Уолтер говорит, мистеру Лидгейту придется уехать из города,  а  егопрактика мало чего  стоит,  и  у  них  почти  совсем  нет  средств,  чтобыгде-нибудь обосноваться. По мне, так лучше нам себя в чем-то урезать, лишьбы загладить нашу вину перед родными.   Миссис Булстрод не хотелось объяснять  подробней,  что  означают  слова"загладить вину", она знала - муж и так ее понял. Намек задел его больнее,нежели  она  могла  предположить,   ибо   ей   не   было   известно   однообстоятельство. Мистер Булстрод немного замялся, потом ответил:   - Нам не  удастся  осуществить  твое  желание  таким  образом,  как  тыпредлагаешь, моя дорогая. Мистер  Лидгейт,  собственно  говоря,  отказалсяпринимать от меня впредь какие-либо услуги. Он  возвратил  тысячу  фунтов,которую я ему одолжил. Деньги для этого ему ссудила миссис  Кейсобон.  Вотего письмо.   Письмо поразило миссис Булстрод в самое сердце. Упоминание  о  деньгах,взятых в долг у  миссис  Кейсобон,  как  бы  олицетворяло  решимость  всехокружающих любыми средствами избегать сношений с  ее  мужем.  Она  немногопомолчала, слезы закапали из ее глаз,  задрожал  подбородок.  Больно  быловидеть Булстроду ее постаревшее от горя лицо, еще два  месяца  тому  назадоживленное и цветущее. Печальная эта перемена сделала ее  лицо  под  статьувядшим чертам ее мужа. Он сказал, стремясь утешить ее хоть немного:   - Есть еще одно средство,  Гарриет,  прибегнув  к  которому  я  мог  быподдержать семью твоего брата, если ты захочешь мне в том посодействовать.По-моему, оно окажется выгодным и для тебя, так как земля, которую я  тебепредназначаю, будет вверена надежному управляющему.   Она внимательно на него посмотрела.   - Гарт подумывал когда-то взять на себя управление Стоун-Кортом, с  темчтобы затем передать его твоему племяннику Фреду.  Скот  и  все  имуществоостались бы при ферме, а арендатор выплачивал бы мне не арендную плату,  аопределенную долю  дохода.  Для  молодого  человека  это  весьма  недурноеначало, да к тому же он многому сможет научиться у  Гарта.  Нравится  тебетакое предложение?   - Да, - сказала миссис Булстрод, к которой отчасти вернулась  ее  былаяоживленность. - Бедный Уолтер совсем пал духом. Я постараюсь сделать  все,что в моих силах, чтобы хоть немного помочь ему перед отъездом. Он  всегдабыл мне хорошим братом,   - Тебе придется, Гарриет, самой поговорить об этом с Гартом, -  добавилмистер Булстрод, ибо, как ни неприятно ему было это  упоминать,  он  желалдобиться исполнения задуманного, и не только для того, чтобы утешить жену.- Ты должна ему объяснить, что земля эта принадлежит тебе и вести дела  сомной ему не придется. Стэндиш может  взять  на  себя  роль  посредника.  Яупоминаю об этом потому, что Гарт отказался быть моим управляющим. Я вручутебе условия, им составленные, а ты предложишь ему возобновить соглашение.Я думаю, он согласится, поскольку это предложишь ты и  ради  блага  своегоплемянника.

86

                    Сердце  пропитывается  любовью,  словно   божественной                 солью, которая сохраняет его; отсюда - неразрывная  связь                 тех, кто любит друг друга с самой  зари  своей  жизни,  и                 отсюда же  -  свежесть,  присущая  давней  любви.  Любовь                 обладает  бальзамирующим  свойством.  Филемон  и  Бавкида                 (*179) в прошлом были Дафнисом и Хлоей. В их старости как                 бы отражается сходство утренней и вечерней зари.                                   Виктор Гюго, "Человек, который смеется"

   Миссис Гарт, услышав шаги мужа в  коридоре  перед  вечерним  чаепитием,приоткрыла дверь гостиной и сказала:   - А, вот и ты, Кэлеб. Ты уже обедал? (Мистер  Гарт  выбирал  время  дляеды, сообразуясь прежде всего с "делом".)   - О да, отлично пообедал - холодной бараниной и чем-то еще. Где Мэри?   - Я думаю, в саду, гуляет с Летти.   - Фред еще не приходил?   - Нет. Ты что, опять уходишь, даже не выпьешь чаю?  -  спросила  миссисГарт, увидев, что муж рассеянным жестом надевает только что снятую шляпу.   - Нет, нет, я просто на минутку выйду к Мэри.   Он нашел ее в дальнем конце сада, где густо росла трава и  между  двумявысокими грушами висели качели. На голову  она  повязала  розовый  платок,слегка надвинув его на глаза, чтобы прикрыть их от лучей закатного солнца.Мэри сильно раскачивала качели,  и  Летти  отчаянно  визжала  и  смеялась,взлетая вверх.   Заметив отца, Мэри тотчас же  направилась  ему  навстречу,  сдвинув  назатылок розовый платок и еще издали  невольно  просияв  радостной,  полнойлюбви улыбкой.   - А я искал тебя, Мэри, - сказал мистер Гарт. - Пройдемся немного.   Мэри ничуть не сомневалась, что у отца есть для нее  какие-то  новости:трагический излом бровей и сдержанная нежность, звучавшая  в  его  голосе,служили признаками, которые она научилась  распознавать  еще  с  тех  пор,когда была не старше Летти. Она взяла его под  руку,  и  они  повернули  кореховым деревьям.   - Не так-то весело тебе будет дожидаться, пока ты сможешь выйти  замуж,Мэри, - сказал отец, глядя не на нее, а на конец своей трости.   - Вовсе нет, отец, я не намерена грустить, - со смехом ответила Мэри. -Я не замужем уже больше двадцати четырех лет и вовсе не  печалюсь.  Думаю,теперь мне меньше осталось ждать. -  Затем,  после  небольшой  паузы,  онаспросила уже более серьезным тоном, пытливо заглянув отцу  в  лицо:  -  Тыведь доволен Фредом?   Кэлеб сжал губы и благоразумно отвернулся.   - Нет, правда, отец, в прошлую пятницу ты его сам  хвалил.  Ты  сказал,что он знает толк в лошадях и коровах и что у него хозяйский глаз.   - Я в самом деле так говорил? - не без лукавства спросил Кэлеб.   - Да, я все это записала, поставила дату, anno Domini [год от рождестваХристова (лат.)] и так далее, - сказала Мэри. - Ты же любишь, чтобы записивелись  как  следует.  И  потом  ты  ведь  и  впрямь  не  можешь  на  негопожаловаться, отец, он так почтительно к тебе относится, а уж  характер  унего - лучше не сыщешь.   - Вот-вот, я вижу, ты непременно хочешь мне внушить,  что  он  завиднаяпартия.   - Вовсе нет, отец. Я люблю его совсем не за то, что он завидная партия.   - За что же?   - Ох, да просто потому, что я его всегда любила. Ни на кого  другого  яне буду с таким удовольствием ворчать, а это не последнее дело, когда речьидет о муже.   - Стало быть, ты окончательно решила, Мэри? - спросил Кэлеб, снова ставсерьезным.  -  И  никакие  недавние  обстоятельства   не   вынудили   тебяпередумать? - За этим туманным вопросом скрывалось весьма многое.  -  Ведьлучше поздно, чем никогда. Идти наперекор сердцу не следует - твой муж  отэтого не станет счастливым.   - Мои чувства не изменились, отец, - спокойно  ответила  Мэри.  -  ПокаФред относится ко мне, как прежде, и я буду относиться к нему  так  же.  Ядумаю, ни он, ни я не могли  бы  обойтись  друг  без  друга  или  полюбитького-нибудь другого, с каким бы восхищением к нему ни относились. Это былобы для нас таким потрясением - словно весь мир перевернулся  и  все  словаизменили свое значение. Нам еще долго придется ждать, но  ведь  Фреду  этоизвестно.   Кэлеб снова помолчал, он остановился и, ничего не говоря, тыкал тростьюв поросшую травой дорожку. Затем с душевным волнением произнес:   - У меня есть кое-какие новости. Что  бы  ты  сказала,  если  бы  Фредупредложили переехать в Стоун-Корт и вести там хозяйство?   - Да как же такое возможно, отец? - с удивлением спросила Мэри.   - Он станет управляющим своей тетки, миссис  Булстрод.  Бедная  женщинабыла у меня нынче и слезно просила  меня  согласиться.  Ей  очень  хочетсяпомочь  мальчику,  а  для  него  это,  пожалуй,  заманчивое   предложение.Поднакопив деньжат, он сможет мало-помалу выкупить ферму, а хозяин из негополучится хороший.   - Боже мой, как Фред-то будет рад! Просто не верится.   - Да, но вот в чем тут  загвоздка,  -  сказал  Кэлеб,  многозначительнокачнув  головой.  -  Я  должен  взять  это  на   свои   плечи,   на   своюответственность, за всем приглядывать, а твою мать все это опечалит,  хотяона, наверное, ни словечка не скажет. Так что пусть уж он постарается.   - Тогда, может быть, не нужно, отец? - сразу погрустнев, сказала  Мэри.- Кто станет радоваться удаче, если она достается такой ценой, ведь у тебяи без того забот хватает.   - Нет, что ты, девочка, для меня работа только  удовольствие,  лишь  бытвоя мать не огорчалась. Да к тому ж, если вы с Фредом поженитесь, - голосКэлеба еле заметно дрогнул, - Фред остепенится, станет  бережливым,  а  тыведь у нас умница - вся в мать, а в чем-то на свой женский лад пошла  и  вменя, - ты  сумеешь  держать  его  в  руках.  Он  вот-вот  должен  прийти,поэтому-то я хотел сперва все рассказать тебе. Я думаю, тебе будет приятносообщить ему такие новости. А потом и я с ним потолкую, и мы  обсудим  вселадком.   - Ах, отец, какой ты добрый! - воскликнула Мэри  и  обвила  руками  егошею, а Кэлеб тихо склонил голову, радуясь ласке  дочери.  -  Хотела  бы  язнать, другие девушки тоже считают, что  лучше  их  отцов  нет  никого  насвете?   - Вздор, девочка: муж будет казаться тебе еще лучше.   - Это невозможно, -  возразила  Мэри,  вновь  возвращаясь  к  привычнойшутливости. - Мужья относятся к низшему разряду  людей,  и  за  ними  надострого присматривать.   По дороге к дому их догнала Летти, и когда они  втроем  приблизились  кдверям, Мэри заметила стоявшего у калитки Фреда и пошла ему навстречу.   - Ах, какой на вас изысканный костюм, расточительный молодой человек! -сказала Мэри, обращаясь к Фреду, который в  знак  приветствия  с  шутливойторжественностью приподнял шляпу. - Вы совсем не учитесь бережливости.   - Вы ко мне несправедливы, Мэри, - сказал Фред. - Да взгляните хоть  накрая этих обшлагов! Лишь усердно прибегая к щетке, мне  удается  сохранятьприличный вид. Я  в  неприкосновенности  храню  три  костюма  -  один  длясвадебного торжества.   - Воображаю себе, какой потешный  вид  будет  у  вас  в  этом  костюме,точь-в-точь джентльмен из старинного модного журнала.   - За два года он не выйдет из моды.   - За два года! Будьте благоразумны, Фред, - сказала Мэри, сворачивая  кдорожке. - Не обольщайтесь радужными надеждами.   - А почему бы нет? Уж лучше радужные надежды, чем  уныние.  Если  черездва года мы не сможем пожениться, то тогда и будем огорчаться.   - Я как-то слышала об одном молодом человеке,  которому  очень  сквернопришлось оттого, что он тешил себя радужными надеждами.   - Мэри, если вы собираетесь мне сообщить что-то неутешительное, я этогоне выдержу, я лучше сразу же пойду к мистеру Гарту.  Мне  и  так  скверно.Отец расстроен, в доме все вверх дном. Еще одной дурной вести я не вынесу.   - А как, по-вашему, дурная это весть, если я вам скажу, что  вы  будетежить  в  Стоун-Корте  и  управлять  тамошней  фермой,  являя  собой   чудобережливости и откладывая ежегодно деньги, пока не выкупите, наконец,  всеименье с домом и  обстановкой  и  сделаетесь  светочем  агрикультуры,  каквыражается мистер Бортроп Трамбул, боюсь, довольно тучным и сохранившим  впамяти лишь жалкие обрывки греческого и латыни?   - Вы просто дурачитесь, Мэри? -  спросил  Фред,  тем  не  менее  слегкарозовея.   - Отец мне только что сказал, что все это  вполне  осуществимо,  а  мойотец никогда не дурачится, - сказала Мэри, наконец-то поднимая  взгляд  наФреда, а тот схватил ее за руку и стиснул крепко,  до  боли,  но  Мэри  нестала жаловаться.   - Ах, Мэри, если бы все это получилось, я стал бы  таким  умником,  чтопросто диво, и мы с вами сразу смогли бы пожениться.   - Не так скоро, сэр,  а  вдруг  мне  вздумается  отсрочить  свадьбу  нанесколько лет? Вы за эти годы успеете сойти со стези добродетели,  и  еслимне тем временем понравится кто-то другой, это послужит  оправданием  моейветрености.   - Мэри, бога ради, не надо шутить, - умоляюще произнес Фред. -  Скажитемне серьезно, что все это правда и что вы рады этому, потому что... потомучто любите меня.   - Все это правда, Фред, и я этому рада, потому что... потому что я  васлюблю, - с видом прилежной ученицы повторила Мэри.   Они немного задержались у двери под покатым  навесом  крыльца,  и  Фредсказал почти шепотом:   - Когда мы с вами еще в детстве обручились кольцом от зонтика, Мэри, вытогда...   Глаза Мэри, теперь уже не скрываясь, заискрились радостным  смехом,  нотут, как на беду,  из  дома  выбежал  Бен  в  сопровождении  заливающегосягромким лаем Черныша и, прыгая вокруг них, воскликнул:   - Фред и Мэри! Что же вы так долго не идете? А то  можно,  я  съем  вашпирог?

ФИНАЛ

   Всякий рубеж - это не только конец, но и начало. Кто может, расставаясьс теми, с  кем  долго  пробыл  вместе,  проститься  с  ними  в  начале  ихжизненного пути, не испытывая желания узнать, как  сложится  их  судьба  вдальнейшем? Страница жизни, даже самая типическая, - не  образчик  гладкойткани: надежды  не  всегда  сбываются,  и  самый  энергичный  почин  пороюзавершается ничем; скрытые силы прорываются  наконец,  и  высокие  подвигисовершаются, дабы исправить давнишнюю ошибку.   Брак - предел, которым заключается  такое  множество  повествований,  -является началом долгого пути, так было с Адамом и Евой,  которые  провелимедовый месяц в райском саду, но чей первенец увидел свет  среди  шипов  итерниев пустыни. Брак -  лишь  начало  эпопеи,  в  которой  цепь  событий,развернувшихся у домашнего очага, приводит либо к краху, либо к победе тотсоюз двоих, высшая точка которого - преклонный возраст, а старость - времяжатвы совместных сладостных воспоминаний.   Иные, подобно крестоносцам, снаряжаются в путь во  всеоружии  надежд  иэнтузиазма и терпят поражение, не добравшись  до  цели,  ибо  не  проявилидолжного терпения друг к другу и к миру, окружающему их.   Все, кого заботит судьба Фреда Винси и Мэри Гарт,  рады  будут  узнать,что чета эта избегла такой участи и обрела прочное взаимное счастье.  Фреднеоднократно изумлял соседей то на тот, то на этот лад. Он  прославился  всвоей части графства теоретическими познаниями и практическими успехами  всельском хозяйстве и создал труд "О выращивании кормовых трав и об откормескота", снискавший  немало  похвал  на  собраниях  фермеров.  В  Мидлмарчепроявления  восторга  оказались  сдержаннее,  ибо  большая  часть  жителейсклонялась к мнению, что творение это увидело свет  не  столько  благодарястараниям Фреда, сколько его жены, так как никто не ожидал от Фреда, чтобыон смог что-то написать о репе и о свекле.   Зато, когда Мэри написала  для  своих  сыновей  небольшую  книжицу  подназванием: "Рассказы о великих людях, взятые из Плутарха"  и  книжицу  этунапечатали и издали "Грипп и Кь,  Мидлмарч",  весь  город  приписал  честьсоздания этого произведения Фреду,  поскольку  он  в  свое  время  посещалуниверситет, "где изучали древних", и мог бы стать  священником,  если  бызахотел.   Отсюда явствует, что Мидлмарч провести невозможно и  что  за  сочинениекниг никого не следует хвалить, коль скоро их всегда пишет кто-то другой.   Мало того, Фред не только не сошел со стези добродетели, но и  ни  разуне оступился. Через несколько  лет  после  свадьбы  он  сказал  Мэри,  чтополовиной своего счастья обязан Фербратеру, задавшему ему взбучку как  разв нужный момент. Я не утверждаю, что он  научился  трезво  оценивать  своивозможности и перспективы: урожай  всегда  оказывался  хуже,  а  барыш  отпродажи скота - ниже, чем он предполагал; к тому же  он  не  избавился  отпривычки время от времени в надежде на выгодную  сделку  покупать  лошадь,которая впоследствии оказывалась с пороком. Впрочем, Мэри в таких  случаяхзамечала, что повинна в этом лошадь, а  не  Фред.  Он  сохранил  любовь  кверховой езде, но редко позволял себе хоть денек поохотиться;  и  вот  чтолюбопытно: Фред в этих случаях брал препятствия с такой осмотрительностью,что все над ним смеялись - у каждой калитки ему чудилась  Мэри  с  детьми,под каждым плетнем мерещились их кудрявые головенки.   У них было трое сыновей, Мэри не огорчалась, что у нее  родятся  толькомальчики, и когда Фред выражал сожаление, что у них нет дочки, похожей  наМэри, она со смехом говорила:   - Это было бы слишком тяжким испытанием для твоей матушки!   Миссис Винси,  у  которой  на  склоне  лет  осталось  меньше  основанийкичиться "отлично поставленным домом", черпала немалое утешение в том, чтопо крайней мере двое из сыновей Фреда - настоящие Винси  и  не  похожи  наГартов.  Зато  Мэри  радовалась  в  душе,  что  ее  младшенький,  по  всейвероятности, очень напоминает ее отца в ту пору, когда тот носил  курточкуи обнаруживал поразительную меткость, играя  в  шарики  и  сбивая  камнямиспелые груши.   Бен  и  Летти  Гарт,  ставшие  дядюшкой  и  тетушкой  еще  подростками,бесконечно спорили о том, кого лучше иметь: племянников или племянниц. Бенуверял, что девочкам, конечно, далеко до мальчиков, в противном случае онине ходили бы всю жизнь в юбках -  несомненное  свидетельство  того,  скольскромен предназначенный им удел, на что Летти, любительница апеллировать ккнигам, гневно отвечала, что господь бог одел и Адама  и  Еву  в  звериныешкуры, притом ей вспомнилось, что на востоке  и  мужчины  ходят  в  юбках.Впрочем, последний довод, несколько затмивший блеск предыдущего, ей вообщене следовало приводить, ибо  Бен,  презрительно  сказав:  "Ну  и  дураки",тотчас же обратился к матери с просьбой, чтобы она ответила, кто  лучше  -мальчики или девочки. Миссис Гарт выразила  мнение,  что  и  те  и  другиедостаточно гадкие и непослушные, но мальчики несомненно  сильней,  быстреебегают и умеют более метко попадать в цель. Этим туманным  приговором  Беностался  вполне  доволен,  пропустив   мимо   ушей   все,   что   касалосьнепослушания,  зато  Летти  огорчилась,  ибо  ее  самолюбие  превышало  еефизические силы.   Фред так и не  разбогател  -  этому  воспрепятствовала  его  склонностьпредаваться  оптимизму,  но  постепенно  он  скопил  достаточно   и   сталвладельцем Стоун-Корта, и  когда  наступали  неизбежные  в  жизни  каждогофермера "тяжелые времена", его всегда спасала выучка, пройденная у мистераГарта. Мэри с возрастом приобрела свойственную ее матери дородность, но, вотличие от нее, не заставляла своих сыновей сидеть подолгу над учебниками,так  что  миссис  Гарт  тревожилась,  достаточно  ли  хорошо  они  усвоилиграмматику и географию. Впрочем, в школе они  оказались  в  числе  лучших,возможно, потому, что всем удовольствиям предпочитали  общество  и  беседыматери. Когда в зимние вечера Фред верхом возвращался домой, он с радостьюпредставлял себе пылающий камин в большой гостиной и  жалел  всех  мужчин,которым  не  выпало  счастье  жениться  на  Мэри,  особенно   же   мистераФербратера. "Он был в десять раз  достойнее,  чем  я",  -  признавался  онтеперь великодушно. "Разумеется, - отвечала Мэри, - и по этой причине  емулегче было без меня обойтись. Но ты - даже подумать  страшно,  во  что  тыпревратился бы, - младший священник, который по уши увяз в долгах,  потомучто берет лошадей  в  прокатной  конюшне  и  покупает  батистовые  носовыеплатки!"   Если мы наведем справки, мы, возможно, узнаем, что Фред и Мэри,  как  ипрежде, живут в Стоун-Корте, что ползучие  растения,  оплетающие  красивуюкаменную стену, как и прежде, выплескивают через нее белую пену  цветов  ироняют ее на поле,  где  величавым  рядом  высятся  каштаны,  и  что  двоевлюбленных, которые обручились когда-то кольцом от зонтика и которых  годынаделили безмятежностью и сединой, все так же в солнечные дни видны у тогосамого окна, из которого Мэри Гарт выглядывала когда-то по просьбе СтарогоПитера Фезерстоуна, чтобы посмотреть, не едет ли мистер Лидгейт.   Лидгейт не дожил до седых волос. Он умер всего лишь пятидесяти лет,  неоставив без средств вдову и сирот, ибо  жизнь  его  была  застрахована  насолидную сумму. Он обзавелся отличной практикой и  жил  в  зависимости  отсезона то в Лондоне, то на одном из морских курортов на континенте.  Крометого, он написал  трактат  о  подагре,  болезни,  являющейся  привилегией)богачей.  Множество  платежеспособных  пациентов  уповало  теперь  на  еговрачебное  искусство,  но  он  упорно  называл  себя  неудачником:  он  неосуществил того, что некогда замышлял. Все знакомые считали его счастливыммужем обворожительной супруги, и ничто ни разу не поколебало этого мнения.Розамонда не совершала больше опрометчивых поступков и не компрометироваласебя. Она просто  сохранила  кротость  нрава,  незыблемость  в  суждениях,склонность журить мужа и  способность  при  помощи  разных  уловок  всегданастоять на своем. С годами он  перечил  ей  все  реже  и  реже,  из  чегоРозамонда заключила, что он научился ценить ее мнение; со своей стороны, иона поверила в таланты мужа, когда он сделался богат и  поселил  ее  не  вклетушке на Брайд-стрит, как грозился прежде, а в золоченой,  благоухающейцветами клетке, где и подобало жить такой райской птичке, как  она.  Инымисловами, Лидгейт, как говорится, достиг успеха. Но он умер,  не  дожив  достарости, от дифтерита, и Розамонда некоторое время спустя вышла замуж  запожилого и преуспевающего врача, который стал хорошим отчимом  ее  четыремдетям. Прелестное зрелище являла она собой, сидя в карете  с  дочерьми,  исвое нынешнее благоденствие не раз именовала "воздаянием", за что именно -она не  говорила,  но,  возможно,  имела  в  виду,  что  воздалось  ей  затерпеливость по отношению к Тертию, чей нрав так и не стал безупречным и счьих губ до самых последних  дней  нет-нет  да  и  срывалась  какая-нибудьрезкость,  запоминавшаяся  на  более   продолжительный   срок,   чем   всепоследующие попытки ее загладить. Как-то он назвал ее своим  базиликом,  акогда она спросила, как объяснить эти слова, он ответил, что базилик - эторастение, питательной почвой для которого  служит  мозг  убитых  людей.  УРозамонды на такие выпады всегда был в запасе кроткий,  но  неопровержимыйответ. Зачем же он тогда на ней женился? Ему следовало бы выбрать  в  женымиссис Ладислав, которую он всегда так превозносит и постоянно ставит ей впример. Так что победа, как водится, оставалась за Розамондой. Но  отдадимей справедливость: она  никогда  ни  единым  словом  не  пыталась  умалитьдостоинств  Доротеи,  благоговейно  помня,  с  каким  великодушием  та   вкритическую минуту пришла к ней на помощь.   А Доротея и  не  помышляла,  что  ее  можно  ставить  в  пример  другимженщинам, - ведь она чувствовала себя в  силах  найти  своим  способностямболее достойное применение, если бы только знала - какое, и сама  была  быболее достойной. И все же она не раскаивалась в  том,  что  отказалась  отбогатства и положения в свете из-за Уилла Ладислава, а если бы раскаялась,тот был бы сломлен горем и стыдом. Их взаимная любовь была столь  сильной,что никакие посторонние  соображения  не  могли  ее  омрачить.  Жизнь,  ненаполненная глубоким душевным  волнением,  для  Доротеи  была  невозможна,теперь же ее жизнь протекала в постоянных благодетельных хлопотах, которыепришли к ней сами, без  тревожных  поисков  и  сомнений.  Уилл  с  головойпогрузился   в    общественную    деятельность,    охваченный    юношескимвоодушевлением той поры, когда, не в пример нашим  прозаическим  временам,затевая каждую реформу, от нее немедленно ожидали  добрых  плодов,  и  былизбран наконец в парламент  от  округа,  который  оплачивал  его  расходы.Доротея же только о том и мечтала, чтобы муж ее был в  самой  гуще  борьбыпротив всяческих несправедливостей, коль скоро таковые существуют,  а  онасама служила бы ему в этой борьбе опорой. Многие знавшие ее сожалели,  чтостоль  исключительная  личность  целиком  подчинила  себя  жизни   другогочеловека и известна лишь немногим - просто как жена и мать.  Но  никто  небрался объяснить, какое именно дело, соразмерное ее дарованиям,  следовалобы  избрать  Доротее,  даже  сэр  Джеймс  Четтем,   ограничившийся   чистонегативным утверждением, что ей  не  следовало  выходить  замуж  за  УиллаЛадислава.   Впрочем, невзирая на такое его суждение,  семейный  раскол  продолжалсянедолго и прекратился при обстоятельствах,  весьма  характерных  для  всехпричастных к делу лиц. Мистер Брук не смог отказать  себе  в  удовольствиипереписываться с Уиллом и Доротеей,  и  однажды  его  перо,  вдохновленноеперспективой муниципальной реформы, до того  разгулялось,  что  настрочилосамо  собой  приглашение  погостить  в  Типтон-Грейндже,  каковое,  будучизапечатленным на бумаге, уже не подлежало отмене, ибо для этого  следовалобы полностью уничтожить все  письмо  -  весьма  ценное,  -  а  об  этом  ипомыслить было невозможно. В течение тех месяцев, пока шла  вышеупомянутаяпереписка, мистер Брук в беседах с сэром Джеймсом Четтемом  то  и  дело  -либо намеком, либо без обиняков - давал ему понять, что  не  отказался  отнамерения уничтожить майорат. И в тот день, когда пресловутое  приглашениедерзко сорвалось с его пера,  он  отправился  во  Фрешит  именно  с  цельюсообщить,  что  он  считает  решительно  необходимым  отважиться  на   этуэнергическую меру, дабы владения Бруков не достались  наследнику,  в  чьихжилах течет неблагородная кровь.   Но во  Фрешит-Холле  в  то  утро  произошли  волнующие  события.  Селияполучила некое письмо и безмолвно Плакала, его читая; когда сэр Джеймс, непривыкший видеть жену в слезах, встревоженно  спросил,  в  чем  дело,  онаразразилась такими стенаниями, каких он прежде от нее не слыхивал.   - У Доротеи родился сын. А ты мне не  позволишь  к  ней  поехать.  А  яуверена, она хочет со мной  повидаться.  И  конечно,  она  не  знает,  какуправляться с малюткой... еще глупостей каких  наделает.  И  ей  было  такплохо - думали, она не выживет. Все это так ужасно! Ты себе представляешь,если бы, когда родился наш Артур, Доротею бы ко мне не  пустили!  Ах,  какможно быть таким недобрым, Джеймс!   - Бог  с  тобой,  Селия!  -  воскликнул  сэр  Джеймс,  растроганный  дочрезвычайности. - Скажи мне, чего тебе хочется, милая?  Я  все  сделаю.  Язавтра же отвезу тебя в Лондон, если ты этого хочешь.   Селия этого хотела.   Вскоре вслед за тем приехал мистер Брук и, встретив в  парке  баронета,вступил с ним в беседу, ничего не зная о  полученных  известиях,  которымисэр Джеймс не счел необходимым с ним немедленно поделиться. Но когда гостьопять заговорил о майорате, сэр Джеймс сказал:   - Любезный сэр, не собираюсь навязывать  вам  свое  мнение,  однако  навашем месте я не стал бы ничего менять. Пусть все останется как есть.   Мистер Брук был совершенно потрясен и поначалу  даже  не  почувствовал,сколь утешительным является сознание, что от  него  не  требуется  никакихдействий.   Итак, сэру Джеймсу пришлось помириться с Доротеей и ее новым мужем, ибок этому склонялось сердце Селии. Если жены любят  друг  друга,  мужьям  неостается ничего иного, как подавить взаимную неприязнь. Сэр Джеймс, как  ипрежде, недолюбливал Ладислава, а Уилл предпочитал  не  беседовать  с  нимнаедине - они проявляли обоюдную терпимость, но чувствовали  себя  друг  сдругом легко лишь в присутствии Доротеи и Селии.   Как-то само собой получилось, что мистер и миссис Ладислав  каждый  годне менее двух раз совершали поездку  в  Типтон-Грейндж,  и  разраставшаясямало-помалу поросль юных Четтемов так ликовала  при  появлении  еще  двоихучастников  их  игр,  и  фрешитские  кузены  так  наслаждались   обществомтиптонских,  словно  кровь  последних  не  была  замутнена   сомнительнымипримесями.   Мистер Брук дожил до глубокой старости, и его  имение  унаследовал  сынДоротеи, который мог бы представлять в парламенте Мидлмарч, но  отказался,решив, что, не связывая себя таким образом, он приобретет больше  прав  нанезависимость мнений.   Сэр Джеймс до конца своих дней считал второй брак Доротеи ошибкой; да ине он  один  -  в  Мидлмарче  было  принято  так  считать  и  рассказыватьпредставителям молодого поколения, как Доротея, будучи девицей  редкостныхдостоинств,  сперва  вышла  замуж  за  хворого  священника,  по   возрастугодившегося ей в отцы, а через год с небольшим после его смерти отказаласьот имения, чтобы приобрести такой ценою право выйти замуж за  его  кузена,годившегося ему по возрасту в сыновья, не имевшего ни гроша за душой  и  ктому же неблагородного происхождения. Те, кто не был  знаком  с  Доротеей,выслушав все это, обычно приходили к заключению,  что  если  бы  она  была"хорошей женщиной", то не стала бы  выходить  замуж  ни  за  того,  ни  задругого.   И в самом деле, оба эти столь важные в ее жизни  поступка  не  блисталиблагоразумием. Но только так сумело выразить свой протест благородное юноесердце, возмущенное несовершенством окружающей среды, а в таких  коллизияхвеликие  чувства  нередко  оборачиваются  ошибками,  а  великая   вера   -заблуждениями. Ибо даже самые сильные натуры в  огромной  мере  подверженывлиянию того, что соприкасается с ними извне. Тереза нашего  времени  едвали сумела бы осуществить преобразование монашеского ордена, точно так  же,как новая  Антигона  не  имела  бы  возможности  свершить  свой  подвиг  ипожертвовать жизнью, дабы предать земле тело убитого брата, -  отныне  уженельзя излить душевный пыл героическими подвигами такого рода Но мы,  людинезначительные, своими повседневными речами и поступками  формируем  жизнимногих Доротей, и судьба той Доротеи, чью историю мы  рассказали,  еще  несамая прискорбная из всех.   Ее восприимчивая ко всему высокому натура не раз проявлялась в  высокихпорывах, хотя многие их  не  заметили.  В  своей  душевной  щедрости  она,подобно той реке, чью мощь  сломил  Кир  (*180),  растеклась  на  ручейки,названия которых не прогремели по свету. Но ее  воздействие  на  тех,  ктонаходился рядом с ней, - огромно, ибо благоденствие нашего мира зависит нетолько от исторических, но и от житейских деяний; и если ваши и  мои  делаобстоят не так скверно, как могли бы, мы во  многом  обязаны  этим  людям,которые жили рядом с нами, незаметно и честно,  и  покоятся  в  безвестныхмогилах.