«Мидлмарч» Джордж Элиот. Главы 70-79

70

Из-за деяний собственных, поверь, Мы стали тем, чем стали мы теперь.

Едва Лидгейт покинул Стоун-Корт, Булстрод обследовал карманы Рафлса,где рассчитывал найти улики в виде гостиничных счетов, полученных вразличных городах и деревнях, если гость солгал, утверждая, будто приехалпрямо из Ливерпуля. Бумажник Рафлса был битком набит счетами, но, начинаяс рождества, все они были написаны в Ливерпуле, кроме одного, помеченногонынешним числом. Счет этот, найденный в заднем кармане, был скомкан вместес объявлением о конной ярмарке в Билкли, городке, расположенном милях всорока от Мидлмарча. Судя по счету, Рафлс прожил в местной гостинице тридня и не скупился на расходы, а поскольку при Рафлсе не имелось багажа, онскорее всего оставил свой чемодан в гостинице в счет долга, чтобысэкономить деньги на проезд; к тому же и кошелек его оказался пустым, а вкарманах сыскалось лишь два шестипенсовика и несколько пенни. Булстрод немного успокоился, убедившись, что Рафлс после памятногорождественского визита и впрямь держался на почтительном расстоянии отМидлмарча. В том, чтобы пересказывать старинные сплетни о мидлмарчскомбанкире людям, которые о нем и слыхом не слыхали, Рафлсу не было ниудовольствия, ни чести. Впрочем, беды не будет, даже если он ихпересказал. Самое главное - не выпускать его из поля зрения до тех пор,пока остается опасность, что в новом приступе безумия он еще раз вздумаетповторить историю, рассказанную Кэлебу Гарту; Булстрод особенно опасался,как бы этот приступ не случился при Лидгейте. Сославшись на бессонницу ина тревогу за больного, он провел у его постели всю ночь, а экономке велелспать не раздеваясь, чтобы быть готовой, когда он ее позовет. Ондобросовестно выполнял распоряжения врача, хотя Рафлс то и дело требовалконьяку, заявляя, что он проваливается, что под ним проваливается земля.Больной не спал всю ночь и очень беспокойно вел себя, но оставался робкими послушным. После того как ему принесли прописанную Лидгейтом еду, ккоторой он не прикоснулся, и отказались принести напиток, которого онтребовал, он с ужасом воззрился на Булстрода и стал молить его негневаться, не обрекать его на голодную смерть и страшными клятвами клялся,что не сказал никому ни слова. По мнению Булстрода, даже это утверждениенезачем было слушать Лидгейту; еще более опасная перемена в состояниибольного случилась на рассвете когда Рафлс, внезапно вообразив, будтодоктор уже здесь начал жаловаться ему на Булстрода, который хочет уморитьего голодной смертью за то, что он проговорился, в то время как он, Рафлс,никому не сказал ни слова. Булстроду пришли сейчас на помощь его прирожденная целеустремленность ивластность. Этот хрупкий на вид человек, взволнованный и потрясенный неменее Рафлса обрел в критических обстоятельствах силы и в течение ночи иутра, каждым движением и самим обликом своим напоминая лишенный жизненноготепла одушевленный труп, напряженно обдумывал, чего ему следуетостерегаться и каким образом обрести безопасность. Несмотря на молитвыкоторые он возносил, несмотря на мысленные соболезнования жалкому,нераскаянному грешнику и мысленную же готовность претерпеть наказаниесвыше, но не пожелать зла ближнему - несмотря на все эти попыткипретворить слова в умонастроение, в его воображении все настойчивее и ярчевырисовывался желанный исход событий. И желание, обретя форму, казалосьизвинительным. Он не мог не думать о смерти Рафлса, а в ней не мог невидеть своего избавления. Что особенного случится, если это жалкоесоздание перестанет существовать? Рафлс не раскаялся. Но ведь сидящие втюрьмах преступники тоже не каются, тем не менее закон выносит имприговор. Если провидение вынесло Рафлсу смертный приговор, то никакогогреха нет в том, чтобы считать его смерть желанным исходом... надо толькосамому не ускорять его, добросовестно выполнять все врачебные предписания.Но даже и в этом возможен просчет - сделанные человеком предписания бываютиногда ошибочными. Лидгейт говорил, какое-то лечение ускоряет смерть... неслучится ли того же с его собственной методой? Хотя, разумеется, самоеглавное - руководствоваться добрыми намерениями. И Булстрод решил не подменять намерение желанием. Его намерение,мысленно заявил он, состоит в том, чтобы повиноваться предписаниям. Отчегоон усомнился в их целесообразности? Это пустилось на обычные свои уловкижелание, всегда готовое использовать себе на благо скептицизм,неуверенность в результатах, любую неясность, которую можно истолковатькак беззаконие. Несмотря на все это, он выполнял предписания. Ему невольно то и дело вспоминался Лидгейт, и состоявшийся у нихнакануне утром разговор вызвал теперь у банкира чувства, каких и в поминене было во время разговора. Тогда его мало тревожили огорчение Лидгейтаиз-за перемен, готовящихся в больнице, а также его обида на вполнеоправданный, по мнению Булстрода, отказ в неуместной просьбе. Оживляя впамяти этот разговор, он испугался, не нажил ли себе в Лидгейте врага, иему захотелось его смягчить, а точнее, оказать обязывающую к благодарностиуслугу. Он пожалел, что сразу же не согласился дать доктору в долг этупоказавшуюся ему непомерной сумму. Ибо если, слушая бред Рафлса, докторзаподозрит что-нибудь неладное или даже узнает наверное, Булстродчувствовал бы себя спокойней, зная, что тот многим ему обязан. Носожаление, быть может, пришло слишком поздно. Странная, достойная жалости борьба происходила в душе этого несчастногочеловека, долгие годы мечтавшего быть лучше, нежели он есть, усмирившегосвои себялюбивые страсти и облекшего их в строгие одежды, так что онисопутствовали ему, словно благочестивый хор, до нынешнего дня, когда,объятые ужасом, прекратили петь псалмы и жалобно возопили о помощи. Лидгейт приехал только после полудня - он объяснил, что его задержали.Булстрод заметил, что доктор очень расстроен. Впрочем, Лидгейт тотчасзанялся больным и стал подробно расспрашивать обо всем происходившем в егоотсутствие. В состоянии Рафлса заметно было ухудшение, он почти неприкасался к еде, ни единой минуты не спал, был беспокоен, бредил, но покане буйствовал. Вопреки опасениям Булстрода, он не обратил внимания надоктора и бормотал себе под нос нечто несвязное. - Как вы его находите? - спросил Булстрод, оставшись с докторомнаедине. - Ему хуже. - Сегодня вы меньше, чем вчера, надеетесь на благоприятный исход? - Нет, я все же думаю, что он может выкарабкаться. Вы сами будетеухаживать за ним? - спросил Лидгейт, вскинув взгляд на Булстрода и смутивего этим внезапным вопросом, который, впрочем, задал вовсе не потому, чтозаподозрил неладное. - Я полагаю, да, - ответил Булстрод, тщательно взвешивая каждое слово.- Миссис Булстрод уведомлена о причинах, которые задерживают меня здесь. Вто же время миссис Эйбл с мужем недостаточно опытны, так что я не Могуполностью на них положиться. Кроме того, я не считаю себя вправе возлагатьна этих людей подобную ответственность. Вы, я думаю, захотите дать мненовые распоряжения. Самым главным из новых распоряжений оказалось предписание даватьбольному весьма умеренные дозы опия, если бессонница продлится ещенесколько часов. Опий доктор предусмотрительно привез с собой и подробнорассказал, какой величины должны быть дозы и после скольких приемовлечение следует прервать. Он особенно подчеркнул, что давать опий безперерыва опасно, и повторил свой запрет насчет алкоголя. - Насколько я могу судить, - заключил он, - главную угрозу для больногопредставляют возбуждающие средства. Он может выжить, даже находясь наголодной диете. У него еще немало сил. - По-моему, вы сами нездоровы, мистер Лидгейт. Я весьма редко...вернее, в первый раз вижу вас в подобном состоянии, - сказал Булстрод,выказывая не свойственную ему еще совсем недавно заботливость по отношениюк доктору и столь же мало ему свойственное равнодушие к собственномуздоровью. - Боюсь, вас что-то встревожило. - Да, - сухо отозвался Лидгейт, взяв шляпу и собираясь уходить. - Боюсь, у вас возникли новые неприятности, - продолжал допытыватьсяБулстрод. - Садитесь же, прошу. - Нет, благодарствуйте, - надменно отказался Лидгейт. - В нашемвчерашнем разговоре я упомянул о состоянии моих дел. Добавить нечего,кроме того, что на мое имущество уже наложен арест. Этого более чемдостаточно. Всего хорошего. - Погодите, мистер Лидгейт, погодите, - сказал Булстрод. - Я обдумалнаш вчерашний разговор. Моим первым чувством было удивление, и янедостаточно серьезно отнесся к вашим словам. Миссис Булстрод озабоченасудьбой племянницы, да и меня самого огорчит столь прискорбная перемена вваших обстоятельствах. Ко мне многие обращаются с просьбами, но, поздравом размышлении, я счел более предпочтительным решиться на небольшуюденежную жертву, нежели оставить вас без помощи. Вы, помнится, говорили -тысячи фунтов достаточно, чтобы освободить вас от обязательств и датьвозможность обрести твердую почву? - Да, - ответил Лидгейт, сразу воспрянув духом. - Из такой суммы ясмогу выплатить все долги, и кое-что останется на прожитие. Мы урежемрасходы. А там, глядишь, мало-помалу разрастется практика. - Благоволите подождать минутку, мистер Лидгейт, я выпишу чек на всюнеобходимую вам сумму. В таких случаях помощь действенна только тогда,когда просьба удовлетворяется полностью. Пока Булстрод выписывал чек, Лидгейт, повернувшись и окну, думал одоме, о том, как неожиданно пришло к нему спасение и возродило рухнувшиебыло надежды. - Вы мне напишете взамен расписку, мистер Лидгейт, - сказал банкир,подходя к нему с чеком. - А со временем, надеюсь, дела ваши поправятся, ивы сумеете постепенно выплатить долг. Меня же радует одно сознание, что яосвободил вас от дальнейших трудностей. - Глубоко вам признателен, - сказал Лидгейт. - Вы вернули мневозможность работать с удовлетворением и даже мечтать. Внезапное решение Булстрода показалось ему вполне естественным: банкирнеоднократно бывал щедр. Но когда он пустил лошаденку рысью, чтобыпоскорее вернуться домой, сообщить добрые вести Розамонде, взять в банкеденьги и вручить поверенному Дувра, в его сознании зловещей темнокрылойптицей промелькнула мысль о том, как сильно сам он переменился запоследние месяцы, если так ликует, одалживаясь у Булстрода, если такрадуется деньгам, полученным для себя, а не на нужды больницы. Банкир чувствовал, что облегчил свое положение, а между тем на душе унего не становится легче. Стараясь заручиться расположением Лидгейта, онне задумывался над тем, руководствовался ли он добрыми, или дурнымипобуждениями, но дурные побуждения таились в нем, отравляли его кровь.Человек дает клятву, но не отрезает себе путь к ее нарушению. Значит лиэто, что он сознательно решил ее нарушить? Вовсе нет. Но смутное желание,побуждающее его к нарушению клятвы, зреет в нем, завладевает егосознанием, и его воля цепенеет в тот самый миг, когда он твердит себе, чтоклятву необходимо исполнить. Еще несколько дней - и Рафлс выздоровеет иснова примется его мучить - как мог Булстрод этого желать? Он испытывалуспокоение, только представляя себе умершего Рафлса, и, не высказываяэтого прямо, возносил мольбы о том, чтобы, если можно, над остатком егодней не нависала угроза бесчестья, которое помешает ему служить орудиембожьей воли. Судя по заключению Лидгейта, эта просьба не будет исполнена;и в Булстроде возбуждала все большее раздражение живучесть этого человека,которому столь уместно было бы замолкнуть навсегда. Негодяй давно ужеперестал бы существовать, если бы возможно было убивать одной силойжелания. И Булстрод сказал себе, что он слишком устал, а поэтому на ночьлучше поручить больного заботам миссис Эйбл, а та, если понадобится,кликнет мужа. В течение дня Рафлс лишь несколько раз забылся недолгим тревожным сном,и в шесть часов, когда его сонливость полностью развеялась и он сновапринялся вопить, что проваливается, Булстрод, следуя указанию Лидгейта,стал давать ему опий. Через полчаса с небольшим он позвал миссис Эйбл исказал, что не в состоянии больше дежурить возле больного. Придетсяпрепоручить его ее попечению, вслед за тем он повторил ей указанияЛидгейта по поводу размеров каждой дозы. До этих пор миссис Эйбл ничего незнала о предписаниях врача; она просто готовила и приносила то, что велелБулстрод, и делала то, что он ей приказывал. Сейчас она поинтересовалась,что еще, кроме опия, должна она давать больному. - Пока ничего, разве только предложите ему супу и содовой воды; если увас возникнут какие-то вопросы, обращайтесь ко мне. Я оставляю вас здесьдо утра и приду, только если произойдет нечто серьезное. В случае нуждызовите на помощь мужа. Я должен лечь пораньше. - Конечно, сэр, вы в этом так нуждаетесь, - сказала миссис Эйбл. - Иподкрепитесь как следует. Булстрод удалился, уже не тревожась о том, не проговорится ли Рафлс вбреду; едва ли станут прислушиваться к его бессвязному бормотанию. Априслушаются - что поделаешь. Он спустился в гостиную, и ему пришло вголову, не велеть ли оседлать лошадь и не вернуться ли домой, не дожидаясьутра и позабыв все суетное. Потом он пожалел, что не попросил утромЛидгейта заглянуть еще раз, ближе к вечеру. Возможно, врач бы обнаружил,что Рафлсу стало хуже. Не послать ли за ним сейчас? Если состояние Рафлсаи впрямь ухудшилось и он умирает, Булстрод, узнав об этом, сможет спокойноотойти ко сну, полный благодарности провидению. Но хуже ли ему? Что, еслиЛидгейт просто скажет, что все идет, как он ожидал, и, хорошо выспавшись,больной поправится? Стоит ли в таком случае посылать за врачом? УБулстрода заныло сердце. Никакими ухищрениями логики ему не удавалосьубедить себя, что, выздоровев, Рафлс не превратится в прежнего мучителя,который вынудит его бежать из здешних мест и обречь миссис Булстрод нажизнь вдали от близких, что, вероятно, вызовет с ее стороны отчужденное инедоверчивое отношение к мужу. Охваченный раздумьем, он просидел возле камина около полутора часов,как вдруг, внезапно что-то вспомнив, вскочил и зажег свечку. Вспомнил он отом, что не сказал миссис Эйбл, когда прекратить давать опий. Схватив подсвечник, он долго стоял неподвижно. Миссис Эйбл, возможно,уже успела дать больному больше опия, чем разрешил Лидгейт. Впрочем, егозабывчивость извинительна - он падает с ног от усталости. Со свечой в рукеБулстрод поднялся на второй этаж, еще и сам не зная, направится ли прямо вспальню, или зайдет к больному, чтобы исправить свое упущение. Онприостановился в коридоре и задержался у двери комнаты, где находилсяРафлс и откуда доносились его стоны и бормотание. Рафлс, стало быть, неспит. Кто может знать, не лучше ли было бы ослушаться Лидгейта, коль скороопий не усыпил больного? Булстрод пошел в свою спальню. Не успел он раздеться, как миссис Эйблгромко постучала в дверь; он слегка ее приоткрыл и услышал тихий голосэкономки: - Простите меня, сэр, можно дать бедняге хоть глоточек коньяку? Ему всекажется, что он проваливается, а пить он, кроме коньяку, ничего не желает,да и какая крепость в содовой воде?.. так что я ему даю только опий. А онвсе твердит, что, мол, проваливается под землю. К ее удивлению, мистер Булстрод не ответил. Он боролся с собой. - Я думаю, он скончается от слабости, если так пойдет и дальше. Бедныймистер Робинсон, мой покойный хозяин, когда я за ним ходила, бывало, то идело подкреплялся рюмкой коньяка или портвейна, - добавила миссис Эйбл снекоторой долей укоризны. Но мистер Булстрод и на это ничего не сказал, и экономка продолжала: - Человек вот-вот помрет, как же можно пожалеть для него стаканчикподкрепляющего? Коли так, я уж ему наш ром отдам, у нас с мужем естьбутылочка. Да только не похоже это на вас, сэр, вон вы из-за него целуюночь не спали и чего только не делаете для него... Тут из-за приоткрытой двери появился ключ и хриплый голос банкирасказал: - Вот ключ от винного погреба. Там большой запас коньяка. Рано утром, около шести часов, Булстрод встал и помолился. Всегда лиискренна молитва, возносимая к богу, всегда ли мы чистосердечны, оставаясьс ним наедине? Молитва - речь без слов, а речью мы что-то изображаем:правдиво ли изображаем мы себя, даже перед самими собой? Булстрод ничегоясного не мог сказать о своих побуждениях за последние сутки. Он снова приостановился у двери больного и услышал хриплое, тяжелоедыхание. Затем он вышел в сад, увидел изморозь на траве и молодой листве.Вернувшись в дом, он встретил миссис Эйбл, и его сердце тревожно забилось. - Как наш больной, я полагаю, спит? - спросил он притворно бодрымтоном. - Да, очень крепко, сэр, - ответила миссис Эйбл. - Его стало клонить всон в четвертом часу ночи. На угодно ли вам самому зайти взглянуть? Он тамостался без присмотра, да ведь ему сейчас никто не нужен. Муж в поле,девочка на кухне у плиты. Булстрод поднялся по лестнице. С первого взгляда он увидел, что сон, вкоторый погрузился Рафлс, не принесет ему выздоровления, а увлекает еговсе глубже и глубже в небытие. Оглядев комнату, он увидел бутылку с остатками коньяка и почти пустойпузырек опия. Он спрятал пузырек, а бутылку отнес в винный погреб. За завтраком он раздумывал, отправиться ли сразу в Мидлмарч, илиподождать, пока приедет Лидгейт. Он решил дождаться Лидгейта и сказалмиссис Эйбл, что она может заняться своими делами - он посидит возлебольного. Сидя в ожидании, когда навеки замолчит его тиран, он впервые занесколько месяцев почувствовал себя спокойно и легко. И совесть не терзалаего, укрытая покровом тайны, милостиво ниспосланной ему свыше. Он вынулзаписную книжку и просмотрел записи о делах, которые задумал и частичнопривел в исполнение, собираясь навсегда покинуть Мидлмарч. Сейчас, когдаон знал, что его отсутствие будет непродолжительным, Булстрод прикидывал вуме, какие из распоряжений оставить в силе, а какие - отменить. Так, неследовало спешить с возобновлением обязанностей в попечительском советебольницы, поскольку это потребовало бы крупных расходов, которые, как оннадеялся, могла взять на себя миссис Кейсобон. Таким размышлениям онпредавался, пока изменившееся дыхание больного не напомнило ему об этойуходящей жизни, которая некогда послужила ему на пользу, жизни,оказавшейся, к его удовольствию, столь низменной, что он смог использоватьее для достижения своей цели. И оттого, что он себе на удовольствиеиспользовал ее тогда, он с удовольствием смотрел сейчас, как иссякает этажизнь. Но может ли кто-нибудь утверждать, что смерть Рафлса пришла раньшесрока? Кто знает, что могло его спасти? Лидгейт приехал в половине одиннадцатого, как раз вовремя, чтобыувидеть, как испустил дух больной. Войдя в комнату, он не то чтобыудивился, а как бы отметил про себя, что ошибся. Некоторое время онпростоял возле постели умирающего, не произнося ни слова, но, судя по еголицу, мысль доктора усиленно работала. - Когда наступила эта перемена? - спросил он, взглянув на Булстрода. - Сегодня ночью я с ним не сидел, - ответил Булстрод. - Я был оченьутомлен и поручил его заботам миссис Эйбл. По ее словам, уснул он вчетвертом часу. Я пришел сюда около восьми и застал его примерно в такомсостоянии. Других вопросов Лидгейт задавать не стал; он молча смотрел на больного,затем сказал: - Все кончено. В это утро к нему вернулись ощущение свободы и надежды. Он с прежнимодушевлением принялся за работу и чувствовал себя в силах перенести любыетяготы семейной жизни. И он отлично помнил, что Булстрод его благодетель.Тем не менее он был озадачен. Такого исхода болезни он не ожидал. Нужно бырасспросить Булстрода, но как? Тот чего доброго еще обидится. Выведатьчерез экономку? Но стоит ли, ведь мертвого не воскресишь. Что толкупроверять, повинны ли в его смерти чье-то невежество или небрежность? Ктому же, может быть, он сам ошибся. Доктор с Булстродом верхом возвратились в Мидлмарч, по дороге беседуя омногом... главным образом о холере, о том, утвердит ли палата лордов билльо реформе, а также о твердости, которую проявляют в своей деятельностиполитические союзы. О Рафлсе не было сказано ничего, только Булстродвскользь заметил, что похоронить его следует на лоуикском кладбище, иупомянул, что, насколько ему известно, у бедняги не было родственников,кроме Ригга, который, судя по словам покойного, относился к немунеприязненно. Дома Лидгейта навестил мистер Фербратер. Священника не было в городенакануне, но весть, что на имущество Лидгейтов наложен арест, уже к вечерудостигла Лоуина, доставленная мистером Спайсером, сапожником ипричетником, которому сообщил ее брат, почтенный звонарь, проживающий наЛоуик-Гейт. После того вечера, когда Лидгейт вышел вместе с Фредом Винсииз бильярдной, мистер Фербратер был полон тревожных предчувствий. Можнобыло бы не обратить внимания, если бы кто другой наведался несколько раз к"Дракону". Но коль скоро речь шла о Лидгейте, пустячок превращался вочередную примету, показывающую, сколь разительная перемена произошла вдокторе. Ведь еще недавно он весьма презрительно отзывался о занятияхтакого рода. И даже если в этом времяпрепровождении, необычном дляпрежнего Лидгейта, были повинны семейные неприятности, пересуды о которыхдостигли слуха мистера Фербратера, священник не сомневался, что главнойпричиной послужили долги Лидгейта, теперь уже ни для кого не бывшиесекретом, и с печалью заподозрил, что надежды на помощь родни оказалисьиллюзорными. Отпор, который встретила его первая попытка доверительнопобеседовать с Лидгейтом, не располагал ко второй, но известие о постигшейдоктора беде побудило Фербратера преодолеть нерешимость. Лидгейт, только что проводив бедняка пациента, ход болезни которого егоочень интересовал, встретил Фербратера веселый, оживленный и крепко пожалему руку. Тот растерялся и не мог понять, не из гордости ли отвергаетЛидгейт помощь и сочувствие. Если так, то помощь и сочувствие все равноему будут предложены. - Как ваши дела, Лидгейт? Я пришел, потому что услышал о вашихнеприятностях, - сказал священник с родственной заботливостью, но безродственной укоризны. - Я понимаю, что вы имеете в виду. Вам сказали, что на мое имуществоналожен арест? - Да. Это так? - Было так, - спокойно и непринужденно ответил Лидгейт. - Но сейчасугроза позади, деньги уплачены. Мне больше ничто не мешает, я освободилсяот долгов и, надеюсь смогу начать все заново и более успешно. - Счастлив это слышать, - с огромным облегчением, торопливо и тихопроговорил священник и откинулся на спинку кресла. - Ваше сообщениеобрадовало меня больше, нежели любое из напечатанных в "Таймс". Признаюсь,я шел к вам с нелегкой душой. - Благодарю, - сердечно отозвался Лидгейт. - Сейчас когда развеялисьтревоги, мне особенно приятна ваша доброта. Я был очень огорчен, не скрою.Боюсь, я еще долго буду чувствовать боль, - добавил он с невеселойулыбкой. - Но тиски разжались, я могу передохнуть. Мистер Фербратер, помолчав, участливо сказал: - Позвольте вам задать один вопрос, дорогой мой. Простите, если япозволю себе излишнюю вольность. - Я уверен, что в вашем вопросе не будет ничего оскорбительного. - В таком случае... я задаю этот вопрос, чтобы окончательноуспокоиться. Вы ведь не... надеюсь, вы не обременили себя взамен старых -новым долгом, который может оказаться более неприятным, чем прежние? - Нет, - ответил Лидгейт, слегка покраснев. - Я не вижу причинскрывать, поскольку эти деньги одолжил мне Булстрод. Он предложил мне вдолг значительную сумму - тысячу фунтов и в ближайшее время не потребуетее возврата. - Что ж, он поступил великодушно, - сказал мистер Фербратер, чувствуясебя обязанным с похвалою отозваться о банкире, хотя тот и был емунеприятен. Он всегда предупреждал Лидгейта, чтобы тот не принималобязывающих к благодарности одолжений банкира, но сейчас даже помнить обэтом казалось неделикатным, и он торопливо добавил: - Вполне естественно, что Булстрод озабочен вашими делами. Ведьсотрудничество с ним не увеличило, а сократило ваш доход. Рад, что онпоступил так порядочно. Лидгейт смутился. Доброжелательное замечание священника оживило исделало еще острей смутно тревожившее его подозрение, чтодоброжелательность Булстрода, которая так неожиданно пришла на сменуледяному безразличию, порождена корыстными мотивами. Но он не высказалсвоих подозрений вслух. Не стал рассказывать, каким образом был сделанзаем, хотя припомнил сейчас все до мельчайших подробностей, а заодно иобстоятельство, о котором промолчал деликатный мистер Фербратер: ещесовсем недавно Лидгейт решительно избегал личной зависимости от банкира. Вместо этого Лидгейт заговорил о том, как экономно собирается впредьвести хозяйство и как совсем иначе смотрит теперь на житейские дела. - Я заведу приемную, - сказал он. - Признаюсь, в этом отношении ядопустил ошибку. Если согласится Розамонда, я возьму ученика. Такиезанятия мне не по душе, но если врач относится к ним добросовестно, он неуронит себя. Жизнь задала мне в начале пути жестокую таску, так что легкиещелчки я без труда перенесу. Бедняга Лидгейт! Нечаянно оброненное им "если согласится Розамонда"красноречиво свидетельствовало о его подневольном положении. Однако мистерФербратер, загоревшись той же надеждой, что и Лидгейт, и не зная о немничего, могущего внушить печальные предчувствия, принес ему самыесердечные поздравления и ушел.

71

_Шут_: ...В "Виноградной грозди" это было, где вы любите посиживать, верно, сударь? _Пепс_: Оно так. Потому что комната эта просторная и зимой теплая. _Шут_: Вот-вот. Тут вся правда наружу и выйдет. Шекспир, "Мера за меру"

Через пять дней после смерти Рафлса мистер Бэмбридж, свободный оттрудов и забот, стоял под аркой, ведущей во двор "Зеленого дракона". Он непитал склонности к уединенным размышлениям, он просто недавно вышел издому, и вскоре ему несомненно предстояло обзавестись собеседником, ибостоящий в середине дня под аркой человек остается в одиночестве не дольше,чем голубь, нашедший еду. Правда, в нашем случае приманкой служила нематериальная корка хлеба, а надежда приобрести пищу духовную, в видесплетен. Первым явился мистер Хопкинс, обходительный и кроткий владелецрасположенной напротив галантерейной лавки, высоко ценивший мужскуюбеседу, коль скоро его клиентура преимущественно состояла из женщин.Мистер Бэмбридж встретил его довольно нелюбезно, исходя из того, чтоХопкинс-то, разумеется, рад с ним поговорить, да вот ему недосуг тратитьвремя на Хопкинса. Впрочем, к последнему вскоре присоединились болеепочтенные слушатели; иные выплыли из потока прохожих, иные для того иподошли, чтобы узнать, что новенького в "Зеленом драконе", и мистерБэмбридж, сочтя публику достойной, приступил к волнующему повествованию освоем путешествии на север, о кровных лошадях, которых видел там, и осделанных им во время поездки приобретениях. Он заверил присутствующихджентльменов, что если им удастся показать ему нечто способное сравнитьсяс гнедой кобылой-четырехлеткой, на которую они при желании могутвзглянуть, он готов немедленно провалиться в тартарары. Опять же купленнаяим для собственного экипажа пара вороных разительно напомнила ему ту пару,которую он в 19-м году за сто гиней продал Фолкнеру и которую два месяцаспустя Фолкнер продал за сто шестьдесят... если кому-нибудь изприсутствующих удастся опровергнуть это заявление, ему предоставляетсяправо поносить мистера Бэмбриджа последними словами, пока у него в горлене пересохнет. В тот миг, когда беседа приняла столь оживленный характер, подошелмистер Фрэнк Хоули. Этот джентльмен почитал ниже своего достоинстваоколачиваться у "Зеленого дракона", но, проходя по Хай-стрит и увидевБэмбриджа, пересек улицу, дабы справиться у барышника, нашел ли тотобещанную лошадь для двуколки. Мистеру Хоули было предложено взглянуть накупленную в Билкли серую кобылу: если это не точь-в-точь то, чего онжелал, значит, мистер Бэмбридж ни черта в лошадях не смыслит. МистерХоули, повернувшись к Бэмбриджу, уславливался с ним, когда можно увидетьсерую и познакомиться с ее достоинствами, а тем временем позади него помостовой проехал всадник. "Булстрод", - тихо произнесли два-три голоса, один из которых,принадлежавший галантерейщику, почтительно присовокупил к фамилии слово"мистер"; но сказано это было между прочим, точно так же они восклицали"риверстонский дилижанс!", увидев вдали этот экипаж. Мистер Хоули бросилвслед Булстроду равнодушный взгляд, зато Бэмбридж, проводив банкираглазами, ехидно осклабился. - Фу, черт! Кстати, вспомнил, - начал он, слегка понизив голос. - Япривез из Билкли еще кое-что, кроме вашей серой кобылы, мистер Хоули.Любопытную историйку о Булстроде довелось мне там услышать. Знаете вы, какон нажил свое состояние? Джентльмены, любой из вас может совершеннобесплатно получить весьма пикантные сведения. Если бы каждому воздавалосьпо заслугам, Булстрод читал бы свои молитвы в Ботани-Бей. - Что вы имеете в виду? - спросил мистер Хоули, сунув руки в карманы ипододвинувшись к Бэмбриджу. - Ведь если Булстрод в самом деле негодяй, тоФрэнк Хоули оказался пророком, - Мне рассказал эту историю его старый приятель. Ага, вспомнил-таки,когда я первый раз его увидел! - вдруг воскликнул Бэмбридж, вскинув вверхуказательный палец. - На аукционе у Ларчера, но я тогда не знал, кто онтакой, и он куда-то испарился, наверняка охотился за Булстродом. Онговорит, он может выкачать из Булстрода любую сумму, все его секреты знаетнаперечет. В Билкли он мне все выболтал. Большой любитель выпить, вот иразговорился за бутылкой, а так бы черта с два я что-нибудь узнал.Хвастунишка, распустит язык и трещит без удержу, словно ему деньги платятза слова. Человек всегда должен знать, где остановиться, - презрительнозаключил мистер Бэмбридж, гордый тем, что сам бахвалится, точно знаярыночную цену похвальбы. - А как его зовут? Где его можно разыскать? - поинтересовался мистерХоули. - Разыскать не знаю где - мы распрощались с ним в "Голове сарацина", афамилия его Рафлс. - Рафлс! - воскликнул мистер Хопкинс. - Я вчера отправил все, чтотребуется для его похорон. Похоронили его на лоуикском кладбище. МистерБулстрод провожал его в последний путь. Очень приличные были похороны. Это сообщение произвело сенсацию. Бэмбридж издал крик души, в которомнаиболее умеренным из пожеланий было: "побрал со всеми потрохами", амистер Хоули, нахмурившись и слегка набычившись, воскликнул: "Что? Гдеумер этот человек?" - В Стоун-Корте, - ответил галантерейщик. - Экономка говорит, онродственник владельца. Он явился туда в пятницу, совсем больной. - То есть как? Мы в среду вместе пили, - перебил мистер Бэмбридж. - А врач у него был? - осведомился мистер Хоули. - Да. Мистер Лидгейт. Сам мистер Булстрод просидел возле больного однуночь. Тот скончался на третье утро. - Ну-ка, ну-ка, Бэмбридж, - обратился мистер Хоули к барышнику. - Чторассказывал этот малый о Булстроде? Группа слушателей к тому времени разрослась, ибо присутствие городскогосекретаря послужило порукой тому, что здесь рассказывается нечто достойноевнимания; таким образом с повествованием мистера Бэмбриджа ознакомилисьсемь человек. История эта, почти полностью нам известная, с упоминанием опострадавшем Уилле Ладиславе и добавлением кое-каких подробностей иместного колорита, представляла собой ту самую тайну, разоблачения которойтак боялся Булстрод... а теперь надеялся, что она навек погребена вместе струпом Рафлса, - мрачный призрак былого, от которого, как он думал, егонаконец-то избавило провидение. Да, провидение. Он не признавался дажесебе, что сам способствовал достижению желанной цели - он просто принялто, что послано ему. Невозможно доказать, что он чем-то ускорил кончинуэтого человека. Но сплетня разнеслась по городу, как запах гари. Мистер Фрэнк Хоулипослал доверенного клерка в Стоун-Корт якобы справиться по поводу сена, насамом же деле выведать у миссис Эйбл все что можно о Рафлсе и его болезниТаким образом он выяснил, что приезжего доставил в Стоун-Корт на своейдвуколке мистер Гарт; после чего мистер Хоули при первой же возможностипобывал в конторе Кэлеба, дабы узнать, не согласится ли тот в случае нуждывзять на себя роль третейского судьи в одном спорном вопросе, а затем какбы невзначай спросил о Рафлсе Кэлеб не сказал ни единого слова, котороеповредило бы репутации Булстрода, однако вынужден был признать, что напрошлой неделе отказался от всех поручений банкира. Мистер Хоули, нималоне сомневаясь, что Рафлс выложил всю свою историю Гарту, вследствие чеготот отказался быть управляющим Булстрода, уже через несколько часовпересказал все это мистеру Толлеру. Так рассказ, передаваясь из уст вуста, в конце концов выглядел уже не предположением, а достовернымсообщением, якобы полученным непосредственно от Гарта, так что самыйдотошный историк счел бы Кэлеба повинным в обнародовании и распространенииэтих слухов. Мистер Хоули понимал, что ни разоблачения, сделанные Рафлсом, ниобстоятельства его смерти не могут послужить достаточным основанием длятого, чтобы привлечь Булстрода к суду. Он отправился в Лоуик, гдесамолично изучил запись в церковной книге и обсудил все дело с мистеромФербратером, которого, как и мистера Хоули, ничуть не удивила внезапновыплывшая неприглядная история банкира, хотя со свойственным емубеспристрастием он, как всегда, старался воздерживаться от поспешныхвыводов. Но во время их беседы мистера Фербратера поразило еще односовпадение, о котором он не сказал ни слова, хотя очень скоро о немзаговорили вслух все в Мидлмарче, утверждая, что "дело тут яснее ясного".Пока священник обсуждал причины, побудившие Булстрода опасаться Рафлса, унего внезапно мелькнула догадка, не связана ли с этими опасенияминеожиданная щедрость, проявленная Булстродом по отношению к Лидгейту; хотяон не допускал мысли, чтобы Лидгейт сознательно позволил себя подкупить,он предчувствовал, что подозрительное стечение обстоятельств пагубноотразится на репутации врача. Мистер Хоули, как можно было предположить,пока еще ничего не знал о сделанном Лидгейтом займе, и мистер Фербратерприложил все старания, чтобы уклониться от этой темы. - Да, - со вздохом сказал он, намереваясь закончить беседу, в течениекоторой было высказано множество предположений, из коих ни одного нельзябыло доказать, - странная история. Итак, у нашего искрометного Ладиславаоказалась причудливая родословная. Своевольная молодая дама ипреисполненный патриотизма польский музыкант - для такого побега, какЛадислав, вполне подходящие ветви, но черенок в виде закладчика-еврея -для меня полная неожиданность. Впрочем, никто не может угадать заранее,какие плоды принесет скрещивание. Некоторые виды грязи употребляются дляочищения. - Незачем гадать, и так все ясно, - сказал, садясь на лошадь, мистерХоули. - Ничего доброго не может выйти, если какая-нибудь мерзостьприметалась - евреи ли, корсиканцы, цыгане... - Я знаю, вы всегда его не любили, Хоули. Но он, право же, человекбескорыстный и несуетный, - улыбаясь, произнес мистер Фербратер. - Вот-вот! Это в вас виг сказывается, - заметил мистер Хоули, имевшийпривычку милостиво признавать, что Фербратер чертовски славный идобросердечный малый и его даже можно принять за тори. Мистер Хоули не усмотрел ничего подозрительного в визитах Лидгейта кРафлсу, хотя и понимал, что они обеляют Булстрода. Однако весть о том, чтоЛидгейт разом смог не только выкупить закладную, но и расплатиться совсеми долгами, быстро разнеслась по городу, обрастая разными догадками ипредположениями, придававшими ей новое звучание и форму, и вскоре достигласлуха более проницательных истолкователей, которые не замедлили усмотретьмногозначительную связь между внезапным улучшением денежных обстоятельствЛидгейта и желанием Булстрода замять скандал. О том, откуда у Лидгейтаденьги, все непременно бы догадались, даже при отсутствии прямых улик,ибо, давно уже сплетничая о его делах, не раз упоминали, что нисобственная родня, ни тесть не желают ему помочь. Кроме того, подоспели ипрямые улики, предоставленные не только банковским клерком, но ипростодушной миссис Булстрод, которая упомянула о займе в разговоре смиссис Плимдейл, а та упомянула о нем своей невестке, урожденной Толлер, ата уж упоминала об этом всем. Общество сочло эту историю достаточноважной, чтобы устраивать в связи с ней званые обеды, и великое множествоприглашений было дано и принято с целью перемыть косточки Булстроду иЛидгейту; жены, вдовы и старые девы чаще, нежели обычно, захватив с собойработу, отправлялись друг к дружке пить чай, мужчины же повсюду - от"Зеленого дракона" до заведения миссис Доллоп - обсуждали эту историю снесравненно большим пылом, чем вопрос, отклонит ли палата лордов билль ореформе. Никто не сомневался, что Булстрод расщедрился неспроста. Тот же мистерХоули немедля устроил прием для избранного общества, состоявшего всего издвух гостей - доктора Толлера и доктора Ренча, имея целью обсудить в этомузком кругу выведанные от миссис Эйбл подробности болезни Рафлса ипроверить правильность заключения Лидгейта о том, что смерть последовалаот белой горячки. Оба медика, придерживавшиеся относительно этого недугатрадиционных воззрений, выслушав рассказ хозяина, заявили, что ничегоподозрительного тут не находят. Но в отличие от медицинских, оставалисьподозрения иного свойства: с одной стороны, у Булстрода, несомненно,имелись веские основания спровадить Рафлса на тот свет; с другой - именнов этот критический момент он пришел на помощь Лидгейту, хотя знал о егозатруднениях и раньше. Добавим к этому, что все были склонны поверить вбесчестность Булстрода, а также в то, что Лидгейт, как все гордецы, незадумываясь, позволит себя подкупить, если у него окажется нужда вденьгах. Даже если деньги были уплачены ему только за то, что он будетпомалкивать о позорной тайне Булстрода, это представляло в неприглядномвиде Лидгейта, о котором давно уже поговаривали, что, прислуживаясь кбанкиру, он делает себе карьеру за счет старших коллег. И поэтомуизбранное общество, собравшееся в доме Хоули, хотя и не обнаружило прямыхулик, пришло к выводу, что дело "дурно пахнет". Но если уж светила медицины сочли неопределенные подозрениядостаточными для того, чтобы покачивать головами и отпускать язвительныенамеки, то для простых смертных именно таинственность оказаласьнеопровержимым доказательством вины. Всем больше нравилось догадываться,как все было, нежели просто знать: догадка решительней знаний, и снеувязками она расправляется смелей. Даже в историю обогащения Булстрода,где было гораздо больше определенности, иные любители напустили туману,благо он им позволял как следует поработать языками и дать полную волюфантазии. К таким принадлежала миссис Доллоп, бойкая хозяйка "Пивной кружки" вМясницкой тупике, которой постоянно приходилось воевать с сухимпрагматизмом своих клиентов, полагавших, будто сведения, полученные ими состороны, более весомы, чем то, во что она "проникла" собственным разумом.Миссис Доллоп ведать не ведала, откуда оно взялось, но перед ее глазамиясно стояло, словно написанное мелом на доске: "Как сказал бы самБулстрод, в душе у него так черно, что ежели бы волосы на его голове зналипомыслы его сердца, он выдрал бы их с корнем". - Странно, - пискливо произнес мистер Лимп, подслеповатый, склонный кразмышлениям башмачник. - Я читал в "Рупоре", что эти самые слова сказалгерцог Веллингтон, когда переметнулся на сторону папистов. - Вот-вот, - ответствовала миссис Доллоп. - Коли один мошенник ихсказал, почему бы не сказать другому. А когда этот святоша возомнил, будторазбирается в Писании лучше любого священника, он взял себе в советчикинечистого, а с нечистым-то совладать не сумел. - Да, такого сообщника в чужие края не сплавишь, - сказал стекольщикмистер Крэб, который ощупью пробирался среди залежей отовсюду подбираемыхсведений. - Люди говорят, Булстрод давно боялся, как бы дело не вышлонаружу. И собирался сбежать из наших мест. - Собирался, нет ли - здесь ему не оставаться, - вмешался новыйпосетитель, парикмахер мистер Дилл. - Нынче утром я брил Флетчера, клеркамистера Хоули - он себе палец повредил, - и он сказал, они все порешиливыжить Булстрода. Мистер Тизигер на него в гневе и хочет, чтобы он убралсяиз прихода. А некоторые джентльмены говорят, они скорей уж сядут за одинстол с каторжником. "И я их очень даже понимаю, - говорит Флетчер, -потому ни от кого так не мутит, как от человека, который выдумал себеневесть какую веру и строит из себя такого праведника, словно для негодесяти заповедей мало, а сам хуже любого арестанта". Вот как Флетчерговорит. - Но для города будет плохо, если Булстрод заберет все свои капиталы, -пролепетал мистер Лимп. - Да, бывает, люди получше его деньгами своими распоряжаются гораздохуже, - зычным голосом сказал красильщик, чья добродушная физиономия невязалась с обагренными алой краской руками. - Так ведь деньги-то у него отберут, - возразил стекольщик. - Неслыхали разве: денежки его другому должны достаться. Говорят, мол, если всуд подать, то у него отнимут все капиталы до последнего пенни. - Вот уж нет! - воскликнул парикмахер, который несколько свысокаотносился к обществу, собиравшемуся в "Пивной кружке", но тем не менеелюбил там бывать. - Флетчер говорит, ничего подобного не будет. Онговорит, они могут хоть сотню раз доказать, кто были родители этогоЛадислава, а пользы будет столько же, как если доказать, что я родился вЛинкольншире, - ни гроша он не получит. - Нет, вы только их послушайте! - с негодованием вскричала миссисДоллоп. - Благодарю создателя, забравшего к себе моих детей, ежели нашзакон так обижает сирот. Вас послушать, так совсем не важно, кто твой отеци кто твоя мать Одному только я удивляюсь: как может человек с вашим умом,мистер Дилл, выслушать слова одного законника и не справиться, что думаетдругой? В каждом деле есть две стороны, если не больше, для чего иначелюди ходят в суд? Да кому он нужен, этот суд, коли человек там не добьетсятолку после того, как докажет, чьих он родителей сын! Пусть он говорит чтовздумается, ваш секретарь, наплевать мне на его секреты! Тут мистер Дилл захихикал, как видно, восхищенный остроумием дамы,которая любого законника за пояс заткнет; он задолжал миссис Доллопсолидную сумму и не огрызался, когда она шпыняла его. - Если дело дойдет до суда и правда то, что люди говорят, ему придетсядержать ответ не только за деньги, - сказал стекольщик. - Помер этотбедолага, как не жил на свете, а говорят, был когда-то джентльменом,почище Булстрода. - Еще бы! - подхватила миссис Доллоп. - И на вид приглядней, говорят.Когда мистер Болдуин, сборщик податей, зашел сюда, встал на том месте, гдевы сейчас сидите, и сказал: "Булстрод нажил все свои капиталымошенничеством и воровством", я ему сразу говорю: "Не удивили вы меня,мистер Болдуин, не удивили: у меня до сих пор стынет кровь, когда вспомню,как он заявился к нам в Мясницкий тупик покупать тот дом, что позадинашего; не бывает у людей лицо такого цвета, как кадка для теста, и нетаращат они ни с того ни с сего глаза гак, словно насквозь тебя хотятпросверлить". Вот что я сказала, и мистер Болдуин может это подтвердить. - И правильно сказали, - одобрил мистер Крэб. - Потому как, людиговорят, этот Рафлс - так его, вроде, звали - был из себя мужчина видный,цветущий и по характеру компанейский, а что осталось от него - снесли накладбище, да и конец. Люди говорят, кое-кто знает, отчего он там оказался. - Еще бы не знать! - сказала миссис Доллоп, несколько презиравшаямистера Крэба за привычку ходить вокруг да около. - Заманили человека вдом на отшибе, и некоторые, какие могли бы хоть за тысячу сиделокзаплатить, день и ночь от его постели не отходят, а ездит туда толькодоктор, которому сам черт не брат и у которого денег отродясь не водилось,а теперь вдруг столько завелось, что он расплатился по всем счетам смясником мистером Байлсом, а он у него в лавке самые лучшие куски берет,да все в долг - с Михайлова дня второй год пошел, как он не платил мистеруБайлсу, - так нечего мне намекать, что, мол, нечисто дело, чего уж там изпустого в порожнее переливать! Миссис Доллоп огляделась с видом хозяйки, привыкшей властвовать в своемзаведении. Самые отважные приветствовали ее речь одобрительным гуломголосов. Но мистер Лимп, приложившись к стопке, втиснул между коленямисложенные ладони и так прилежно уставился на них, словно пылкая речьмиссис Доллоп испепелила его мозги и способность мыслить может к немувернуться разве что после того, как он впитает в себя некоторое количествовлаги. - Надо выкопать покойника и дать знать следственному судье, - сказалкрасильщик. - Так делали уже не раз. Там дознаются, какой он смертьюпомер. - Да куда им, мистер Джонас! - многозначительно произнесла миссисДоллоп. - Знаю я их, этих докторов. Их голыми руками не возьмешь. И докторЛидгейт этот - не успеет человек дух испустить, а он уж норовит еговыпотрошить, - ясно, для чего ему понадобилось копаться во внутренностяхпочтенных людей. Он, будьте покойны, такие снадобья знает, у каких нивкуса нет, ни запаха, да и увидеть их нельзя ни до того, как проглотишь,ни после Да чего там говорить, коли мне самой прописал капли докторГэмбит, достойный человек, а уж сколько новорожденных прошло через егоруки... так вот, я говорю, он такие капли мне прописал, что их в рюмке-тоне видно, а выпьешь - колики уже на другой день. Так что сами посудите.Что толковать пустое? Я одно только могу сказать: слава богу, что нас нелечит доктор Лидгейт. Худо бы пришлось нашим детишкам. Те же толки, что у миссис Доллоп, шли во всех кругах Мидлмарча идобрались с одной стороны - до дома лоуикского священника, а с другой - доТиптон-Грейнджа; в полном объеме достигли слуха семейства Винси,обсуждались с соболезнованиями по поводу "бедняжки Гарриет" всемиприятельницами миссис Булстрод еще гораздо ранее того как Лидгейту сталоясно, почему все на него так странно смотрят, а Булстрод догадался, чтоего тайна раскрыта. У банкира никогда не было особенно сердечных отношенийс соседями, поэтому он не заметил отсутствия сердечности; к тому жетеперь, когда выяснилось, что он не должен покидать Мидлмарч, нужно былоприниматься за отложенные дела, и он много времени проводил в разъездах. - Через месяц-два мы отправимся в Челтнем, - сказал он жене. - В этомгороде много источников духовного обновления, не говоря уже о свежемвоздухе и о целебных водах. Мы хорошо там отдохнем. Он и в самом деле верил в духовное обновление и намеревался впредьвести еще более благочестивую жизнь во искупление недавних грехов, которыепредставлялись ему гипотетическими и на которые он гипотетически ссылалсяв молитвах: "если я согрешил при сем". Что касается больницы, он не упоминал о ней пока в разговорах сЛидгейтом, которому могла показаться подозрительной внезапная перемена вего планах, наступившая сразу после смерти Рафлса. Лидгейт, как полагал вглубине души банкир, догадывался о том, что он намеренно не выполнил егораспоряжений, и, догадываясь об этом мог заодно догадаться и о егопобуждениях. Впрочем, Лидгейт ничего не знал о прошлом Рафлса, и Булстродтщательно старался не усугублять его подозрений. К тому же доктору, всегдаосуждавшему слепую веру в целительное или фатальное воздействиекакого-либо врачебного метода, в подобном случае надлежало не высказыватьсомнения, а молчать. Итак, провидение хранило Булстрода. И лишь однажды унего заныло сердце - это было, когда он случайно встретил Кэлеба Гарта,который, однако, лишь вежливо и степенно ему поклонился. А тем временем надвигалась гроза. В ратуше должны были собраться влиятельные горожане для обсужденияпредупредительных мер в связи с первым случаем холеры в городе. Не такдавно парламент поспешно провел закон о новом налоге, чтобы собратьсредства для осуществления необходимых мер предосторожности. В Мидлмарчебыл создан совет для надзора за проведением этих мер, а виги и тори вполном согласии решали, каким образом произвести очистку города инадлежащую подготовку больниц. Сейчас возник вопрос, устроить ли кладбищена пустующей земле за городом на средства от этого налога, или объявитьподписку. На собрании должны были присутствовать почти все видные жителигорода. Мистер Булстрод был членом совета и около двенадцати часов дня вышел избанка, полный решимости ратовать за частную подписку. В последнее времяиз-за неопределенности планов он старался держаться в тени, но сейчаспочувствовал, что пора возвратиться к общественной деятельности исохранить подобающее ему положение в городе, где он собирался прожить доконца своих дней. Среди движущихся к ратуше людей он заметил Лидгейта онизашагали вместе и, разговаривая, вошли в зал. Казалось, все имеющие вес горожане явились на собрание раньше них.Однако за большим столом, стоявшим в центре, еще оставались свободныеместа, и туда они направили свои стопы. Мистер Фербратер сидел напротивних, неподалеку от мистера Хоули, мистер Тизигер председательствовал, асправа от него находился мистер Брук из Типтон-Грейнджа. Лидгейт заметил, что, когда они с Булстродом садились, присутствующиекак-то странно переглянулись. После того как председатель произнес вступительную речь, указав, скольвыгодно для города приобрести по подписке большой участок, который позжеможно превратить в общественное кладбище, мистер Булстрод, чейпронзительный голос (звучавший, впрочем, негромко и плавно) нередкораздавался на собраниях такого рода, поднялся и попросил позволить емувыразить свое мнение. Лидгейт заметил, что все вновь многозначительнопереглянулись, после чего вскочил мистер Хоули и произнес своим звучным,решительным голосом: - Господин председатель, я требую, чтобы прежде чем кто-либо выразитсвое суждение об этом вопросе, мне разрешили высказаться о деле,затрагивающем наши гражданские чувства и не терпящем отлагательств, помнению многих присутствующих здесь джентльменов, которое разделяю и я. Мистер Хоули даже в тех случаях, когда ради соблюдения общественныхприличий бывал вынужден "смягчать выражения", объяснялся резко и уверенно,чем производил на слушателей устрашающее впечатление. Мистер Тизигерудовлетворил его просьбу, мистер Булстрод сел, а мистер Хоули продолжал: - Я выступаю сейчас, господин председатель, не только от своего лица; явыступаю с соизволения и по настойчивой просьбе не менее чем восьмиприсутствующих здесь моих сограждан. Все мы полагаем совершеннонеобходимым потребовать, чтобы мистер Булстрод - и я требую это от негосейчас - отказался от общественных постов, которые он занимает не толькокак налогоплательщик, но как джентльмен среди джентльменов. Существуютдействия и существуют поступки, над которыми, волей обстоятельств, законне властен, хотя по своей сути они хуже многих уголовно наказуемых деяний.Если честные люди и джентльмены желают оградить себя от общества людей,учиняющих такие деяния, они вынуждены защищаться сами, и именно это я имои друзья, которых я сейчас могу назвать также своими клиентами, намеренысделать. Я не утверждаю, что мистер Булстрод повинен в бесчестныхпоступках, но я призываю его либо опровергнуть и отмести позорящие егообвинения, возведенные против него человеком, ныне умершим, причем умершимв его доме, - обвинения в том, что он в течение многих лет был участникомгнуснейшего промысла и что он нажил состояние бесчестным путем, - либо жесложить с себя обязанности, которые могли быть доверены ему только какджентльмену среди джентльменов. Глаза всех присутствующих устремились на мистера Булстрода, охваченногос той минуты, когда впервые прозвучало его имя, непереносимо бурными длястоль болезненного человека чувствами. Лидгейт, и сам глубоко потрясенныйтем, сколь страшным образом материализовалось смутно промелькнувшеекогда-то перед ним недоброе предчувствие, взглянув на помертвевшее лицоБулстрода, ощутил, как его собственные неприязнь и возмущение утихли,вытесненные инстинктом врачевателя, прежде всего думающего о том, какспасти страдальца и облегчить его муки. Внезапно осознав, что его жизнь погублена, что сам он обесчещен иунижен перед теми, кого привык укорять и хулить, что бог отрекся от негоперед людьми и не защитил от торжествующего презрения ненавистников,радующихся его позору; почувствовав, как потерпела полный крах его лукаваяпопытка, расправляясь с сообщником, обмануть свою совесть и как тщательноотшлифованное его изощренным в лукавстве разумом орудие вонзилось в негосамого, Булстрод испытал смертельный ужас человека, чьи муки бесконечны -они не убивают, а возвращаются вновь и вновь. Наконец-то ощутить себя вбезопасности и вслед за тем подвергнуться разоблачению - способна ли этоперенести не грубая натура преступника, а чувствительная организациячеловека, всеми условиями жизни приученного первенствовать и упивающегосявластью и сознанием своего превосходства? Но именно эта свойственная его натуре страстность помогла ему себязащитить. Немощный телесно, он обладал упорной волей честолюбца; боязньнебесного возмездия была не в силах ее обуздать, она как пламя рваласьнаружу, и даже в этот миг, когда он был так жалок, пламя тлело иразгоралось все ярче. Не успело последнее слово слететь с уст мистераХоули, Булстрод почувствовал, что должен ответить, и ответить твердо ирешительно. Он не посмел бы сказать: "Я не виновен, вся эта история ложь",- и даже если бы посмел, делать это сейчас, когда он с болью чувствовалсебя покинутым, казалось столь же тщетным, как прикрывать наготу ветхимрубищем, готовым рассыпаться при малейшем движении. Несколько мгновений в зале царила тишина и все взгляды обратились наБулстрода. Он сидел неподвижно, всей тяжестью опираясь на спинку стула; онне решился встать и, когда начал говорить, уперся руками в сиденьясоседних стульев. Но голос его звучал внятно, хотя более хрипло, чемобычно, и слова он выговаривал отчетливо, хотя останавливался после каждойфразы, словно задыхаясь. Он сказал, обращаясь сперва к мистеру Тизигеру, азатем глядя на мистера Хоули: - Как христианский священнослужитель, сэр, вы обязаны были пресечь этинападки, внушенные гнусной злобой. Мои недоброжелатели рады поверитьлюбому поклепу, который возводят на меня досужие языки. Они готовы осудитьменя со всей жестокостью. Но если злословие, жертвой коего я сделался,обличает меня в преступных деяниях, - тут Булстрод так возвысил голос изаговорил с такой горечью, что, казалось, он кричит, - кто должен статьмоим обличителем? Ведь не люди, чей образ жизни противен христианскому,мало того, возмутителен... люди, сами пользующиеся низменными средствами,люди, погрязшие в интриганстве, каждый на своем поприще, люди, чьи доходырасточаются на сладострастные удовольствия в то время, как свои япредназначил для достижения самых высоких целей в этой жизни и ради жизнигрядущей. Упоминание об интриганстве вызвало грозный гул, в котором слышались иропот, и шиканье, и тотчас четверо вскочили на ноги: мистер Хоули, мистерТоллер, мистер Чичли и мистер Хекбат. Но мистер Хоули, чей гнев загорелсястремительнее, опередил остальных: - Если вы намекаете на меня, сэр, благоволите проверить, как я действуюна своем поприще. Что до христианского образа жизни, я отвергаю вашеханжеское, сладкоречивое христианство. А что касается того, как яупотребляю свой доход, то не в моих правилах заниматься скупкой краденогои присваивать чужое наследство, с целью упрочить веру и прослыть святымБрюзгой. В вопросах совести я не беру на себя роль судьи, в моемраспоряжении нет мерок настолько точных, чтобы оценивать ваши поступки,сэр. И я снова призываю вас, сэр, либо дать удовлетворительное объяснениеотносительно скандальных слухов по вашему адресу, либо отказаться отдолжностей, на которых мы впредь не желаем с вами сотрудничать. Да, сэр,мы не желаем впредь терпеть в своей среде человека, чья репутация неочищена от грязи, нанесенной не только молвой, но и учиненными вами впоследнее время действиями. - Позвольте мне, мистер Хоули, - сказал председатель. Мистер Хоули, ещене остыв от гнева, полусердито поклонился и сел, сунув руки глубоко вкарманы. - Мистер Булстрод, на мой взгляд, едва ли желательно продолжать нашсегодняшний спор, - обратился мистер Тизигер к дрожащему, смертельнобледному банкиру. - Я присоединяюсь к выраженному мистером Хоули общемумнению, что, как христианину, вам, буде возможно, непременно следуеточистить себя от злосчастной клеветы. Я окажу вам в этом всяческоесодействие. Но должен сказать, ваша нынешняя позиция находится вприскорбном противоречии с теми началами, с которыми вы стремитесьотождествить себя и честь которых я обязан охранять. Как ваш священник икак человек, уповающий, что вы вернете себе уважение сограждан, я вамсоветую сейчас покинуть зал и не мешать нам заниматься делом. После минутного колебания Булстрод взял шляпу и медленно встал, но тутже пошатнулся, судорожно уцепившись за стул. Лидгейт понял, что у него нехватит сил выйти без посторонней помощи. Как он должен был поступить? Онне мог допустить, чтобы в двух шагах от него человек рухнул на пол. Онвстал, взял Булстрода под руку и, поддерживая, вывел из зала. Но хотя егопоступок был вызван только состраданием и жалостью, он испытывал в этотмомент невыразимую горечь. Казалось, он открыто подтверждал свой сговор сБулстродом, как раз тогда, когда он понял, как выглядит в глазахокружающих его роль. Сейчас он осознал, что этот человек, который трепещацеплялся за его руку, дал ему тысячу фунтов подкупа и злонамеренно нарушилего указания, ухаживая за больным. Вывод напрашивался сам собой: все вгороде знают о займе, считают его подкупом и не сомневаются, что Лидгейтего сознательно принял. Бедняга Лидгейт, терзаемый этим ужасным открытием, тем не менеепочувствовал себя обязанным проводить Булстрода в банк, послать за егокаретой и отвезти домой. Тем временем в ратуше торопливо покончили с делом, ради которогособрались, и, разбившись кучками, принялись оживленно судачить о Булстродеи... Лидгейте. Мистер Брук, до которого ранее долетали только туманные недомолвки,сожалел, что "допустил излишнюю короткость" с Булстродом, и, беседуя смистером Фербратером, посочувствовал Лидгейту, попавшему в двусмысленноеположение. Мистер Фербратер собирался идти в Лоуик пешком. - Садитесь в мою карету, - сказал мистер Брук. - Я еду к миссисКейсобон. Вчера вечером она должна была вернуться из Йоркшира. Она радабудет со мной повидаться, знаете ли. По дороге благожелательный мистер Брук выразил надежду, что Лидгейт несделал ничего предосудительного... такой незаурядный молодой человек,мистер Брук это сразу заметил, когда тот явился к нему с рекомендательнымписьмом от своего дяди, сэра Годвина. Глубоко опечаленный мистер Фербратерне сказал почти ни слова" Он знал: человек слаб, и нельзя с уверенностьюутверждать, как низко мог пасть Лидгейт, стремясь избавиться отунизительных долгов. Когда карета подъехала к воротам, Доротея, гулявшая в это время впарке, подошла встретить гостей. - Ну-с, моя милая, - сказал мистер Брук. - А мы только что были насобрании в ратуше, обсуждали, знаешь ли, санитарные предупредительныемеры. - Там был и мистер Лидгейт? - спросила Доротея. Оживленная, полная сил,она стояла с непокрытой головой, озаренная сверкающим светом апрельскогосолнца. - Мне необходимо встретиться с ним и подробно обсудить все, чтокасается больницы. Мы так условились с мистером Булстродом. - Ах, моя милая, - со вздохом сказал мистер Брук, - мы привезли дурныевести, дурные вести, знаешь ли. Провожая мистера Фербратера домой, они прошли к калитке, которая велана кладбище, и по дороге Доротея узнала о беде, постигшей Лидгейта. Она слушала с глубоким интересом, раза два спросила о подробностях,касавшихся Лидгейта, и о том, какое впечатление он на них произвел.Помедлив несколько мгновений у калитки, она с жаром обратилась к мистеруФербратеру: - Вы ведь не верите, что мистер Лидгейт способен на подлость. И я неверю. Так давайте же узнаем истину и защитим его от клеветы!

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ЗАКАТ И ВОСХОД

72

Как бы двойное зеркало, душа Родит ряды прекрасных отражений, Вперед их продлевая и назад.

Благородный порыв Доротеи, загоревшейся желанием оградить Лидгейта отподозрений в том, что он дал себя подкупить, неожиданно наткнулся напрепятствие: мистер Фербратер сумел ее убедить, как непросто что-топредпринять в подобном положении. - Дело очень щекотливое, - говорил он. - С чего начать расспросы? Можнолибо пойти официальным путем, обратившись к судебным властям, либо -неофициальным, иными словами - поговорить с самим Лидгейтом. Первый путьненадежен - об этой истории ничего не известно точно иначе имвоспользовался бы Хоули. Разговаривать же на эту тему с Лидгейтом я,право, не решусь. Он может это воспринять как смертельное оскорбление. Янеоднократно убеждался, как трудно говорить с ним о его личных делах. Ктому же следовало бы заранее знать, что именно он сделал, в противномслучае нельзя предугадать исход беседы. - Я уверена, что ничего предосудительного он не сделал. Люди всегдаоказываются лучше, чем полагают их ближние, - возразила Доротея. За последние два года ей пришлось многое пережить, и одним из главныхитогов явилась горячая убежденность: нельзя судить о людях предвзято.Впервые за все время их знакомства она почувствовала досаду на Фербратера.Как можно осторожничать и думать о последствиях, как можно не верить вторжество справедливости и добра, когда искренность и пыл - залог успеха.Два дня спустя священник, дядюшка и Четтемы обедали у Доротеи, и когдаслуги принесли десерт и вышли, а мистер Брук, покачивая головой,погрузился в дремоту, Доротея с прежней горячностью вернулась к тому жепредмету. - Мистер Лидгейт, конечно, поймет, что, услышав о нем клевету, егодрузья немедленно пожелали его защитить. Для чего же мы живем, если не длятого, чтобы облегчать друг другу жизнь? Я не могу быть равнодушной кгорестям человека, который в моих горестях помог мне советом и ухаживал замной, когда я заболела. Голос и манера Доротеи были ничуть не менее решительны, чем три годаназад, когда она хозяйничала за столом у дяди, а житейский опыт дал ей ещебольше оснований с убежденностью высказывать свое мнение. Но сэр ДжеймсЧеттем уже не выступал в роли покорного и робкого вздыхателя; сейчас этобыл заботливый зять, искренне восхищенный свояченицей, но неустанноследящий за тем, чтобы она не стала жертвой новой ошибки, столь жепагубной, как брак с Кейсобоном. Он улыбался реже, а фразу "совершенноверно" употреблял гораздо чаще для того, чтобы предварить ею возражение, ане согласие, как в ту пору, когда был холостяком. Доротея с удивлениемувидела, что ей требуется вся ее решимость, чтобы противостоять ему, вособенности потому, что он и впрямь являлся ее добрым другом. Возразил они сейчас. - Но, Доротея, - произнес он с укором, - как можно вмешиваться такимобразом в чужие дела? Лидгейт, вероятно, знает, во всяком случае вскореузнает, что говорят о нем в городе. Если он ни в чем не виноват, тооправдается. Но должен сделать это сам. - Я думаю, друзьям его следует дождаться удобного случая, - вставилмистер Фербратер. - Вполне возможно... я сам не раз поддавался слабости ипотому могу себе представить, что даже человек благородный, а Лидгейтнесомненно таков, способен принять деньги, нечто вроде платы за молчание одавно миновавших событиях. Да, я могу себе представить, что он это сделал,если он измучен гнетом житейских неурядиц, а его обстоятельства были ивпрямь нелегки. Что он способен на худшее, я не поверю, разве только мнепредставят неопровержимые доказательства. Но есть проступки, которыенеминуемо влекут за собой тягчайшие последствия, их всегда можно объявитьпреступлением, и человек не в силах оправдаться, хотя знает, чтоневиновен. - О, как это жестоко! - сжимая руки, произнесла Доротея. - Неужели выне захотите быть единственным, кто верит в его невиновность, хотя противнего ополчился весь свет? Кроме того, за человека говорит его репутация. - Но, дорогая моя миссис Кейсобон, - с мягкой улыбкой возразилФербратер. - Репутация не мраморный монумент - как все живое, онапретерпевает изменения. Она подвержена и болезням, подобно человеческомутелу. - Значит, ее нужно вылечить и защитить, - сказала Доротея. - Я прямопопрошу мистера Лидгейта рассказать мне всю правду - ведь только зная все,мы сможем ему помочь. Чего же мне бояться? Если решено, что я не покупаюземлю, Джеймс, мне ничто не мешает выполнить просьбу мистера Булстрода ивзять на себя попечительство над больницей. А если так, мне нужно будетпосоветоваться с мистером Лидгейтом, расспросить, хорошо ли, по егомнению, поставлено в больнице дело и не следует ли что-нибудь изменить.Вот и повод для доверительного разговора, дающего нам полную возможностьузнать, как все произошло. И уж тогда мы сможем за него вступиться иоградить от неприятностей. Мы превозносим все виды отваги, кроме одного -отважного заступничества за ближнего. - Глаза ее увлажнились и блестели,зазвеневший голос разбудил мистера Брука, и тот прислушался к разговору. - А ведь и в самом деле, следуя порыву сердца, женщины порою добиваютсяуспеха там, где мужчины терпят поражение, - сказал мистер Фербратер,увлеченный пылом Доротеи. - Женщине следует быть осмотрительной и слушать тех, кто лучше ее знаетжизнь, - хмуро возразил сэр Джеймс. - Что бы вы ни собирались сделать,Доротея, вам пока следует погодить и не вмешиваться в эту историю сБулстродом. Мало ли что еще может обнаружиться. Вы, конечно, со мнойсогласны? - заключил он, взглянув на мистера Фербратера. - Да, я думаю, нам нет нужды спешить, - ответил тот. - Правда, правда, моя милая, - подтвердил мистер Брук, не имеяотчетливого представления, о чем идет спор, но вступая в него с советом,который можно было истолковать как вздумается. - Тут, знаешь ли, нетруднозайти слишком далеко. У тебя горячая голова. И незачем, знаешь ли, такторопиться тратить деньги на осуществление всяких затей. Гарт навязал мненепомерное количество работ, строительных, по осушению и тому подобных.Расходы непомерные - на то, на се. Пора бы приостановиться. Вы же, Четтем,для чего-то вздумали окружить дубовой изгородью чуть ли не все своепоместье - у вас целое состояние на это уйдет. Доротея, неохотно покорившись, вместе с Селией ушла в библиотеку,служившую ей обычно гостиной. - Слушайся Джеймса, Додо, - сказала Селия, - если не хочешь сноваоказаться в неприятном положении. Это случается с тобой сплошь и рядом ибудет случаться каждый раз, когда ты вздумаешь поступать по-своему. Славабогу, теперь Джеймс может подумать за тебя. Он ведь не мешает тебеосуществлять твои проекты, только слишком увлекаться не дает. В этомотношении брат лучше мужа. Муж бы не разрешил тебе ни того, ни другого. - Да я вовсе не хочу замуж! - сказала Доротея. - Я одного только хочу,чтобы не обуздывали на каждом шагу мои чувства. Миссис Кейсобон была еще столь недисциплинированна, что расплакалась отдосады. - Ну право же, Додо, - проворковала Селия голоском несколько болеегорловым, чем обычно. - Ты сама себе противоречишь. У тебя все крайности.Мистер Кейсобон так помыкал тобой, что просто стыд. Казалось, запрети онтебе у меня бывать, ты и тогда бы ему покорилась. - Разумеется, я покорялась ему, это ведь мой долг. Покорность мнеподсказывало чувство, - ответила Доротея, сквозь слезы глядя на сестру. - Тогда почему ты не считаешь своим долгом хотя бы чуточку покоритьсяжеланиям Джеймса? - торжествующе спросила Селия: довод показался ейнеопровержимым. - Он желает тебе только добра. А мужчины, разумеется,лучше нас разбираются во всех делах, не считая тех дел, в которых женщиныразбираются лучше. Доротея рассмеялась. - Ну, ты знаешь: я говорю о детях и обо всем таком, - пояснила Селия. -Я бы не стала подчиняться Джеймсу, когда он не прав, как ты вечноподчинялась мистеру Кейсобону.

73

Сострадай! Ведь нежданное горе Стережет и тебя и меня.

Успокоив миссис Булстрод, которой он объяснил, что ее мужу стало дурнов душном зале ратуши и, вероятно, он вскоре оправится, а затем пообещавназавтра навестить больного, если за ним не пришлют ранее, Лидгейт тотчасже направился домой, оседлал лошадь и уехал за город, чтобы никого невидеть. Он был вне себя от ярости и боли, он проклинал тот день, когда приехалв Мидлмарч. Казалось, с самого начала все вело его к этому ужасномустечению обстоятельств, сгубившему его честолюбивые мечты и унизившему егодаже в глазах людей, о которых он был весьма невысокого мнения.Естественно, что Лидгейт в этот миг ненавидел весь свет. Он казался самсебе страдальцем и в каждом готов был видеть виновника своей беды. Онмечтал совсем о другом, а окружающие, словно сговорившись, вторгались вего жизнь и мешали ему. Его женитьба была роковой ошибкой. Он боялсявстретиться с Розамондой, пока не утихнет гнев, опасаясь, что, увидев ее,даст волю раздражению. В жизни чуть ли не каждого человека наступает пора,когда самые его благородные черты оборачиваются теневой стороной.Мягкосердечие Лидгейта побуждало его не к нежности и состраданию, а копасению, как бы не совершить непоправимую жестокость. Его отчаяние былоневыносимым. Только тот, кто приобщился к радостям духовной жизни,способен понять, как печально скатиться с ее высот, облагороженных мыслью,полезной деятельностью, целью, - в трясину опустошающих душу житейскихдрязг. Как можно жить, не оправдавшись в глазах людей, подозревающих его внизком поступке? Возможно ли, ни с кем не объяснившись, уехать изМидлмарча, словно спасаясь бегством? С другой стороны, каким образом онможет себя обелить? Сцена в зале ратуши, хотя он и не знал подоплеки многих обстоятельств,достаточно ясно ему показала, в каком положении оказался он сам. Булстрод,как видно, смертельно боялся разоблачений Рафлса. Виновен ли он в егосмерти и в какой мере, если - да? Здесь можно было многое предположить."Булстрод опасался, что тот выдаст мне его тайну, он хотел, оказав мнеуслугу, принудить меня молчать - вот откуда его неожиданная щедрость.Кроме того, возможно, ухаживая за больным, он нарушил мои указания. Боюсь,что так. Но даже если нет - все считают, что он каким-то образом уморилбольного, а я взглянул на это преступление сквозь пальцы, чуть ли не былсообщником. И все же... все же он, возможно, неповинен в его смерти;отчего нельзя поверить, что деньги он мне дал просто потому, что от душимне посочувствовал? Порою истинным оказывается то, что представляется наммаловероятным, а наиболее правдоподобное - чистейшим вымыслом. Возможно,когда этот человек умирал, Булстрод вел себя безукоризненно, и я напрасноего заподозрил". Положение его мучительно. Если даже его единственная цель -оправдаться, если, не в силах вынести, что окружающие избегают его,смотрят искоса, с сомнением пожимают плечами, если, не в силах все этовынести, он сам объявит всем, как обстояло дело, - убедит ли онкого-нибудь? Он ведь будет выглядеть глупцом, если сам станетсвидетельствовать в свою пользу, заверяя: "Меня никто не подкупал, иобстоятельства - весомее утверждений". Да к тому же, рассказав все о себе,он вынужден будет упомянуть и о Булстроде и представить его в еще болеесомнительном свете. Он должен будет сказать, что, когда впервые обратилсяк Булстроду с просьбой дать ему взаймы, он не подозревал о существованииРафлса, а принял деньги в полном неведении того, какая существует связьмежду исполнением его просьбы и вызовом к больному в Стоун-Корт. А ведьБулстрода, возможно, подозревают напрасно. Но тут он задал себе новый вопрос: поступал ли бы он точно так же, еслибы банкир не дал ему взаймы? Разумеется, если бы Рафлс остался жив инуждался в дальнейшем лечении, он, Лидгейт, приехав с очередным визитом изаподозрив Булстрода в нарушении данных ему указаний, тотчас же строгорасспросил бы его и, подтвердись его догадка, отказался бы впредьнаблюдать больного, невзирая ни на какие денежные обязательства. Но еслибы этих обязательств не существовало, если бы Булстрод не спас его отбанкротства, воздержался ли бы Лидгейт от расспросов, обнаружив, чтопациент мертв? Сыграло ли бы для него и тогда такую же роль нежеланиеобидеть Булстрода, сомнение в правильности своих указаний, боязньосуждения его методы со стороны коллег? Вот что более всего тревожило Лидгейта, перебиравшего всеобстоятельства, чтобы выяснить, в чем его можно упрекнуть. Будь оннезависим, он самым решительным образом потребовал бы точного выполненияпредписаний, которые полагал необходимыми для спасения жизни больного. Внынешнем же своем положении он исходил из того, что если даже его указаниябыли нарушены, то ничего преступного тут нет, что, по мнению большинства,самое добросовестное следование его указаниям точно так же могло быпривести к смерти больного и, значит, вопрос этот чисто формальный. Амежду тем в прежние времена он считал недопустимым подменять научныесомнения нравственными и неустанно твердил: "В медицине чистейшийэксперимент должен быть добросовестным. Я занимаюсь спасением человеческихжизней и обязан делать это как следует. Наука точнее, чем догматы церкви.Догмат дает право на ошибку, в то время как наука тем и жива, что боретсяс ошибками и не дает совести спать". Увы! Совесть ученого оказалась вунизительном соседстве с денежными обязательствами и корыстнымисоображениями. "Кто еще из здешних врачей стал бы изводить себя сомнениями так, как я?- задавал себе вопрос бедняга Лидгейт, терзаясь обидой на свою жестокуюсудьбу. - А между тем все они отгораживаются от меня, словно япрокаженный. Моя врачебная карьера и доброе имя погибли, это ясно. Дажеесли бы я сумел привести неопровержимые доказательства своей невиновности- это не произвело бы ни малейшего впечатления на здешних обывателей. Разуж они порешили, что я обесчещен, их никто и ничто не сможет разубедить". Сейчас ему припомнилось, что, когда он расплачивался с долгами ирадовался, что дела его вновь пойдут на лад, жители города держали себя сним отчужденно, как-то странно поглядывали на него, а двое его пациентов,как ему стало известно, прибегли к услугам другого врача. Все это преждеозадачивало его, теперь стало понятным. Город начал его отвергать. Неудивительно, что Лидгейт, деятельный и упорный по натуре, непокорился своей доле. Суровая складка время от времени прорезала еговысокий лоб, и не случайно: после нескольких часов мучительных раздумий онвозвращался в город, твердо решив остаться в Мидлмарче, что бы его ниожидало. Он не отпрянет от злословия, не покорится ему. Нет, он вступит сним в бой и выдержит его без боязни. И благодарность к Булстроду он ненамерен скрывать - это было бы и трусливо, и невеликодушно. Хотясоюзничество с этим человеком погубило его и хотя, будь у него сейчас наруках эта тысяча фунтов, он не стал бы платить долги, а возвратил вседеньги Булстроду и предпочел нищету унизительным подозрениям вбесчестности (ибо, вспомним, гордыня была в великой степени ему присуща),все же он не отвернулся бы от повергнутого в прах человека и, оправдываяэту позицию, перенес гнев на других. "Я поступлю так, как считаюправильным, и никому не собираюсь ничего объяснять. Они постараются выжитьменя отсюда, да только..." Он был полон решимости, но... приближался кдому, и мысль о Розамонде вновь заняла главенствующее место, с которого еена время вытеснили терзания раненой гордости и чести. Как отнесется к новости Розамонда? К его оковам прибавилась новая цепь,и бедняга Лидгейт сейчас не был настроен кротко сносить молчаливуюукоризну жены. Он не испытывал стремления поделиться с ней горем, котороеи так им очень скоро предстояло разделить. Он предпочел дождаться случая,который откроет Розамонде глаза, и знал, что он не за горами.

74

Пошли нам милость состариться вместе. Книга Товита, Брачная молитва

В Мидлмарче жена не может долго пребывать в неведении о том, что вгороде дурно относятся к ее мужу. Даже самые задушевные приятельницы непростирают свою дружбу до того, чтобы прямо объявить жене, что ее мужауличили либо подозревают в неблаговидном поступке. Но когда женщина, неотягченная работой мысли, внезапно узнает о чем-нибудь, порочащем ееближних, ей трудно сохранить молчание, ибо на нее воздействует множествосоображений морального свойства. Одно из них - откровенность. Бытьоткровенным на языке Мидлмарча означает, воспользовавшись первой жевозможностью, довести до сведения ваших знакомых, что вы отнюдь невысокого мнения об их способностях, манерах и положении в свете.Резвушка-откровенность всегда спешит поскорее высказать свое мнение. Далееследует любовь к истине, многозначная фраза, но в Мидлмарче она означаетлишь одно: живейшее стремление не позволить жене быть незаслуженновысокого мнения о муже или обнаруживать чрезмерное довольство своейсудьбой. Бедняжке тут же намекнут, что если бы она знала правду, то нерадовалась бы так своей шляпке и деликатесам, подаваемым на званом ужине вее доме. Самое могущественное из этих соображений - забота о нравственномусовершенствовании подруги или, как порою говорилось, о ее душе, спасениюкоторой весьма способствовали мрачные намеки, каковые надлежало отпускать,меланхолично глядя на диван или кресло и всем своим видом давая понять,что вы умалчиваете о многом, дабы пощадить чувства слушательницы. Инымисловами, милосердие не жалело усилий, стремясь удручить заблуждающуюся дляее же блага. Среди простодушных жен, не ведающих о своих супружеских невзгодах, ниодна не возбуждала столь ревностного участия доброжелательниц, какРозамонда и ее тетушка Булстрод. В отличие от мужа, миссис Булстрод ни укого не вызывала неприязни и сама за всю жизнь ни души не обидела. Мужчинысчитали ее красивой и привлекательной и одно из доказательств лицемерия еесупруга усматривали в том, что он женился на цветущей мисс Винси, а не накакой-нибудь чахлой, унылой особе, как приличествовало бы пренебрегающемуземными радостями праведнику. Когда открылась тайна ее мужа, они говорилио миссис Булстрод: "Бедняжка! Она ведь сама честность... можете несомневаться - уж она-то ничего дурного не подозревала о нем". Ее близкиеприятельницы судачили о "бедненькой Гарриет", пытались вообразить себе,что она почувствует, когда ей станет все известно, и строили предположенияо том, сколь много ей уже стало известно. К ней не испытываливраждебности, скорее, заботливо стремились определить, что ей подобаетчувствовать и как поступать при сложившихся обстоятельствах, и при этом,разумеется, перебирали все свойства ее характера и события ее жизни,начиная с тех пор, когда она была Гарриет Винси, и кончая нынешним днем. Аговоря о миссис Булстрод, неизбежно вспоминали Розамонду, чьи перспективыбыли столь же мрачны, как тетушкины. Розамонду строже осуждали, а жалелименьше, хотя, разумеется, и ее, происходившую из уважаемого в городесемейства Винси, считали жертвой опрометчивого брака. Винси не были лишеныслабостей, но они их не скрывали - от них не приходилось ждать "неприятныхсюрпризов". С миссис Булстрод не требовали ответа за прегрешения мужа. Унее были свои недостатки. - Всегда любила наряжаться и пускать пыль в глаза, - говорила миссисХекбат, угощая чаем избранный кружок приятельниц, - хотя и впала внабожность вслед за мужем. Очень уж гордилась, что принимает у себясвященников и Бог-Знает-Кого из Риверстона и еще откуда-то. - Ее нельзя за это осуждать, - сказала миссис Спрэг. - Из порядочныхлюдей почти никто не желал иметь дело с Булстродом, а в одиночку сидеть застолом мало радости. - Мистер Тизигер был расположен к ее мужу, - сказала миссис Хекбат. - Ядумаю, он об этом сейчас сожалеет. - Он был приветлив с ним, но недолюбливал его, это все знают, - сказаламиссис Том Толлер. - Мистер Тизигер не одобряет крайностей. Он ценитискренность в вере. А Булстрод по нраву только таким священникам, какмистер Тайк, ханжам, распевающим псалмы по сектантским молитвенникам. - Мистер Тайк, наверное, ужасно огорчен, - сказала миссис Хекбат. - Даи как ему не огорчаться. Говорят, если бы не Булстрод, ему не удавалось бысводить концы с концами. - А какой урон нанесен их учению, - проговорила миссис Спрэг, женщина вгодах, со старомодными взглядами. - Теперь едва ли кто-нибудь в Мидлмарчерискнет похвастаться принадлежностью к методистам. - Я полагаю, не стоит дурные поступки людей приписывать их верованиям,- вмешалась молчавшая до этих пор остролицая миссис Плимдейл. - Ох, душечка, простите, мы совсем забыли, - сказала миссис Спрэг. -Нам не следовало затрагивать при вас эту тему. - Я вовсе не пристрастна, - краснея, возразила миссис Плимдейл. - Неспорю, мистер Плимдейл всегда был в добрых отношениях с мистеромБулстродом, а с Гарриет Винси мы подружились еще до замужества. Но явсегда высказывала прямо свое мнение и возражала ей, если оназаблуждалась, бедняжка. И все же, что касается религии, должна сказать,можно совершить и худшие преступления, чем Булстрод, не исповедуя никакойверы. Он, конечно, хватал через край, мне больше по душе умеренность. Ночто правда - то правда. Не думаю, чтобы на скамье подсудимых сидели тольконабожные люди. - Я одно могу сказать, - проговорила миссис Хекбат, ловко придаваяразговору иное направление, - ей непременно нужно с ним разъехаться. - Не думаю, - сказала миссис Спрэг. - Ведь она обещала делить с нимрадость и горе. - Так-то оно так, но не тогда же, когда оказывается; что твоему мужуместо в тюрьме, - возразила миссис Хекбат. - Как можно жить с подобнымчеловеком! Чего доброго, еще яду подсыплет. - Да, это чуть ли не поощрение преступности, когда порядочные женщинысохраняют преданность подобным мужьям, - сказала миссис Том Толлер. - А бедняжка Гарриет очень преданная жена, - сказала миссис Плимдейл. -Своего мужа она считает лучшим из людей. Он и впрямь ей никогда ни в чемне отказывал. - Ну что ж, посмотрим, как она поступит, - сказала миссис Хекбат. - Отдуши надеюсь не встретить ее ненароком - до смерти боюсь проговориться оее муже. Вы полагаете, она еще ни о чем не догадывается? - Скорее всего, нет, - ответствовала миссис Том Толлер, - говорят, онзаболел и с того четверга не выходит из дома. Зато она с дочерьми былавчера в церкви, все трое в новых итальянских шляпках. А у нее так даже спером. Набожность, по моим наблюдениям, не мешает ей наряжаться. - Она всегда одевается очень мило, - суховато возразила миссисПлимдейл. - А перышко, я слыхала, специально выкрасила в скромный,лиловатый цвет. Отдадим ей справедливость, Гарриет ведет себя достойно. - И конечно, она недолго будет пребывать в неведении, - сказала миссисХекбат. - Винси уже все знают, так как мистер Винси был тогда в ратуше.Ужасный удар для него. Ведь скандал коснулся не только его сестры, но идочери. - Да, в самом деле, - подхватила миссис Спрэг. - Мистер Лидгейт теперьедва ли будет важничать, как прежде. Уж слишком неприглядно выглядит этатысяча фунтов, которую ему вручили перед смертью того человека. Простомороз по коже дерет. - Гордость до добра не доводит, - произнесла миссис Хекбат. - Розамонду Винси мне меньше жаль, чем ее тетку, - сказала миссисПлимдейл. - Розамонде нужен был урок. - Булстроды, наверное, уедут за границу, - сказала миссис Спрэг. - Таквсегда делают, если в семье случится такое позорище. - Тяжелее всех придется Гарриет, - сказала миссис Плимдейл. - Этот ударее просто убьет. Всем сердцем ей сочувствую. У нее есть недостатки, ночеловек она прекрасный. Она еще девочкой просто прелесть была - скромная,душевная, искренняя. А уж какая хозяйка - загляни к ней в комод, в каждомящике каждая вещь на своем месте. Дочек так же воспитала, и Кэт, и Эллен.Нелегко ей будет среди иностранцев. - Мой муж говорит, он посоветовал бы Лидгейтам жить среди иностранцев,- сказала миссис Спрэг. - Он говорит, Лидгейту вообще не следовало уезжатьиз Франции. - Полагаю, его жене это пришлось бы по нраву, - сказала миссисПлимдейл. - Вертушка, почище француженок. В мать, а не в тетку пошла, исоветов тетушкиных никогда не слушала - к слову, та ей прочила совсемдругого жениха. Миссис Плимдейл оказалась в довольно сложном положении. Не толькодружба с миссис Булстрод, но и выгодные для красильной фабрики Плимдейладеловые отношения с Булстродом вынуждали ее, с одной стороны, желать,чтобы доброе имя банкира было восстановлено, с другой стороны - опасаться,как бы ее не сочли излишне снисходительной. К тому же, породнившись сТоллерами, она вошла в высшее общество, чем была очень довольна, хотя этонесколько противоречило ее приверженности истинам, на ее взгляд, тожевысшим, но уже совершенно в ином смысле. Прозорливая маленькая фабрикантшане знала, как ей совместить те и другие "высоты", а также удовольствие игоречь, которые ей принесли события недавних дней, смирившие тех, когонадо смирить, однако сделавшие своей жертвой ее старинную подругу, чьинедостатки миссис Плимдейл предпочитала прозревать на фоне благосостояния. А несчастная миссис Булстрод в преддверии беды чувствовала лишь, чтосмутное беспокойство, не покидавшее ее со времени последнего визита Рафлсав "Шиповник", стало заметней, острей. Когда этот гнусный человек больнымприехал в Стоун-Корт и ее муж перебрался туда за ним ухаживать, миссисБулстрод с полным доверием отнеслась к заверению мужа, что Рафлс - егобывший служащий, которому он помогал и прежде, а тем паче считает себяобязанным поддержать его сейчас, когда он пал так низко. Вслед за этим мужей сообщил, что его собственное здоровье поправляется, так что он вскоресможет вернуться к делам, и простодушная миссис Булстрод окончательноприободрилась. Ее спокойствие нарушилось, когда Лидгейт после собрания вратуше привез домой ее внезапно захворавшего супруга. Как ни успокаивал еедоктор в последующие дни, миссис Булстрод не раз потихоньку плакала,убежденная, что муж ее страдает не только от телесного недомогания, но иеще от чего-то, сокрушающего его душу. Он не позволял жене читать ему,даже сидеть подле него, уверяя, будто движение и шум раздражающе действуютна его нервы. Миссис Булстрод тем не менее подозревала, что, запираясь вкабинете, он изучает деловые бумаги. Что-то случилось, она не сомневаласьв этом. Быть может, крупный финансовый крах. Ничего определенного она незнала и могла только гадать. Так прошло четыре дня. На пятый, не смеярасспрашивать мужа, она не пошла в церковь, дождалась Лидгейта иобратилась к нему с вопросом: - Мистер Лидгейт, умоляю, будьте со мной откровенны. Я хочу знатьправду. С мистером Булстродом что-то произошло? - Небольшое нервное потрясение, - уклончиво ответил Лидгейт. Ончувствовал себя не в силах нанести бедняжке удар. - Но что вызвало это потрясение? - спросила миссис Булстрод, устремивна него пытливый взгляд больших темных глаз. - Атмосфера в залах общественных собраний зачастую пропитана ядовитымимиазмами, - сказал Лидгейт. - Людям крепкого сложения они не вредят, затосказываются на тех, кто обладает хрупким организмом. Очень редко удаетсяпредсказать, когда именно наступит припадок, точнее, объяснить, почемучеловек обессилел именно в этот миг. Этот ответ не удовлетворил миссис Булстрод. Она по-прежнему несомневалась, что ее мужа постигла какая-то беда, которую от нее скрывают,а примиряться с такого рода неведением было не в ее натуре. Испросив умистера Булстрода разрешения отлучиться и оставить с ним на это времядочерей, она отправилась в город с визитами, предположив, что от еевнимания либо слуха не ускользнет Даже малейший признак, подтверждающийсправедливость ее опасений. Она направилась к миссис Тизигер, которой не оказалось дома, затемпоехала к миссис Хекбат, жившей по другую сторону кладбища. Миссис Хекбатувидела ее из окна и, вспомнив, как она боялась случайно встретить миссисБулстрод, сперва намеревалась передать через слугу, что ее нет дома. Ноэто желание было вытеснено другим: миссис Хекбат захотелось ощутитьопасную и острую прелесть беседы, в течение которой она, разумеется, нисловечком не обмолвится о занимающем ее мысли предмете. И вот миссис Булстрод проводили в гостиную, куда к ней вскоре вышламиссис Хекбат, потирая ручки и поджимая губы более обычного, посколькуполагала, что эти маневры помогут ей удержать язык за зубами. Она приняларешение не справляться о здоровье мистера Булстрода. - Вот уже почти неделю я бываю только в церкви, - сказала миссисБулстрод, обменявшись с хозяйкой дома несколькими незначащими фразами. -Мистеру Булстроду стало дурно на собрании в четверг, и мне не хотелосьоставлять его одного дома. Миссис Хекбат одной рукой потерла другую, прижатую к груди, и взгляд еерассеянно блуждал по узору каминного коврика. - Мистер Хекбат был там? - не отступалась миссис Булстрод. - Да, - ответила миссис Хекбат, не меняя позы. - Я думаю, землюприобретут по подписке. - Будем надеяться, эпидемия нас минует и там не придется хоронитьумерших от холеры, - сказала миссис Булстрод. - Упаси боже от такой беды.Я всегда считала, что в Мидлмарче очень здоровый климат. Вероятно,привыкла, я ведь здесь выросла. Ни один город мне так не нравится, какМидлмарч, не представляю, как я могла бы жить в другом месте. - Я, право же, была бы рада, если бы вы навсегда остались жить вМидлмарче, миссис Булстрод, - ответствовала миссис Хекбат с легкимвздохом. - Но увы, жизнь учит нас подавлять наши желания, покорствуяжребию. Тем не менее в нашем городе, конечно, всегда найдутся люди,душевно расположенные к вам. Миссис Хекбат очень хотелось сказать: "Послушайтесь доброго совета,уйдите от мужа", но, ясно чувствуя, что бедняжка не подозревает, какойгром готов грянуть над ее головой, она сочла возможным лишь слегка ееподготовить. Миссис Булстрод пронизал холодный трепет: вне всякогосомнения, миссис Хекбат неспроста вела такие речи. Но хотя миссис Булстроддля того и выехала из дому, чтобы узнать все до конца, мужество еепокинуло, и, малодушно переменив предмет беседы, она приняласьрасспрашивать о юных Хекбатах и вскоре попрощалась, сказав, что хочетповидаться с миссис Плимдейл. По дороге к дому этой дамы она решила, чтона собрании, вероятно, возник более резкий, нежели обычно, спор междумистером Булстродом и его постоянными неприятелями, среди которых был,возможно, мистер Хекбат. Это объясняло все. Но во время разговора с миссис Плимдейл это обнадеживающее объяснениесобытий потеряло в ее глазах убедительность. "Селина" встретила подругу строгательной нежностью, выказывая склонность давать назидательные ответына самые банальные вопросы. И то и другое едва ли свидетельствовало о том,что на собрании в ратуше произошла всего лишь перебранка, главнымследствием которой явилось разлитие желчи у мистера Булстрода. Поначалумиссис Булстрод считала, что предлагать вопросы миссис Плимдейл окажетсялегче, нежели другим. К своему удивлению, она обнаружила, что стараяподруга отнюдь не всегда годится на роль конфидантки: слишком свежи впамяти беседы с ней при совершенно иных обстоятельствах, нет желанияслужить предметом жалости и выслушивать горькие истины от той, с кем ты втечение долгих лет привыкла обращаться покровительственно. По временаммиссис Плимдейл перемежала беседу загадочными заверениями в своейрешимости ни в коем случае не изменять старинной дружбе, каковыеокончательно убедили миссис Булстрод, что произошла какая-то беда, ивместо того, чтобы со свойственной ей прямотой спросить: "На что тынамекаешь?", она поспешила удалиться, боясь услышать нечто болееопределенное. Полная смятения, она все больше убеждалась, что, как видно,дело не в финансовых потерях, а в чем-то более серьезном, ибо от еевнимания не укрылось, как и "Селина", и миссис Хекбат деликатно пропускалимимо ушей все ее упоминания о муже, словно речь шла о чем-то постыдном. Торопливо распростившись с подругой, миссис Булстрод велела кучеруехать к складу мистера Винси. За то краткое время, которое, терзаемаянеизвестностью, она провела в карете, ужас ее достиг таких пределов, что,когда она вошла в контору к брату, у нее дрожали колени, а всегда румяноелицо стало мертвенно-бледным. Обуревавшее ее волнение отчасти передалось иему. Он встал, шагнул ей навстречу, взял за руку и со свойственной емупорывистостью воскликнул: - Бог да поможет тебе, Гарриет! Ты знаешь все! Пожалуй, этот миг был самым тяжким. В пору великих потрясений такиеминуты, когда все чувства напряжены до предела, приоткрывают главное внатуре человека и позволяют предсказать, чем завершится борьба, котораяпока еще длится. Если бы не воспоминание о Рафлсе, быть может, даже в этотмиг воображению миссис Булстрод не рисовалось бы иной беды, кромеразорения. Но сейчас полные глубокой жалости слова и лицо брата внезапнонавели ее на мысль, не совершил ли мистер Булстрод чего-нибудь дурного...затем она с ужасом представила себе мужа обесчещенным, а затем, переживмиг жгучего стыда, когда она ощущала себя словно выставленной на всеобщееобозрение, она перенеслась к нему единым порывом сердца, чтобы, скорбя, ноне укоряя, разделить с ним позор и одиночество. Все это пронеслось в еесознании молниеносно, она успела только опуститься в кресло и взглянуть набрата, стоявшего рядом. - Я ничего не знаю, Уолтер. Что произошло? - спросила она слабымголосом. Он рассказал ей все, отрывисто, бессвязно, всячески стараясьподчеркнуть, что в обвинениях многое не доказано, в особенностиобстоятельства, связанные с Рафлсом. - Без пересудов не обойтись, - сказал он. - Даже если человекаоправдают присяжные, все равно у него за спиной судачат, перемигиваются,качают головами... так уж водится, и безразлично, виноват он или нет.Страшный удар, он сокрушил и Лидгейта, не только Булстрода. Не берусьсудить, что в этих слухах правда. Я об одном только жалею: что нампришлось услышать эти имена - Булстрод и Лидгейт. Лучше бы ты до концасвоих дней осталась Винси и Розамонда - также. Миссис Булстрод промолчала. - Но не падай духом, Гарриет. Тебя никто ни в чем не обвиняет. А я тебяне оставлю, что бы ты ни решилась предпринять, - сказал брат с грубоватой,но искренней нежностью. - Проводи меня до кареты, Уолтер, - сказала миссис Булстрод. - Я еледержусь на ногах. По возвращении домой она могла лишь сказать дочери: - Я плохо чувствую себя, душенька, мне придется лечь. Позаботься оботце. Пусть никто ко мне не входит. Обедать я не буду. Она заперлась в своей комнате. Ей требовалось время, чтобы утихла боль,чтобы смириться со своей новой судьбой, с жизнью, подрезанной под корень,и уж затем со всей решимостью занять определенное ей ныне положение Мужпредстал перед ней в неожиданном, безжалостно ярком свете, и судить егоснисходительно она не могла: ей вспомнилось, как в течение, двадцати летсупружества она благоговейно преклонялась перед ним, утаившим от нее стольмногое, и могла назвать его только гнусным обманщиком Он женился на ней,скрыв от нее свое темное прошлое, и она больше не верила ему и не смелазащищать от самых страшных обвинений, которые на него возводили.Прямодушная, привыкшая жить на виду, она особенно горько страдала,разделяя с ним заслуженный позор. Но эта дурно образованная женщина, чья речь и привычки являли собойвесьма пеструю смесь, знала, что такое верность. Человека, с которым онапрожила в богатстве и довольстве почти половину жизни, неизменноокруженная его нежной заботой, постигла кара, значит, его немыслимопредать. Есть предательницы, сидящие за одним столом, возлежащие на том желоже и иссушающие душу того, кто предан ими, своей холодной близостью. Оназнала, что когда отопрет дверь, то отопрет ее, готовая прийти к мужу иразделить его горе, а о вине его сказать: скорблю и не упрекаю. Но ейнужно было время, чтобы собраться с силами, ей нужно было оплакатьпрощание с прежней гордой, беспечальной жизнью. Решившись, наконец, онапринялась готовиться к встрече с мужем, и бессердечный наблюдатель мог бысчесть ее поступки блажью. Всем зрителям, и видимым, и невидимым, онапоказывала как умела, что начала новую жизнь, в которой избрала своимуделом смирение. Она сняла все украшения и надела простое черное платье,гладко причесала пышно взбитые волосы, а нарядную шляпку с пером сменилана простой чепец, в котором неожиданно стала похожа на методистку старыхвремен. Булстрод, знавший, что жена ездила в город, а воротившись, сказаласьбольной, провел все это время в не меньшем волнении. Он предвидел ещепрежде, что она может узнать правду от посторонних, и предпочитал этонеобходимости сделать признание самому. Но сейчас он ожидал ее вмучительной тревоге. Он заставил дочерей уйти из комнаты и, хотя позволилпринести ему еду, не прикоснулся к ней. Он чувствовал, как погружается впучину горя, ни в ком не вызывая сострадания. Жена, быть может, никогдауже не взглянет на него с любовью. А если обратиться к богу, ему казалось,бог не даст ответа, а лишь пошлет ему возмездие. Было уже восемь часов, когда отворилась дверь и вошла она. Он не смелподнять на нее глаз. Он сидел понурившись, и ей даже показалось, что онстал меньше ростом - так он съежился, сжался. Привычная нежность инепривычная жалость волной захлестнули ее, и, взяв его одной рукой заруку, а вторую положив ему на плечо, она произнесла торжественно, номягко: - Посмотри на меня, Никлас. Слегка вздрогнув, он поднял на нее глаза и на мгновение застыл,изумленный: траурное одеяние, бледное лицо, дрожащие губы, все говорило:"я знаю", а глаза и руки с нежностью обращены к нему. Он разрыдался, онасела с ним рядом, и они плакали вместе. Они еще не могли говорить ни обесчестье, которое она с ним разделяла, ни о поступках, которыми он навлекна них позор. Он молчаливо ей во всем признался, она молчаливо обещала емуверность. При всем своем прямодушии она как огня страшилась слов, которыеоткрыто выразили бы то, что они оба знали. Она не могла спросить: "Что вэтих слухах - просто клевета и пустые подозрения?", и он не мог ответить:"Я не виновен".

75

Ощущение пустоты изведанных удовольствий и неосведомленность в тщете удовольствий неизведанных рождают непостоянство. Паскаль

Утраченная жизнерадостность на время воротилась к Розамонде, когдасуровая фигура судебного исполнителя перестала омрачать их домашний очаг инесговорчивым кредиторам было уплачено. Но веселой она не стала:супружеская жизнь не оправдала ее девичьих надежд и не сулила радостей вдальнейшем. В этот краткий промежуток затишья Лидгейт, помня, какнесдержан он часто бывал под гнетом тревог и как невнимателен к огорчениямРозамонды, стал с ней очень нежен. Но в его нежности не было прежнегопыла, он не оставил привычки напоминать ей о необходимости сократитьрасходы и еле сдерживал гнев, если жена отвечала ему на это, что хочетпереехать в Лондон. Правда, временами Розамонда ничего не отвечала и стомным видом размышляла, как безрадостна ее жизнь. Оброненные в гневежестокие и презрительные слова, столь непохожие на те, которые Лидгейтговорил ей в пору первой влюбленности, больно ранили ее тщеславие; и таккак ее по-прежнему раздражали его "причуды", она считала себя несчастной иего ласки принимала холодно. Положение их в обществе незавидно, изКуоллингема никаких вестей... в жизни Розамонды не было просвета, несчитая редких писем от Уилла Ладислава. Решение Уилла покинуть Мидлмарчуязвило и разочаровало Розамонду, которая, хотя и знала о его преклоненииперед Доротеей, тайно тешила себя надеждой, что перед нею он преклоняетсяили же будет преклоняться гораздо больше. Розамонда принадлежала кженщинам, глубоко убежденным, что каждый мужчина готов предпочесть их всемостальным, если бы это не было безнадежно. Миссис Кейсобон весьма мила,конечно, но ведь Уилл заинтересовался ею до того, как познакомился смиссис Лидгейт. Розамонда полагала, что за принятой им манерой то шутливоее поддразнивать, то изъявлять преувеличенно пылкое восхищение скрываетсяболее глубокое чувство. Это приятно щекотало ее тщеславие, и онаиспытывала в присутствии Уилла тот романтический подъем, которого уже невызывало в ней присутствие Лидгейта. Она даже вообразила себе - в такихделах чего только не померещится, - что Уилл в пику ей преувеличивает своепреклонение перед миссис Кейсобон. Все это очень занимало бедняжку доотъезда Уилла. Он был бы, думала она, более подходящим мужем для нее, чемоказался Лидгейт. Предположение глубоко ошибочное, ибо Розамонда быланедовольна супружеской жизнью из-за самих условий, которые предъявляет намсупружеская жизнь, требующая самоотверженности и терпимости, а не потому,что ей достался не тот муж. Но чувствительные грезы о несбыточном лучшемувлекали ее, разгоняя скуку. Она сочинила даже небольшой роман, Дабыоживить свое унылое существование: Уилл Ладислав до конца своих днейостается холостяком и живет неподалеку от нее, всегда готовый к услугам,пылая несомненной, но скрываемой за недомолвками страстью, вспышки которойпо временам разнообразят ее жизнь. Можно вообразить себе, какую досадувызвал в ней его отъезд и каким невыносимо скучным стал казаться ейМидлмарч; впрочем, на первых порах в запасе оставались приятные мечты одружбе с куоллингемской родней. Но позже Розамонда, чья супружеская жизньомрачилась новыми тяготами, не находя иных источников утешения, ссожалением припоминала этот незатейливый роман. Печальную ошибку совершаеммы, принимая смутное томление духа порой за признак гения, порою зарелигиозность и чаще всего за истинную любовь. Уилл Ладислав писалЛидгейтам пространные письма, обращаясь то к нему, то к ней; отвечала емуРозамонда. Она чувствовала: их разлуке вскоре должен наступить конец, игорячо желала переехать в Лондон. В Лондоне все станет хорошо; она тихо иупорно добивалась осуществления этой цели, как вдруг нежданное радостноеизвестие еще больше воодушевило ее. Пришло оно вскоре после памятного собрания в ратуше и представлялособой не что иное, как письмо, полученное Лидгейтом от Ладислава, которыйглавным образом писал о программе освоения Дальнего Запада - своемпоследнем увлечении, но между делом упоминал, что через несколько недельему придется побывать в Мидлмарче - весьма приятная необходимость,добавлял он, почти то же, что каникулы для школьника. Он надеялся, что егоожидает старое местечко на ковре и музыка... море музыки. Правда, он поканикак не мог назвать дату своего приезда. Лидгейт читал это письмо вслух,и личико Розамонды напоминало оживающий цветок - оно расцвело улыбкой ипохорошело. Все гадкое, несносное осталось позади: долги уплачены, мистерЛадислав приезжает, и Лидгейт согласится переехать в Лондон, который "такне похож на провинцию". Ей все казалось лучезарным. Но вскоре над ее головкой вновь собралисьтучи. Муж стал мрачен, и причина его угрюмого расположения духа, о которойон не обмолвился ни словом, зная, что не встретит в Розамонде нипонимания, ни сочувствия, оказалась крайне огорчительной и странной.Розамонде даже в голову не приходило, что угроза ее благоденствию можетявиться с такой стороны Приободрившись и думая, что муж просто хандрит,чем объясняется его необщительность и молчаливость, она решила черезнесколько дней после собрания в ратуше, не спрашивая его совета, разослатьприглашения на небольшой званый ужин. Замечая, что знакомые словночуждаются их, и желая возобновить добрососедские отношения, она несомневалась в своевременности и разумности этого шага. Когда приглашениябудут приняты, она все расскажет мужу, попеняв ему за непростительную дляпрактикующего врача беспечность. Розамонда была очень строга, когда делокасалось обязанностей других людей. Однако все ее приглашения былиотклонены, и последний отказ попал в руки Лидгейта. - Это от Чичли - его каракули. О чем он тебе пишет? - удивленно сказалЛидгейт, вручая жене записку. Розамонде ничего не оставалось, как показатьему ее, и Лидгейт яростно проговорил: - Как тебе пришло в голову рассылать такие приглашения без моеговедома, Розамонда? Я прошу, я требую, чтобы ты никого не приглашала в дом.Полагаю, ты пригласила и других и они тоже отказались. Она не ответила. - Ты меня слышишь? - прогремел Лидгейт. - Да, разумеется, я слышу тебя, - сказала Розамонда, грациозно повернувв сторону головку на лебединой шее. Лидгейт неграциозно тряхнул головой и тотчас вышел, чувствуя, что неручается за себя. У Розамонды не возникло мысли, что для егокатегоричности имеются особые причины, она просто подумала, что мужстановится все более невыносимым. Зная наперед, как мало участия проявляетона к его делам, Лидгейт давно уже ей ничего не рассказывал, и озлополучной тысяче фунтов Розамонде было известно лишь, что она одолжена уее дяди Булстрода. Сейчас, когда их денежные затруднения остались позади,ей казались совершенно необъяснимыми неприятная угрюмость Лидгейта и явнаяотчужденность знакомых. Если бы приглашения были приняты, Розамондазаехала бы к родителям, у которых не была уже несколько дней, и пригласиламать и остальных; сейчас она надела шляпку и отправилась туда расспросить,что случилось и почему все, словно сговорившись, избегают их, оставляя еенаедине с нелюдимым, неуживчивым супругом. Она пришла после обеда изастала отца к мать в гостиной. Они печально посмотрели на нее, сказав:"Это ты, душенька!" - и ни слова больше. Никогда она не видела отца такимподавленным. Сев рядом с ним, она спросила: - Что-то случилось, папа? Мистер Винси промолчал, а жена его сказала: - Ах, душенька, неужели ты еще не слыхала? Не сегодня-завтра придетсяузнать. - Что-нибудь с Тертием? - спросила Розамонда, бледнея: ей вспомниласьего казавшаяся непонятной угрюмость. - Да, милочка, увы. Только подумать, сколько огорчений приносит тебеэтот брак. Сперва долги, а нынче и похуже. - Постой, Люси, постой, - вмешался мистер Винси. - Розамонда, ты ещеничего не слыхала о дяде Булстроде? - Нет, папа, - ответила бедняжка, чувствуя, что до сих пор не знала ещенастоящей беды, стиснувшей ее сейчас железной хваткой, от которой замерлоее сердечко. Отец все рассказал ей, добавив в конце: - Тебе следовало узнать правду, дорогая. Лидгейту, я думаю, придетсяуехать. Все обстоятельства против него. Сомневаюсь, чтобы он смогоправдаться. Сам я не виню его ни в чем, - закончил мистер Винси, преждевсегда готовый бранить зятя. Розамонда похолодела. За что ей выпала эта жестокая доля - стать женойчеловека, о котором ходят позорные слухи? Нас часто более всего страшит несамо преступление, а связанный с ним позор. Беда ее была бы много горше,если бы муж и в самом деле совершил нечто преступное, но сделать такойвывод Розамонда смогла бы, только основательно обдумав и взвесив всеобстоятельства - занятие, которому она не предавалась никогда. Большегопозора, казалось ей, не существует. Как наивна и доверчива была она, когдатак радовалась, выйдя замуж за этого человека и породнившись с его семьей!Впрочем, со свойственной ей сдержанностью она лишь сказала родителям, чтоесли бы Лидгейт ее слушался, он бы уже давно уехал из Мидлмарча. - Девочка отлично держится, - сказала мать после ее ухода. - Что ж, слава богу! - отозвался мистер Винси, подавленный гораздоболее, чем дочь. Но Розамонда вернулась домой, пылая праведным гневом. В чем повинен еемуж, как он в действительности поступил? Она не знала. Почему он ничего ейне сказал? Он не счел нужным поговорить с ней об этом предмете -разумеется, и она не станет с ним говорить. У нее мелькнула мысль уйти кродителям, но, подумав, Розамонда ее отмела - унылая перспектива жить вродительском доме, будучи замужем. Розамонда не представляла себе, как онасможет существовать в столь странной ситуации. В течение последующих двух дней Лидгейт заметил происшедшую с женойперемену и понял, что она все знает. Заговорит она с ним или так и будетдо скончания веков молчать, намекая таким образом, что верит в еговиновность? Вспомним, Лидгейт находился в том болезненно-угнетенномсостоянии духа, в котором мучительно почти любое соприкосновение с людьми.Правда, и у Розамонды имелись причины жаловаться на его недоверчивость искрытность. Но, глубоко обиженный, он оправдывал себя: нет, не зря он такбоялся поделиться с ней своей бедой - ведь сейчас, когда ей все известно,она и не думает заговорить с ним. И все же ему не давало покоя сознаниесвоей вины и все труднее становилось выносить их взаимное молчание. Онибыли похожи на людей, потерпевших крушение, которые носятся по морю наодном обломке судна, не глядя друг на друга. "Я глупец, - подумал он, - чего я ждал? Ведь обвенчался я не с помощью,а с заботой". В тот же вечер он сказал: - Розамонда, до тебя дошли какие-то дурные вести? - Да, - ответила она, отложив в сторону рукоделие, которым вопрекиобыкновению занималась рассеянно и без усердия. - Что же ты слышала? - Наверное, все. Мне рассказал папа. - Меня считают опозоренным? - Да, - отвечала она еле слышно и снова машинально взялась за шитье. Оба молчали. Лидгейт подумал: "Если бы она в меня верила, если бы ейбыло ясно, каков я, что собой представляю, она сразу же сказала бы, что вомне не сомневается". Но Розамонда продолжала вяло двигать пальчиками. По ее мнению, уж есликто и должен был заговорить, так это Тертий. Ведь ей ничего не известно. Ктому же, если он совсем не виноват, то почему он не пытается защитить своюрепутацию? Ее молчание еще больше обострило ту обиду, с которой Лидгейт твердилсебе, что никто ему не верит, даже Фербратер за него не вступился. Он сталпредлагать ей вопрос за вопросом, надеясь втянуть в разговор и рассеятьокутавший их холодный туман, но неприязненность Розамонды егообескуражила. Как всегда, она одну себя считала несчастной. Муж в ееглазах был совершенно посторонним человеком, неизменно поступавшим ейнаперекор. Он сердито вскочил и, сунув руки в карманы, принялсярасхаживать по комнате. В то же время в глубине души его не оставлялосознание, что нужно овладеть собой, рассказать все Розамонде и развеять еесомнения. Он ведь уже почти усвоил, что должен приспособляться к ней, ипоскольку ей не хватает сердечности, обязан быть сочувственным вдвойне.Вскоре он вновь пришел к мысли, что должен объясниться с нею откровенно:когда еще представится такой удобный случай? Если он сумеет ее убедить,что позорящие его слухи - клевета, с которой надлежит бороться, а небежать ее, и что причиной всему - их постоянная нужда в деньгах, ему,может быть, также удастся внушить ей, как необходимо им обоим жить повозможности скромно, чтобы переждать тяжелые времена и добитьсянезависимости. Он перечислит, что для этого нужно сделать, и она станетего сознательной помощницей, сподвижницей. Попробовать необходимо - иноговыхода у него нет. Он не заметил, долго ли метался по комнате, но Розамонда, находя, чтослишком долго, с нетерпением ждала, когда он, наконец, усядется. Она тожеполагала, что пришел удобный случай внушить Тертию, как ему следуетпоступить. Каким образом там все произошло, ей неизвестно, но однонесомненно - их положение ужасно. В конце концов Лидгейт сел - не на стул, где обычно сидел, а на тот,что был поближе к Розамонде, и, прежде чем начать нелегкий разговор,повернулся к ней, глядя пристально и серьезно. К этому времени онсовершенно овладел собой и говорить собирался веско, так, словно непредвидел возражений. Он уже даже открыл рот, как вдруг Розамонда, уронивна колени руки, повернулась к нему и сказала: - Право, Тертий... - Да? - Право, тебе, наконец, пора понять, что нам нельзя оставаться вМидлмарче. Я больше не могу тут жить. И папа, и все говорят, что тебеследует уехать. С теми невзгодами, которые мне придется переносить, ялегче справлюсь в любом другом месте. Этого удара он не ждал. Вместо решительного объяснения, к которому он стаким трудом себя подготовил, все вернулось на круги своя. Перенести этоон был не в состоянии. С изменившимся лицом он быстро встал и вышел. Возможно, если бы у него хватило сил не отступиться от намеренияпротивопоставить ее духовной скудости свое великодушие, этот вечерзакончился бы более благотворно. Если бы он не обратился в бегство, ему,быть может, удалось бы оказать воздействие на воображение и волюРозамонды. Ведь даже взбалмошные и несговорчивые люди не всегда способныпротивостоять влиянию более значительной личности. Под бурным натискоммогучей и пылкой души они могут, слившись с ней, отказаться от прежнихвоззрений. Но беднягу Лидгейта терзала такая невыносимая мука, чтовыполнить эту задачу у него не стало сил. Общность мыслей и единство устремлений казались столь женеосуществимыми, как прежде; и даже больше, ибо после неудачной попыткиЛидгейт окончательно разуверился в своих силах. Они жили бок о бок, чужиедруг другу. Преодолевая отчаяние, Лидгейт пытался работать, и при каждойего резкости Розамонда все более утверждалась в сознании своей правоты.Разговаривать с Тертием бесполезно, но, когда приедет Уилл Ладислав, онанепременно ему все расскажет. Всегда скрытная, и она нуждалась в друге,который понял бы, как дурно с ней обходятся.

76

Мир, сострадание, любовь Все в горе призывают, И светом сладостным они Нас в счастье озаряют.

Ведь мир, сходя к нам, облечен В людское одеянье, И человечен лик любви И сердце состраданья. Уильям Блейк, "Песни невинности"

Несколько дней спустя по приглашению Доротеи Лидгейт отправился вЛоуик-Мэнор. Приглашение не явилось неожиданностью, поскольку емупредшествовало письмо мистера Булстрода, в котором банкир сообщал, чтособирается, как и намеревался, покинуть Мидлмарч и должен напомнитьЛидгейту их недавний разговор по поводу больницы, о процветании которойпо-прежнему радеет. Перед тем как предпринять дальнейшие шаги, он счелсвоим долгом еще раз обсудить этот предмет с миссис Кейсобон, котораявновь выразила желание посоветоваться с Лидгейтом. "Ваши намерения,возможно, несколько изменились, - писал мистер Булстрод, - но и в этомслучае желательно, чтобы вы известили о них миссис Кейсобон". Доротея ждала его с нетерпением. Хотя из уважения к своим советчикамона не стала, как выражался сэр Джеймс, "вмешиваться в булстродовскуюисторию", тревога за Лидгейта не покидала ее ни на минуту, и, когдаБулстрод вновь напомнил ей о больнице, она почувствовала, что наконец-тоей представился случай сделать то, что она давно уже замышляла. Живя вбогатом доме, прогуливаясь под раскидистыми ветвями деревьев, онатерзалась, вынужденная сдерживать порывы чуткого, отзывчивого сердца. Онабыла одержима пылким стремлением помочь ближним делом, и, стоило ей узнатьо ком-то, нуждающемся в поддержке, бездеятельность становилась для нееневыносимой, а собственное довольство казалось постылым. На встречу сЛидгейтом она возлагала огромные надежды, не смущаясь тем, что слышала оего сдержанности, не смущаясь также и тем, что она женщина и еще оченьмолода. Ей представлялось крайне неуместным думать о своем возрасте иполе, когда ее ближний нуждается в участии. Поджидая Лидгейта в библиотеке, она перебирала в памяти все, что моглао нем припомнить. Их прежние встречи и разговоры были связаны с еезамужеством, с его печалями и опасениями... хотя нет, ей вспомнились дваслучая, когда, отдаваясь в ее сердце щемящей болью, облик Лидгейтасливался с обликом его жены и кого-то еще. Боль смягчилась, но ееотголоски сделали Доротею прозорливой во всем, касающемся миссис Лидгейт,и позволили ей догадываться о том, что представляет собой семейная жизньЛидгейтов. Эта мысль ее поразила, глаза ее засверкали, она замерла внапряженном ожидании, хотя перед ее взором был только дерн дараспускающиеся почки, ярко зеленевшие на темном фоне хвои. Когда вошел Лидгейт, ее ужаснула перемена в его лице, для нее особеннозаметная, ибо она не видела его целых два месяца. Он не выгляделизнуренным, но постоянная раздражительность и уныние уже отметили егочерты печатью, которую они налагают даже на молодые лица. Доротея радушнопротянула ему руку, и, когда он встретил ее приязненный взгляд, выражениеего лица смягчилось, но, увы... печалью. - Я давно уже горячо желаю повидать вас, мистер Лидгейт, - заговорилаДоротея, когда они сели, - но я откладывала нашу встречу до тех нор, покамистер Булстрод вновь не обратился ко мне с письмом по поводу больницы.Мне известно, что возможностью учредить эту независимую от старой больницумы обязаны вам или, во всяком случае, той надежде на благотворныерезультаты, которую мы питаем, зная, что попечительство над больницейвверено вам. Вы, конечно, не откажетесь изложить мне подробно вашисоображения. - Вы хотите посоветоваться со мной, прежде чем решитесь оказатьбольнице щедрую помощь, - сказал Лидгейт. - Если вы предполагаете приэтом, что больница останется в моем ведении, я не считаю себя вправедавать вам такой совет. Возможно, я буду вынужден покинуть город. Он ответил резко: невыносимо было сознавать, как он зависим от капризовРозамонды. - Но вы сделаете это не потому, что вам не доверяют? - звонкимвзволнованным голосом спросила Доротея. - Я знаю, какие слухи о вас ходят,и убеждена - это прискорбное заблуждение. Я ни минуты в вас несомневалась. На подлость вы неспособны. Вы никогда не совершали ничегобесчестного. У Лидгейта перехватило дыхание. Он впервые за последнее время говорил счеловеком, не усомнившимся в его порядочности. - Благодарю вас, - сказал он и ничего больше не смог добавить. Нечтонеобычное случилось с ним: прежде он не представлял себе, что несколькослов, произнесенных женщиной, могут для него так много значить. - Прошу вас, расскажите мне, как все произошло, - отважно продолжалаДоротея. - Я уверена, что правда поможет вам восстановить ваше доброе имя. Лидгейт вскочил и быстро подошел к окну, забыв, где он. Он так частомысленно взвешивал, сумеет ли все объяснить, не упоминая тех наблюденийсвоих и мыслей, которые бросили бы тень подозрения - возможно,несправедливого - на Булстрода, и так часто по здравом размышлении решал,что никого не сможет переуверить... и вдруг Доротея побуждает егосовершить попытку, признанную им совершенно безнадежной. - Так расскажите же мне все, - с простодушной горячностью просилаДоротея, - и мы вместе подумаем, как быть. Когда есть возможностьвступиться за невиновного, бездействовать дурно. Лидгейт пришел в себя, обернулся и увидел лицо Доротеи, котораясмотрела на него с милой и доверчивой серьезностью. В присутствии существаблагородного, чьи порывы великодушны, а действия - самоотверженны, мы всевидим в ином свете: начинаем оценивать окружающее без суеты, во всей егошироте и верим, что и о нас не будут судить однобоко. Все это ощутилсейчас Лидгейт, давно уже пребывавший под впечатлением, будто он тщетнопытается противостоять напору увлекающей его неведомо куда толпы. Онопустился на стул и почувствовал, как в присутствии женщины, не считающейего лицемером, вновь становится самим собой. - Мне не хотелось бы, - сказал он, - говорить дурно о Булстроде, втрудную минуту одолжившем мне денег, хотя лучше бы мне не пользоватьсяэтой услугой. Он несчастен, гоним, в нем еле теплится жизнь. Но япредпочитаю ничего не опускать в своем рассказе. Так отрадно найтисобеседницу, которая заранее мне верит, знать, что рассказ мой не будетвыглядеть так, словно я пытаюсь кого-то убедить в своей порядочности. Выведь и к Булстроду будете столь же справедливы. - Доверьтесь мне, - сказала Доротея. - Без вашего позволения я никомуне скажу ни слова. Но по крайней мере я смогу утверждать, что послеразговора с вами мне стали ясны все обстоятельства и я уверена в вашейполной невиновности. Мистер Фербратер поверит мне, и дядюшка, и сэрЧеттем. И не только они, я поеду в Мидлмарч и кое у кого там побываю; этилюди мало меня знают, но они мне поверят. Они поймут, что я добиваюсьтолько справедливости и у меня нет других побуждений. Я сделаю все, что вмоих силах. У меня ведь так мало обязанностей, а эту я считаю наиболеедостойной. Почти невозможно было слышать голос Доротеи, так по-ребячески рисующейсвои планы, и не поверить в их осуществимость. Глубокая задушевность,звучавшая в ее интонациях, свидетельствовала о решимости защитить его отпредубежденных обвинителей. Лидгейт не стал смущать себя мыслью, что онасумасбродка; впервые в жизни он позволил себе, забыв о свойственной емусамолюбивой сдержанности, полностью довериться сочувствию. Он все ейрассказал, начиная с той поры, когда под давлением денежных затрудненийбыл впервые вынужден обратиться с просьбой к Булстроду; постепенноразговорившись, стал входить в подробности: объяснил, что его методлечения противоречит принятой практике, объяснил и почему он в этойпрактике усомнился, как мыслит себе врачебный долг, и поделился своейтревогой, не сделала ли его излишне доверчивым оказанная ему Булстродомуслуга, хотя он ни в чем не нарушил общепризнанных обязанностей врача. - Уже потом я узнал, - добавил он, - что Хоули посылал кого-то вСтоун-Корт расспросить экономку, и она сказала, что дала больному весьопиум из оставленного мною пузырька и большое количество коньяку. Но этоне противоречит предписаниям даже первоклассных врачей. Подозрения на мойсчет коренятся не здесь: они возникли, ибо известно, что я взял деньги ичто у Булстрода были веские причины желать смерти этого человека. Поэтомупредполагается, будто деньги он мне дал, чтобы подкупить меня и принудитьуморить больного... как плату за молчание по меньшей мере. Доказательствнет, есть только подозрения, но опровергнуть их всего трудней, посколькулюдям хочется так думать, и переубедить их невозможно. Я не знаю, почемуне были исполнены мои распоряжения. Вполне вероятно, что Булстрод ничегопреступного не замышлял, возможно даже, он сам и не нарушил моих указаний,просто не упомянул о недосмотре экономки. Но молве до этого нет дела.Человек в подобных случаях заранее заклеймен - предполагается, будто онсовершил преступление, так как имел причину его совершить. А заодно сБулстродом заклеймен и я, коль скоро взял у него деньги. Я оказался рядом- грязь замарала и меня. Дело сделано, поправить ничего нельзя. - Как это жестоко! - сказала Доротея. - Я понимаю, вам трудно защититьсебя. И надо же случиться, чтобы именно вы, предназначивший себя длявысших целей, искавший в жизни новых путей, оказались в таком положении...Нет, я с этим не смогу примириться. Вы действительно не такой, как все. Япомню, что вы сказали, когда впервые говорили со мной о больнице. Мне такпонятно ваше горе - ведь невыносимо тяжко поставить перед собой великуюцель, вложить в нее всю душу и потерпеть неудачу. - Да, - сказал Лидгейт, ощутив, что, кроме Доротеи, ни в ком невстретит столь глубокого сочувствия. - Да, у меня были честолюбивые мечты.Я не предназначал себя для заурядного, я думал: я сильнее, я искуснеедругих. Но самые непреодолимые препятствия - это те, которых, кроме нассамих, никто не видит. - Ну а что, если... - сказала Доротея. - Ну а что, если в больнице всеостанется так, как задумано, и вы будете по-прежнему там работать,пользуясь дружбой и поддержкой пока лишь немногих людей? Вашинедоброжелатели со временем угомонятся, и люди признают, что былинесправедливы к вам, когда убедятся в чистоте ваших целей. Вы еще, бытьможет, завоюете славу, как Луи и Лаэннек, о которых вы как-то упоминали, имы все будем гордиться вами, - с улыбкой заключила она. - Все это было бы возможно, если бы я по-прежнему в себя верил, -мрачно ответил Лидгейт. - Ничто меня так не бесит, как сознание полнойбеспомощности перед злословием, полной зависимости от него. Поэтому яникоим образом не могу просить вас выделить большую сумму денег напроекты, исполнение которых зависит от меня. - Нет, я рада буду это сделать, - возразила Доротея. - Вот глядите. Яума не приложу, что делать с деньгами: мне самой так много не надо, а намой излюбленный проект их, говорят, не хватит. Просто не знаю, как мнебыть. Я получаю в год семьсот фунтов своих, тысячу девятьсот фунтов -оставленных мне мистером Кейсобоном, да еще в банке лежат три или четыретысячи наличными. Я собиралась взять большую сумму в долг, с тем чтобыпостепенно выплатить его из своего дохода, который мне не нужен, а на этиденьги купить землю и основать деревню, которая станет школой разумноготруда, но сэр Джеймс и дядя меня убедили, что риск слишком велик. Так чтовы сами видите, как меня должна обрадовать возможность употребить мойдоход на полезное начинание, которое облегчит людям жизнь. Мне так неловкополучать эти ненужные мне деньги. Сумрачное лицо Лидгейта осветила улыбка. Ребяческая горячность Доротеи,соединявшаяся с тонким пониманием возвышенного, придавала ей неизъяснимоеочарование. (О низменном, играющем видную роль в этом мире, бедная миссисКейсобон имела весьма смутное понятие, и пылкая фантазия была малоподходящим средством, чтобы его прояснить.) Впрочем, Доротея принялаулыбку как знак одобрения ее планов. - Я думаю, вы видите теперь, что проявили чрезмерную щепетильность, -убежденно проговорила она. - Больница сама по себе доброе дело; возвратитьвам душевное равновесие - будет вторым. Улыбка Лидгейта угасла. - Вы и великодушны и богаты, - сказал он. - И в ваших силах осуществитьи то и то, если это осуществимо. Но... Он замялся, рассеянно глядя в окно. Доротея молча ждала продолжения. Новот он повернулся к ней и выпалил: - Стоит ли умалчивать? Вы знаете, какие оковы налагает брак. Вы всепоймете. Сердце Доротеи забилось чаще. Так это горе ведомо и ему? Однако она нерешилась что-нибудь сказать, и он продолжил: - Я теперь ничего не могу предпринять, ни единого шага, не думая облагополучии моей жены. То, что я предпочел бы делать, будь я одинок,стало для меня невозможным. Я не могу видеть ее несчастной. Она вышла заменя замуж, не зная, что ее ждет, и, может быть, совершила ошибку. - Я знаю, знаю, вы не смогли бы причинить ей боль, если бы вас невынудили обстоятельства, - сказала Доротея, в памяти которой ожила еесобственная супружеская жизнь. - А она решительно не желает здесь оставаться. Ей хочется уехать. Ейнадоели наши неурядицы, а с ними опротивел и Мидлмарч, - вновь перебил ееЛидгейт, боясь, что Доротея скажет слишком много. - Но когда она поймет, сколько добра вы сможете сделать, еслиостанетесь... - возразила Доротея и взглянула на Лидгейта, удивляясь, какмог он забыть все, что они только что обсуждали. Он ответил не сразу. - Она не поймет, - отозвался он угрюмо, предположив поначалу, что егослова не нуждаются в пояснении. - Да и у меня самого уже нет больше силбарахтаться в этой трясине. - Он немного помолчал и вдруг, поддавшисьжеланию показать Доротее, как нелегка его жизнь, сказал: - Дело в том, чтомоя жена довольно смутно представляет себе все случившееся. У нас не быловозможности о нем поговорить. Не могу сказать с уверенностью, как рисуетсяей дело: может быть, она опасается, не совершил ли я и впрямь какой-топодлости. Виновен в этом я - мне следовало быть с ней более откровенным.Но я мучительно страдал. - Можно мне навестить ее? - с жаром спросила Доротея. - Она неотвергнет мое сочувствие? Я скажу ей, что никто не вправе осудить вас и выответственны лишь перед собой. Я скажу, что только низкие люди способнывас подозревать. Я волью бодрость в ее душу. Вы у нее спросите, можно лимне к ней приехать? Мы с ней уже Однажды виделись. - Разумеется, можно, - обрадованно отозвался Лидгейт. - Она будетпольщена, я думаю, ее ободрит доказательство, что хотя бы вы сохранили комне некоторое уважение. Я не буду предупреждать ее о вашем приезде, не тоона решит, будто вы исполняете мою просьбу. Я отлично понимаю, что долженбыл все рассказать ей сам, не передоверяя никому, но... Он умолк, и на мгновение наступила тишина. Доротея не стала говорить отом, как хорошо ей известны невидимые преграды, препятствующие объяснениюжены и мужа. Тут и сочувствие могло нанести рану. Поэтому, возвратившись вболее безопасные сферы, она оживленно произнесла: - А когда миссис Лидгейт узнает, что у вас есть друзья, которые в васверят и не отступаются от вас, она, быть может, захочет, чтобы вы неуезжали и не отказывались от давних надежд, а продолжали заниматься делом,которое себе выбрали. И тогда вы, возможно, поймете, что нужно согласитьсяна мое предложение и продолжить работу в больнице. Как же может бытьиначе, ведь вы по-прежнему считаете, что только там ваши знания принесутнаибольшую пользу. Лидгейт на это ничего не ответил, и она поняла, что он колеблется. - Я не требую от вас немедленного решения, - проговорила она мягко. - Явполне могу подождать несколько дней, прежде чем отвечу мистеру Булстроду. Лидгейт еще немного помолчал, но когда заговорил, ответ его звучалвесьма решительно. - Нет. Я предпочитаю не тратить времени на ненужное раздумье. Я потерялуверенность в себе, точнее - не могу теперь определить, что мне будет посилам при изменившихся обстоятельствах. Я считаю бесчестным вовлекатького-либо в серьезное предприятие, выполнение которого зависит от меня.Ведь, возможно, мне все же придется уехать, у меня мало надежд на инойисход. Все это слишком неопределенно, и я не могу допустить, чтобы из-заменя вы раскаялись в своем великодушии. Нет, пусть сольются старая и новаябольницы и все идет так, как шло бы без меня. Со дня приезда я веду книгу,куда записываю истории болезней, и собрал таким образом много ценныхсведений; я отошлю ее человеку, который ее использует, - закончил он сгоречью. - Сам же я теперь долгое время буду думать только о том, какприобрести надежный доход. - О, как больно слышать от вас такие мрачные речи - сказала Доротея. -Ваши друзья, все те, кто верит в ваше великое будущее, были бы счастливы,если бы вы позволили им вас защитить. Только подумайте: ведь у меня такмного денег, вы освободили бы меня от бремени если бы каждый год принималиу меня какую-то их долю покуда не избавитесь от тягостной необходимоститревожиться о заработке. Почему люди не поступают так всегда? Ведь таксложно поделить все на равные доли. Это единственный выход. - Бог да благословит вас, миссис Кейсобон! - с жаром воскликнулЛидгейт, вскочив с большого кожаного кресла, а затем, облокотившись о егоспинку, продолжал: - Такие чувства делают вам честь, но я не вправепользоваться вашим великодушным порывом. Я не могу ручаться за успех и непозволю себе пасть так низко, чтобы брать плату за работу, которой, можетбыть, не выполню. Мне совершенно ясно, что единственный путь для меня -как можно скорее уехать отсюда. В Мидлмарче я даже в лучшем случае ещеочень долго не смогу обеспечить семью и... вообще на новом месте легченачинать сначала. Я должен поступать как все, искать способа угождатьсвету и наживать деньги, устроиться в Лондоне и пробить себе дорогу,обосноваться на водах или где-нибудь за границей, где томятся бездельембогатые англичане, добиться, чтобы все расхваливали и превозносили меня, -вот раковина, в которой я должен укрыться и не высовывать из нее носа. - Но ведь это немужественно - отказываться от борьбы, - сказалаДоротея. - Да, это немужественно, - согласился Лидгейт. - Но ведь боятся желюди, скажем, паралича. - И совсем другим тоном добавил: - А все же, послетого как вы поверили в меня, я уже не ощущаю себя таким трусом. Теперь мнебудет легче все перенести, и, если вы сможете убедить в моей честности ещенесколько человек - в первую очередь Фербратера, я буду вам глубокоблагодарен. Я прошу только ни словом не упоминать о том, что не былиисполнены мои указания по поводу больного. Тут могут возникнутькривотолки. Ведь и мне могут поверить лишь потому, что люди заранеесоставили себе на мой счет определенное мнение. В конце концов вы жетолько повторяете то, что я сам о себе рассказал. - Мистер Фербратер поверит, поверят и другие, - сказала Доротея. - Явсем им объясню, как нелепо предполагать, будто вы способны совершитьгнусность и принять подкуп. - Не знаю, - отозвался Лидгейт, и в его голосе послышалось нечтопохожее на стон. - Пока я не давал себя подкупить. Но подкупностьпринимает разные обличья, и одно из них именуется преуспеянием. Так высогласны оказать мне еще одну огромную услугу и побывать у моей жены? - Да, я к ней поеду. Она очень красива, - сказала Доротея, в чьейпамяти глубоко запечатлелось все связанное с Розамондой. - Надеюсь, я ейпонравлюсь. Лидгейт думал по дороге домой: "Это юное создание добротой можетсравниться с девой Марией. Собственное будущее ее не тревожит, она хотьсейчас готова расстаться с половиной своего дохода; видно, единственное,что ей нужно - кресло, где она будет восседать, взирая ясными очами набедных смертных, возносящих к ней свои молитвы. Из всех знакомых мнеженщин она единственная полна такого дружелюбия к мужчинам - она могла быстать мужчине настоящим другом. Кейсобона, я думаю, она идеализировала ипринесла себя в жертву. Хотелось бы мне знать, способен ли мужчина внушитьей увлечение другого рода? Ладислав? Их несомненно связывало взаимноечувство. Кейсобон, возможно, об этом догадывался. Да, ну что ж, ее любовь- опора более могущественная, чем деньги". А Доротея немедленно составила план, как избавить Лидгейта от денежнойзависимости, которая, как она чувствовала, являлась одной из причин -пусть далеко не главной - его угнетенного состояния. Под влиянием ихбеседы она тотчас написала небольшое письмо, в котором ссылалась на то,что имеет больше прав, чем мистер Булстрод, ссудить Лидгейта деньгами; чтос его стороны было бы невеликодушно отвергнуть ее помощь в этом мелкомделе, где заинтересованным лицом является только она, почти не имеющаяпредставления, на что употребить ненужный ей доход. Он может называть еесвоим кредитором или как ему угодно, если под этим будет подразумеваться,что ее просьба уважена. Она вложила в конверт чек на тысячу фунтов ирешила взять письмо с собой, когда на следующий день поедет в гости кмиссис Лидгейт.

77

Твое паденье словно запятнало Всех лучших и достойнейших. На них Теперь взирают с подозреньем. Шекспир, "Генрих V"

На следующий день Лидгейт собирался в Брассинг и сказал Розамонде, чтовернется лишь к вечеру. Все последнее время она сидела дома либопрогуливалась в своем саду и выходила только в церковь да один раз к отцу,которого спросила: "Если Тертий согласится уехать, ты ведь нам поможешь,правда, папа? Мне кажется, у нас будет очень мало денег на переезд. Я,конечно, только на то и надеюсь, что кто-нибудь придет нам на помощь". Имистер Винси ответил: "Да, деточка, сотню или две я смогу выкроить. Этатрата имеет смысл". Все остальное время она сидела дома, пребывая в томноймеланхолии и оживляясь лишь при мысли о появлении Уилла Ладислава,которое, как ей почему-то представлялось, подвигнет Лидгейта немедленноначать приготовления к отъезду в Лондон, так что в конце концов у нее неосталось никаких сомнений в том, что приезд столичного гостя неминуемоповлечет за собой долгожданную перемену в их жизни. Такие выводы из ложныхпосылок столь часты, что несправедливо было бы приписывать его какому-тоособому безрассудству Розамонды. И никто не бывает так ошеломлен,обманувшись в своих ожиданиях, как люди, склонные приходить к подобнымвыводам: ибо представляя себе, каким образом может возникнуть тот или инойрезультат, мы представляем себе также, что могло бы этомувоспрепятствовать, однако если мы видим только желанную цель, ждем лишьжеланного исхода, мы утрачиваем способность сомневаться и полностьюдоверяемся интуиции. Именно в этом направлении работала мысль Розамонды икогда она - столь же аккуратно, как обычно, только медленнее - расставлялабезделушки, и когда садилась за фортепьяно с намерением помузицировать, и,передумав, продолжала сидеть, опираясь белыми пальчиками о деревяннуюкрышку и устремив в пространство скучающий взгляд. Лидгейт испытывалнепонятную робость перед этой возрастающей со дня на день меланхолией,которая преследовала его как молчаливый укор, и глубокая жалость к этомухрупкому созданию, чью жизнь он, по-видимому, испортил, сам не зная как,побуждала его избегать ее взгляда и даже вздрагивать иногда при еепоявлении, ибо он боялся Розамонды и боялся за Розамонду, и чувство этоовладевало им еще сильнее после каждой вспышки раздражения. Но в это утро Розамонда оделась для выхода в город и покинула своюкомнату на верхнем этаже, где иногда, если Лидгейта не было дома,проводила целые дни. Она собиралась отправить письмо, адресованное мистеруЛадиславу и написанное с обворожительной сдержанностью и в то же времятак, чтобы поторопить его приезд туманной ссылкой на свои невзгоды. Ихединственная служанка увидела ее в этом наряде и подумала: "Ну до чего жеона миленькая в шляпке!" Тем временем Доротея обдумывала предстоящий визит к Розамонде и вголове ее роилось множество мыслей о возможном будущем и прошлом,связанных с этим визитом. До вчерашнего дня, когда Лидгейт приоткрыл передней теневые стороны своей семейной жизни, всякое упоминание о Розамонденеизменно пробуждало в ней мысль об Уилле Ладиславе. Даже в состояниикрайней тревоги, даже когда миссис Кэдуолледер взволновала ее, сбезжалостной точностью пересказав местные сплетни, она старалась - нет,даже не старалась, она просто не могла не защищать Уилла от гнусныхдомыслов. И когда при их последней встрече Доротея сперва отнесла егопризнание в запретном чувстве, которое он хочет побороть, на счет миссисЛидгейт, она в тот же миг с печалью и сочувствием представила себе, что впостоянных встречах с этим белокурым существом, с которым Уилла объединяети взаимное увлечение музыкой, и, вероятно, общность вкусов, есть для негокакое-то очарование. Но тут он произнес прощальные слова, несколько жаркихслов, которые ей показали, что предметом этой повергавшей его в ужасстрасти была она сама, что это в любви к ней он решил не открываться иунести с собой в изгнание это чувство. После этого прощального разговораДоротея поверила в любовь Уилла к ней, гордясь и восхищаясь, поверила вего строгое чувство чести и в решимость не уронить себя ни в чьих глазах иуже не тревожилась о том, какие отношения связывают его с миссис Лидгейт.Она не сомневалась, что отношения эти безупречны. Есть люди, которые, кого-то полюбив, словно освящают предмет этогочувства чистой верой в любимых, они как бы обязывают их быть такжесправедливыми и чистыми, и грехи наши становятся святотатством,сокрушающим невидимый алтарь доверия. "Если ты нехорош - то все нехорошо"- этот бесхитростный упрек вопиет к нашей совести, уязвляет раскаяниемдушу. Такова была Доротея - все ее заблуждения проистекали от пылкости нрава,и если явные ошибки ближних вызывали ее сожаление, то по недостаткужитейского опыта она не умела распознать и заподозрить скрытое зло. Но этоее простосердечие, этот свойственный ей дар создать, поверив в человека,образец, которому он станет следовать, было в ней одной из самых чарующихчерт. На Уилла оно оказало огромное влияние. Расставаясь с ней, ончувствовал, что скупые слова, которыми он попытался рассказать ей о своейлюбви и о преграде, воздвигнутой между ними ее богатством, своейкраткостью только возвысят его в ее глазах: он чувствовал, что никто неоценит его так высоко, как она. И оказался прав. Вот уже несколько месяцев Доротея с печальной, ноупоительной безмятежностью вспоминала об их безгрешных отношениях. Онабывала решительна и непреклонна, когда ей приходилось защищать идеи илюдей, в которых она верила. Обиды, нанесенные Уиллу ее мужем,пренебрежение окружающих к молодому человеку, столь не похожему на них,только усилили ее восхищение и любовь. А теперь, когда с разоблачениемБулстрода открылись новые обстоятельства, касающиеся происхождения Уилла,Доротея с обновленным пылом возмущалась всем тем, что говорилось о нем вее мирке, замкнутом оградами парков. "Ладислав - внук еврея-ростовщика, скупщика краденого", - восклицали вЛоуике, Фрешите и Типтон-Грейндже каждый раз, когда там заходила речь оБулстроде, и этот ярлык выглядел еще более оскорбительно, чем "итальянец сбелыми мышами". Достойный сэр Джеймс Четтем не считал зазорным ликовать поповоду этого обстоятельства, сделавшего еще более непроходимой пропастьмежду Доротеей и Ладиславом, а значит - еще более абсурдными его прошлыетревоги на их счет. К тому же приятно было обратить внимание мистера Брукана этот уродливый нарост на генеалогическом древе Ладислава и тем самымеще раз продемонстрировать старику всю степень его безрассудства. Доротеязаметила, что при обсуждении злосчастной истории с Булстродом об Уилленеизменно говорят с враждебностью, но в отличие от прежнего ни словом невступалась за него, сознавая, какой благоговейной сдержанности требуюттеперь их отношения. Впрочем, невысказанное возмущение разгоралось темярче и горестная участь Уилла, за которую все почему-то чуть ли неосуждали его, в Доротее вызывала еще более горячее сочувствие. Ей никогда не приходило в голову, что их могут связать более тесныеузы, хотя она не давала себе никаких зароков. Отношения с Уиллом в ееглазах были просто составной частью ее семейных невзгод, и она считалагреховным сетовать на то, что замужество ей принесло мало счастья,предпочитая размышлять о том, чего оно предоставило ей в изобилии. Онамирилась с тем, что самая дорогая ее сердцу радость заключена ввоспоминаниях, и все, что связано с браком, мыслилось ей только в видекакого-то весьма нежелательного предложения от неизвестного ей покавздыхателя, чьи достоинства, заранее предвкушаемые ее родней, явятся длянее постоянным источником терзаний: "Кто-нибудь, кто распорядится твоейсобственностью, дорогая" - так рисовался мистеру Бруку сей симпатичныйперсонаж. "Я предпочла бы сама ею распоряжаться, если бы только знала, чтос ней делать", - возразила Доротея. Да, она твердо решила не выходитьвторой раз замуж: бесконечная, однообразная перспектива расстилалась передней, вех на своем пути она не видела, но направление ей будет указано, а вдороге встретятся и попутчики. Это ставшее привычным чувство к Уиллу Ладиславу сделалось еще сильнеепосле того, как она вызвалась навестить миссис Лидгейт, и не отпускало еени на миг, никоим образом не умаляя интереса и участия к Розамонде.Несомненно, существует какая-то рознь, преграда, мешающая полностьюдовериться друг другу, между этой молодой женщиной и ее мужем, хотя онвсем готов пожертвовать для ее счастья. Положение щекотливое, при которомнедопустимо вмешательство третьих лиц. Но Доротея с глубокой жалостьюпредставила себе, как одиноко должна чувствовать себя Розамонда послетого, как в городе стали шушукаться о ее муже. Выказав уважение к Лидгейтуи сочувствие к его жене, она, разумеется, ободрит Розамонду. "Я поговорю с ней о ее муже", - думала по дороге в город Доротея.Прозрачное весеннее утро, запах влажной земли, свежая зелень молодых, ещесморщенных листиков, которые начинали выползать из полураскрывшихся почек,- все гармонировало с радостным и светлым настроением, охватившим Доротеюпосле длительной беседы с мистером Фербратером, весьма обрадованнымнепричастностью Лидгейта к темным делам банкира. "Я привезу миссис Лидгейтдобрую весть, и, может быть, мы с ней разговоримся и станем друзьями". У Доротеи было еще одно дело на Лоуик-Гейт: купить новый, мелодичнозвякающий колокольчик для сельской школы, и, так как лавка находиласьвозле дома Лидгейтов, она велела кучеру подождать, пока вынесут свертки, асама перешла пешком на другую сторону улицы. Парадная дверь была открыта,и служанка, стоя на пороге, глазела на остановившуюся так близко от домакарету, как вдруг увидела приближающуюся к ней даму из этой самой кареты. - Дома миссис Лидгейт? - спросила Доротея. - Не могу вам точно ответить, миледи. Сию минуту посмотрю, а вам неугодно ли будет войти, - сказала Марта, несколько конфузясь за свойкухонный передник, но сохраняя достаточное присутствие духа, дабыопределить, что "сударыня" - неподходящий титул для молодой вдовы скоролевской осанкой, приехавшей в запряженной парой карете. - Благоволитевойти, а уж я схожу и посмотрю. - Скажите, что я миссис Кейсобон, - проговорила Доротея, следуя заМартой, которая намеревалась проводить ее в гостиную, а затем поднятьсянаверх и взглянуть, не вернулась ли Розамонда с прогулки. Они свернули из прихожей в коридор, ведущий в сад. Дверь в гостинуюбыла не заперта, и Марта распахнула ее не заглядывая в комнату, впустиламиссис Кейсобон и тотчас же ушла, едва дверь бесшумно закрылась загостьей. В это утро Доротея была рассеяннее, чем обычно, - воспоминания опрошлом и мысли о будущем целиком поглотили ее. Не заметив ничегоособенного, она переступила через порог, но тут же услыхала тихий голос ис таким чувством, словно грезит наяву, сделала шага два и, выйдя из-застоявшего у дверей книжного шкафа, увидела картину, о смысле которой сужасающей ясностью говорил каждый штрих. Доротея замерла, не в силахпошелохнуться и заговорить. На кушетке, расположенной у той же стены, где была входная дверь,спиной к Доротее сидел Уилл Ладислав; прямо перед ним вся в слезах, чтоделало ее еще обворожительнее, и еще не развязав ленты шляпки, котораясвалилась с ее белокурой головки, сидела Розамонда, а Уилл сжимал рукамиее руки и что-то тихо и горячо говорил. Розамонда была так взволнованна, что не сразу заметила бесшумноприближающуюся к ним фигуру, но когда потрясенная Доротея в смущениипопятилась и на что-то наткнулась, Розамонда опомнилась и, высвободиврезким движением руки, взглянула на гостью, которой волей-неволей пришлосьостановиться. Уилл вздрогнул, обернулся и, встретив сверкающий взглядДоротеи, окаменел. Но она тотчас же перевела глаза на Розамонду и твердымголосом произнесла: - Простите, миссис Лидгейт, ваша служанка не знала, что вы здесь. Яприехала с письмом к мистеру Лидгейту и хотела отдать его в ваши руки. Она положила письмо на тот самый столик, который помешал ей незаметноудалиться, затем, взглянув на Розамонду и Уилла, холодно кивнула обоимсразу и быстро вышла. В коридоре она встретила удивленную Марту, котораясказала, что хозяйки, к сожалению, нет дома, и проводила страннуюпосетительницу, дивясь, до чего же иногда нетерпеливы эти важные господа. Доротея пересекла улицу энергическим упругим шагом и торопливо села вкарету. - Во Фрешит-Холл, - сказала она кучеру, и у каждого, кто взглянул бы нанее в этот миг, создалось бы впечатление, что, невзирая на бледность, онаполна уверенности и хладнокровной решимости. Впечатление это не былоошибочным. Презрение всецело завладело ею, оно заглушило остальныечувства. Только что увиденная сцена представлялась ей столь неимоверной,что все ее чувства были в смятении и в душе царил полный сумбур. Что-тонужно было делать, каким-то образом унять нестерпимое, жгучее возбуждение.Она чувствовала, что могла бы работать весь день, весь день ходить пешкоми при этом не съесть ни крошки, ни глотка не выпить. Да, она выполнит то,что наметила утром, - поедет во Фрешит и Типтон, расскажет сэру Джеймсу идяде все, что собиралась сообщить им о Лидгейте, чье одиночество,представившись ей теперь в новом свете, сделало ее еще более пылкой егозащитницей. Во время столкновений с мистером Кейсобоном она ни разу неиспытывала таких приливов негодования - жалость к мужу умеряла ее гнев.Сейчас ей показалось, что она обрела новые силы. - Как у тебя блестят глаза, Додо! - сказала Селия, когда сэр Джеймсвышел из комнаты. - Ты глядишь и ничего не видишь, даже Артура. Я уждогадываюсь, у тебя на уме опять какая-то рискованная затея. Это по поводуЛидгейта или еще что-нибудь произошло? - Селия привыкла ждать от сестрывсяких неожиданностей. - Да, милочка, произошло, и очень многое, - ответила Додо глубокимгрудным голосом. - Что бы это могло быть? - спросила Селия, спокойно скрестив руки нагруди и опираясь на локти. - Лик земной полон людей, чьим горестям нет предела, - сказала Доротея,закинув руки за голову. - Ах, Додо, уж не придумала ли ты для их спасения новый план? -спросила Селия, слегка встревоженная гамлетовским восклицанием сестры. Но тут в комнату возвратился сэр Джеймс, чтобы сопровождать Доротею вТиптон. Она с честью довела до конца свою миссию и лишь тогда возвратиласьдомой.

78

О, если б я вчера сошел в могилу, Ее любовью нежной осенен.

Розамонда и Уилл застыли в неподвижности - надолго ли, они не знали; он- глядя туда, где только что стояла Доротея, она - неуверенно поглядываяна Уилла. Розамонде, которая в глубине души была не столько раздосадована,сколько довольна, показалось, что времени прошло очень много.Поверхностным натурам мнится, будто они властвуют над чувствами людей, онислепо верят, будто их куцему обаянию покоряется течение глубочайших вод, иуверены в своей способности миленькими репликами и грациозными движениямиручек сотворить нечто такое, чего на деле нет и в помине. Розамондапонимала, что Уиллу нанесен жестокий удар, однако настроение других людейей представлялось только в виде материала, подвластного ее желаниям; крометого, она не сомневалась, что обладает даром укрощать и покорять. ДажеТертий, упрямейший из мужчин, в конце концов всегда ей подчинялся;обстоятельства порою складывались ей наперекор, и все же Розамонда исейчас повторила бы сказанные перед свадьбой слова: она никогда неотказывалась от того, чего хотела. Она вытянула руку и кончиками пальцев тронула рукав Уилла. - Не прикасайтесь ко мне! - Он выкрикнул это так, словно хлыстомстегнул, отшатнулся от нее, побледнел, затем вновь стал пунцовым.Казалось, его пронзает невыносимая боль. Он бросился в дальний конецкомнаты, остановился лицом к Розамонде, вскинув голову, сунув пальцы вкарманы и устремив злобный взгляд - даже не на Розамонду, а на какую-тоточку, находящуюся в нескольких дюймах от нее. Розамонда почувствовала себя глубоко уязвленной, но заметить это мог бытолько Лидгейт. Она тотчас же сделалась очень спокойной, села, развязалаленты шляпки, сняла шаль, положила возле себя и с чинным видом скрестилана коленях похолодевшие руки. Самое благоразумное, что мог бы предпринять Уилл, это незамедлительновзять шляпу и откланяться, но он не испытывал желания так поступать,наоборот, он всеми фибрами души жаждал остаться и обрушить свой гнев наРозамонду. Снести удар, который навлекла на него эта дама, и не датьвыхода гневу было для него так же невозможно, как для раненой пантеры непрыгнуть на охотника и не вонзить в него клыки. И в то же время какскажешь женщине, что тебе впору ее проклинать? Его вспышка перешла границыдозволенного; услышав дрожащий голосок Розамонды, он не мог не признать вдуше, что вел себя неподобающе. С певучей мелодичностью, усугублявшейсарказм этой фразы, она сказала: - Никто вам не мешает догнать миссис Кейсобон и объяснить ей, кому выоказываете предпочтение. - Догнать! - воскликнул он, кипя негодованием. - Неужели вы думаете,что она пожелает бросить на меня хотя бы взгляд и что мои слова имеют длянее теперь большую цену, чем сор, валяющийся на дороге?.. Объяснить! Какможно что-то объяснить, унизив этим объяснением другую женщину? - Вы можете сказать ей все, что вам угодно, - срывающимся голосомпроговорила Розамонда. - Вы думаете, принеся вас в жертву, я возвышусь в ее глазах? Такиеженщины не чувствуют себя польщенными, если мужчина ради них готов нагнусность, для нее не послужит свидетельством моей преданности то, что ятрусливо от вас отступился. Он стал метаться по комнате, словно дикий зверь, который увидел добычу,но не знает, как завладеть ею. Молчание его длилось недолго. - Я и раньше не надеялся... почти... чтобы что-то изменилось к лучшему.Но я в одном не сомневался - она верила в меня. Как бы ни отзывались обомне люди, как бы ни поступали они со мной, она в меня верила. Теперьконец! Я буду выглядеть в ее глазах жалким притворщиком: так щепетилен,что райское блаженство согласен принять лишь на лестных условиях, а самвтихомолку продаюсь дьяволу. Для нее станет оскорбительным любоевоспоминание обо мне, начиная с той минуты, когда мы... Тут Уилл осекся, словно спохватившись, что в пылу гнева чуть было небросил то, чем нельзя швыряться. Но желая дать выход ярости, вновьобрушился на слова Розамонды, будто то были мерзкие гады, которыхследовало раздавить и отшвырнуть. - Объяснить! Попробуй объясни, как ты свалился в преисподнюю! Объяснитьей, кого я предпочитаю! Предпочитаю ее точно так же, как предпочитаюдышать. Рядом с ней не существует других женщин. Если бы она умерла,прикоснуться к ее руке было бы для меня большим счастьем, чем прикоснутьсяк руке любой из живущих. Под градом этих отравленных стрел Розамонда растерялась и утратилапредставление о реальности, которая казалась ей теперь кошмарным сном.Куда девалась та холодная враждебность, та сдержанная, но незыблемаяуверенность в своей правоте, которыми она во время споров с мужем всегдапарировала самые бурные его вспышки; она испытывала сейчас лишь одно -ошеломляющую новизну боли; впервые в жизни подвергалась она бичеванию, иощущение это было ужасным, ни с чем не сравнимым. К ней относятся совсемне так, как ей хотелось бы, эта мысль запечатлелась в ее сознании, словновыжженная раскаленным железом. Но вот Уилл, наконец, умолк; Розамондапоникла в глубоком унынии - побледневшие губы, сухие скорбные глаза.Окажись сейчас на месте Ладислава Тертий, его растрогал бы убитый вид женыи в порыве жалости он поспешил бы приголубить ее и утешить, невзирая напренебрежительность, которой Розамонда встречала эти полные сочувствияпорывы. Не будем осуждать и Уилла за то, что он не испытал жалости. С этойженщиной, которая лишила его самого сокровенного и дорогого, его несвязывали никакие узы, и он не считал себя виновным. Он знал, что былжесток, но в нем еще не пробудилось раскаяние. Замолчав, он продолжал рассеянно бродить по комнате, а Розамонда всетак же сидела не шевелясь. Наконец, он, казалось, опомнился, взял шляпу иостановился в нерешимости. Трудно было бы произнести какую-нибудьбанальную вежливую фразу после того, что он ей только что наговорил, и вто же время непростительной грубостью было уйти, ни слова не сказав. Егогнев утих, вспышка погасла. Он облокотился на каминную доску и застыл вожидании... сам не зная чего. Взять свои слова обратно он не мог: обидаеще не прошла; в то же время его сознание не покидала мысль, что в этомдоме, где его всегда встречали с нежной дружбой, поселилось горе; он вдругясно ощутил беду, разразившуюся и в стенах этого дома, и за их пределами.Нечто вроде предчувствия защемило его как тиски - не придется ли емупосвятить всю жизнь этой беспомощной женщине, открывшей ему беспросветнуютоску своего сердца? Но опасение едва мелькнуло, как он тотчас угрюмоотверг вероятность такой перспективы и, бросив взгляд на померкшее лицоРозамонды, пришел к выводу, что из них двоих он более достоин жалости.Нужно сжиться с болью, чтобы из нее проросла способность к состраданию. Шла минута за минутой, они все молчали, далекие друг другу, хотя ихразделяло всего несколько шагов; на лице Уилла написана была глухаяярость, на лице Розамонды - глухая печаль. У бедняжки не хватило силответить Уиллу гневной отповедью. Крах иллюзии, которой она тешилась такдолго, нанес ей сокрушительный удар: ее мирок превратился в руины, и мысльее потерянно блуждала среди них. Уиллу хотелось, чтобы она заговорила, как-то смягчив этим жестокостьего слов, такую очевидную сейчас, что представлялась нелепой любая попыткавоскресить прежние дружеские отношения. Но Розамонда ничего не сказала, и,сделав над собой отчаянное усилие, он спросил: - Можно мне сегодня вечером зайти к Лидгейту? - Как вам угодно, - еле слышно ответила Розамонда. Уилл вышел, и Марта так и не узнала, что он был в доме. Когда за ним закрылась дверь, Розамонда попыталась подняться и потеряласознание. Немного погодя она очнулась, но ей было слишком худо, чтобывстать и позвонить, и она просидела на месте до тех пор, пока удивленнаястоль продолжительным ее отсутствием служанка не отправилась искать ее вовсех комнатах нижнего этажа. Розамонда объяснила, что ей внезапно сталодурно, что у нее был обморок, и попросила помочь ей перейти наверх. Вспальне она, не раздеваясь, рухнула на постель, впав в полное оцепенение,как уже было в один памятный для нее печальный день. Лидгейт возвратился домой раньше, чем ожидал, примерно в половинешестого, и нашел жену в спальне. Ее внезапное нездоровье так его напугало,что отодвинуло на задний план все другие заботы. Когда он щупал у неепульс, Розамонда задержала на его лице свой взгляд, и Лидгейтпочувствовал, что его присутствие ей приятно, чего давно уж не бывало. Онсел на край кровати, нежно обнял жену и, склонившись к ней, сказал:"Розамонда, бедняжка моя! Тебя что-то встревожило?" Прильнув к нему, онаистерически разрыдалась, и Лидгейт целый час успокаивал ее и отхаживал. Онрешил, что разговор с Доротеей, как видно побывавшей в этот день уРозамонды, взволновал ее, открыв глаза на многое, и побудил вновьпотянуться к мужу,

79

И мне снилось далее, что, кончив беседовать, они приблизились к вязкому болоту, расположенному посреди равнины, и оба с безрассудной неосторожностью вдруг упали в трясину. Называлось это болото Унынием. Беньян

Но вот Розамонда успокоилась, и Лидгейт, надеясь, что под воздействиемболеутолительного она вскоре уснет, отправился в свой кабинет, а по путизайдя в гостиную взять оставленную там книгу, увидел на столе письмо отДоротеи. Он не отважился спросить у Розамонды, не заезжала ли к ней миссисКейсобон, но узнал об этом из письма, в котором Доротея упомянула, чтособирается привезти его лично. Явившийся несколько позже Уилл Ладислав, судя по удивлению, с которымвстретил его Лидгейт, заключил, что тот не знает о его предыдущем визите,и не осмелился спросить как ни в чем не бывало: "Разве миссис Лидгейт вамне говорила, что я уже был у вас утром?" - Бедняжка Розамонда захворала, - сказал Лидгейт, едва они успелипоздороваться. - Надеюсь, ничего серьезного? - сказал Уилл. - Да, небольшое нервное потрясение - очевидно, ее что-то взволновало. Впоследнее время на ее долю выпало много тяжелых переживаний. Говоря поправде, Ладислав, я оказался неудачником. После вашего отъезда мы прошличерез несколько кругов чистилища, а совсем недавно я попал в ужасноеположение. Вы, вероятно, только что приехали - у вас порядком измученныйвид, - так что не успели еще ни с кем повидаться и не слыхали нашихновостей. - Я провел всю ночь в дороге и к восьми утра добрался до "Белогооленя". Там заперся в своей комнате и весь день отдыхал, - сказал Уилл,чувствуя себя жалким трусом, но не считая в то же время возможным датьболее правдивый ответ. Затем Лидгейт поведал ему о невзгодах, которые Розамонда на свой ладуже описала Уиллу. Но она не упомянула, что в громкой истории, о которойтолковал весь город, фигурировало и имя Уилла - эта подробность незадевала ее непосредственно, - и Уилл узнал о ней лишь сейчас. - По-моему, вас следует предупредить, что вы замешаны в скандале, -сказал Лидгейт, как никто иной понимавший, насколько это известие огорчитЛадислава. - Едва вы появитесь в городе, вам несомненно это сообщат. Яполагаю, Рафлс действительно разговаривал с вами? - Да, - сардонически отозвался Уилл. - Буду считать себя счастливцем,если молва не объявит меня главным виновником скандала. Очевидно, самаясвежая версия состоит в том, что я сговорился с Рафлсом убить Булстрода ис этой целью удрал из Мидлмарча. "Меня и прежде чернили перед нею кто во что горазд, - подумал он, -теперь добавилась еще одна пикантная подробность. А, да не все ли равно?" О предложении, сделанном ему Булстродом, он не сказал ни слова. Уиллу,откровенному, беспечному во всех делах, которые касались его самого, былисвойственны душевная тонкость и деликатность, побудившие его промолчать.Мог ли он рассказать, как отверг деньги, предложенные ему Булстродом, втот момент, когда узнал, что Лидгейту пришлось стать его должником? Не во всем был откровенен и Лидгейт. Он не упомянул о том, каквосприняла их общую беду Розамонда, а насчет Доротеи сказал лишь: "МиссисКейсобон была единственной, кто заявил, что не верит злопыхательскимслухам". Заметив, что Уилл изменился в лице, он постарался больше неупоминать о Доротее, ибо, не зная, какие отношения их связывают, побоялсязадеть его неосторожным словом. У него мелькнула мысль, что Доротея былаистинной причиной возвращения Уилла в Мидлмарч. Оба от души сочувствовали друг другу, но Уилл яснее представлял себетяжесть положения Лидгейта. Когда тот заговорил о своем намеренииперебраться в Лондон и со слабой улыбкой сказал: "Там мы снова встретимся,старина", - Уилл почувствовал невыразимую грусть и ничего не ответил.Утром Розамонда умоляла его убедить Лидгейта в необходимости этого шага, исейчас перед Уиллом предстало, как по волшебству, его собственное будущее,он увидел, как его затягивают будничные заботы и он уныло покоряетсясудьбе, ибо гнет повседневности гораздо чаще приводит нас к гибели, чемодна-единственная роковая сделка. Отказавшись от мечтаний юности и решив влачить бессмысленноесуществование обывателя, мы вступаем на опасный путь. Сердце Лидгейтанадрывалось, ибо он на этот путь уже вступил, и Уилл был близок к тому же.Ему казалось, что его безжалостность в объяснении с Розамондой налагает нанего какие-то обязательства, и он страшился их, его страшила доверчиваяблагожелательность Лидгейта, страшило предчувствие, что, удрученныйнеудачами, он бездумно покорится судьбе.