«Мидлмарч» Джордж Элиот. Главы 60-69

60

Отличные изречения всеми ценятся и всегда ценились. Судья Шеллоу (*159)

Спустя несколько дней - наступил уже конец августа - произошло событие,вызвавшее некоторое волнение в Мидлмарче: всем желающим предоставляласьвозможность купить при неоценимом содействии мистера Бортропа Трамбуламебель, книги и картины, каждая из которых, как явствовало из афиш, быланепревзойденной в своем роде и принадлежала Эдвину Ларчеру, эсквайру.Имущество мистера Ларчера было пущено с молотка отнюдь не вследствиеразорения хозяина; наоборот: благодаря блистательному успеху в делахмистер Ларчер приобрел особняк близ Риверстона, уже обставленный с тонкимвкусом прежним владельцем - врачом, снискавшим известность на водах иукрасившим столовую такими огромными полотнами с дорогостоящимиизображениями нагих тел, что миссис Ларчер было не по себе, пока она соблегчением не обнаружила, что картины писаны на библейские сюжеты. Этанегоция открыла перед посетителями аукциона огромные возможности, о чем ихне преминул известить в своих афишах мистер Бортроп Трамбул, большойзнаток истории искусств, утверждавший, что среди мебели прихожей -продается без назначенной цены - находится резной столик, изготовленныйсовременником Гиббонса (*160). В те времена в Мидлмарче большие аукционы почитались чем-то вродепраздника. Сервировали большой стол, где, как на торжественных похоронах,красовались изысканные закуски и в изобилии имелись напитки. За этимстолом посетители аукциона пили много и охотно, после чего столь же охотнонабавляли цену на ненужные им вещи. Чудесная августовская погода придавалаеще больше привлекательности аукциону, ибо дом мистера Ларчера спримыкавшим к нему садом и конюшней находился на самой окраине города,там, где брала начало живописная "лондонская дорога", та самая, котораявела к новой больнице и уединенной резиденции мистера Булстрода, известнойпод названием "Шиповник". Иными словами, аукцион был чем-то вроде ярмарки,и располагавшие досугом представители самых разных сословий собиралисьпринять в нем участие; причем некоторые явились просто поторговаться,поднять цену развлечения ради, как на бегах. На второй день, когдараспродавалась самая лучшая мебель, на аукцион приехали все, даже мистерТизигер, священник церкви святого Петра, заглянул ненадолго с целью купитьпресловутый резной столик и оказался в обществе мистера Бэмбриджа имистера Хоррока. Цветник мидлмарчских дам расположился в столовой вокругбольшого обеденного стола, перед которым восседал за конторкой мистерБортроп Трамбул, вооруженный молотком. Более отдаленные ряды, главнымобразом пестрящие мужскими лицами, являли собой изменчивое зрелище, ибопокупатели постоянно входили и выходили то в прихожую, то на лужайку, кудавела из столовой большая стеклянная дверь. В число "всех" не попал только мистер Булстрод, по слабости здоровья непереносивший толкотню и сквозняки. Но миссис Булстрод очень желалаприобрести картину "Вечеря в Еммаусе", приписываемую каталогом Гвидо(*161), поэтому мистер Булстрод зашел накануне в редакцию "Пионера", однимиз владельцев которого теперь являлся, и попросил мистера Ладиславаоказать ему огромную услугу, а именно, пользуясь своими незауряднымипознаниями в живописи, помочь миссис Булстрод советом и оценить упомянутоеполотно. "Если только, - добавил деликатный банкир, - посещение аукционане помешает вашим приготовлениям к отъезду, как я знаю, очень близкому". Это добавление Уилл мог счесть насмешкой, если бы подобные насмешки егосейчас задевали. Оно было вызвано тем обстоятельством, что вот уженесколько месяцев между владельцами газеты и Уиллом, рано или позднособиравшимся покинуть Мидлмарч, существовала договоренность, согласнокоторой он мог в любой угодный ему день передать руководство газетойсвоему помощнику, специально им подготовленному. Но неопределенныечестолюбивые мечты не часто побуждают человека расстаться снеобременительным, привычным и приятным делом; к тому же всем известно,как непросто выполнить решение, если в глубине души мечтаешь от негоуклониться. При таком настроении даже скептики склонны поверить в чудо:немыслимо представить себе, каким образом может осуществиться нашежелание, и все же... случаются же иногда удивительнейшие вещи! Уилл непризнался себе в собственной слабости, но медлил с отъездом. Что толкуехать в Лондон летом? Его однокашников сейчас нет в столице, что дополитических статей, он еще несколько недель может их писать для"Пионера". Впрочем, в ту минуту, когда к нему обратился мистер Булстрод, вдуше Уилла, с одной стороны, назрела решимость уехать, с другой - не менеесильная решимость не уезжать, не повидавши еще раз Доротею. Посему онответил, что у него есть причины несколько отсрочить отъезд и он срадостью побывает на аукционе. Уилл был настроен воинственно, его глубоко уязвляла мысль, чтоокружающим, быть может, известен факт, недвусмысленно показывающий, что сним обошлись словно с интриганом, чьи козни надлежит пресечь, сделавсоответствующую приписку к завещанию. Подобно большинству людей,выставляющих напоказ свое пренебрежение светскими условностями, он готовбыл не задумываясь затеять ссору с каждым, кто намекнул бы, что для такойпозиции у него есть личные причины. Что он декларирует независимостьвзглядов, желая что-то скрыть в своем происхождении, поступках илирепутации. Стоило Уиллу раззадорить себя такими подозрениями, как у негопоявлялось вызывающее выражение лица и он то краснел, то бледнел, словнопостоянно был настороже, выискивая, на что бы ему обрушиться. Это вызывающее выражение было особенно заметно на аукционе, и те, ктопрежде наблюдал только его безобидные чудачества или порывыжизнерадостности, были поражены переменой. Уилла обрадовала возможностьпоявиться публично перед мидлмарчскими кланами Толлеров, Хекбатов ипрочих, которые пренебрегали им, как проходимцем, а между тем даже неслыхали о Данте, насмехались над его польским происхождением, а самипринадлежали к породе, которую не мешало бы улучшить скрещиванием. Онстоял на видном месте неподалеку от аукциониста, заложив указательныепальцы в карманы сюртука, вздернув голову и ни с кем не собираясьразговаривать, хотя его сердечно приветствовал как "арбитера" упивавшийсясвоим мастерством мистер Трамбул. В самом деле, среди людей, профессия которых обязывает их выказыватьораторские дарования, нет никого счастливее преуспевающего провинциальногоаукциониста, который от души наслаждается собственными шутками и высокоценит свои энциклопедические познания. Людям мрачным, пессимистическогосклада, вероятно, не понравилось бы постоянно восхвалять достоинства всегосущего, начиная с машинки для снимания сапог и кончая сельскими идиллиямиБерхема (*162), но мистер Бортроп Трамбул принадлежал к оптимистам, егонатуре было свойственно приходить в восторг, и, если бы ему потребовалосьобъявить о продаже вселенной, он бы сделал это с удовольствием, уверенный,что после его рекомендации ее купят по самой высокой цене. А пока он довольствовался гостиной миссис Ларчер. В ту минуту, когдавошел Уилл Ладислав, аукционист объявил о продаже каминной решетки, якобыслучайно сохранившейся на месте, и восхвалял ее с пылким энтузиазмом,всегда уместно возникавшим у него по поводу вещей, которые особо в томнуждались. Решетка была из полированной стали с острыми гранями иклинкообразными украшениями. - Итак, дамы, - сказал он, - я обращаюсь к вам. Вот каминная решетка,которая на любом другом аукционе едва ли продавалась бы без назначеннойцены, ибо, смею заметить, как по качеству стали, так и по своеобразиюузора она принадлежит к разряду вещей, - тут мистер Трамбул заговорилприглушенно и слегка в нос, - рассчитанных на незаурядный вкус. Осмелюсьутверждать, что этот стиль станет со временем самым модным... полкроны, высказали? благодарю... продается за полкроны эта замечательная решетка...мне доподлинно известно, что на старинный стиль сейчас огромный спрос ввысшем свете. Три шиллинга... три и шесть пенсов... поднимите-ка ееповыше, Джозеф! Обратите внимание на простоту узора, дамы. Лично я несомневаюсь, что сработана она в прошлом веке! Четыре шиллинга, мистерМомси? Четыре шиллинга! - Вот уж не поставила бы такую в своей гостиной, - сказала миссис Момсивслух, дабы предостеречь неосторожного супруга. - Меня поражает миссисЛарчер. Не приведи бог, наткнется ребенок, и головенка тут же надвое. Крайострый, как нож. - Совершенно справедливо, - тотчас отозвался мистер Трамбул, -неоценимое удобство иметь в комнате каминную решетку, пользуясь которойможно перерезать бечевку или кожаную завязку у башмака, если рядом неокажется ножа, который перерезал бы веревку. Господа, если вы будете иметьнесчастье полезть головой в петлю, эта каминная решетка спасет вас тотчасс поразительной быстротой... четыре и шесть пенсов... пять... пять и шестьпенсов... незаменимая вещь в спальне для гостей, где имеется кровать спологом и не вполне вменяемый гость... шесть шиллингов... благодарю вас,мистер Клинтап... продается за шесть шиллингов... продается... продано! -Мистер Трамбул, рыскавший глазами по залу и со сверхъестественнойзоркостью подмечавший, кто еще может раскошелиться, уронил взгляд на листбумаги, лежавший на конторке, и в тот же миг понизил голос: - МистерКлинтап. Пошевеливайтесь, Джозеф, - равнодушно буркнул аукционист. - Возможность повторить гостям такую шутку стоит шести шиллингов, - сосмущенным смешком сказал мистер Клинтап соседу. Известный садовод, ночеловек застенчивый и мнительный, он опасался, что его покупку сочтутглупой. Тем временем Джозеф водрузил на конторку уставленный мелкими вещицамиподнос. - Итак, дамы, - начал мистер Трамбул, приподнимая одну из вещиц, - наподносе этом собрана весьма изысканная коллекция: безделушки для гостиной,а безделушки - это лицо нашего дома, нет ничего важнее безделушек (да,мистер Ладислав, вообразите себе, да). Джозеф, передайте поднос по рядам,пусть дамы как следует осмотрят безделушки. Та, что у меня в руке,задумана необычайно остроумно - вещественный ребус - так бы я ее назвал:сейчас, как видите, она представляет собой элегантный футляр в формесердечка... небольшого размера - умещается в кармане; а вот онапревращается в роскошный двойной цветок - им можно украсить стол; ну атеперь, - цветок в руке мистера Трамбула неожиданно рассыпался гирляндамисердцевидных листочков, - сборник загадок! Не менее пятисот загадок,напечатанных красивыми красными буковками. Господа, окажись я менеепорядочным, я не побуждал бы вас поднимать цену на эти вещицы... яприберег бы их для себя. Что еще так способствует невинному веселью идобродетели, я бы сказал, как не загадка? Добрая загадка очищает речь отгрубых выражений, вводит кавалера в круг утонченных дам и девиц. Даже безизящной коробочки для костей, домино, корзиночки для игральных карт ивсего прочего эта хитроумная безделушка делает содержимое подносадрагоценным. Имеющий такую вещь в кармане - желанный гость в любойкомпании. Четыре шиллинга, сэр? Четыре шиллинга за это превосходноесобрание загадок и всего прочего? Вот вам пример: "Какое предложение можносчитать наиболее капитальным?" Ответ: "Когда его сделал жених скапиталом". Вы поняли? Капитальный - капитал - предложение. Эта забаваупражняет ум; в ней есть язвительность и остроумие, но она благопристойна.Четыре и шесть пенсов... пять шиллингов. Цену все набавляли, страсти накалялись. К всеобщему возмущению, вборьбу вступил и мистер Боуер. Покупка Боуеру была не по карману, но емуне хотелось отстать от других. Даже мистер Хоррок не устоял, правда,приняв участие в торгах, он ухитрился выглядеть столь безучастным, чтотрудно было догадаться, от кого исходят новые предложения цены, если бы недружеские выкрики мистера Бэмбриджа, желавшего узнать, на кой чертпонадобилась Хорроку эта дрянь, на какую польстится разве что мелочнойторговец, павший так низко, как, впрочем, по мнению барышника, палабольшая часть человечества. Содержимое подноса в конце концов за гинеюприобрел мистер Спилкинс, местный Слендер (*163), привыкший соритькарманными деньгами и помнивший наизусть меньше загадок, чем ему быхотелось. - Послушайте-ка, Трамбул, куда это годится... выставили на продажувсякую дребедень для старых дев, - вплотную приблизившись к аукционисту,пробормотал мистер Толлер. - Времени у меня в обрез, а я хотел бы знать,по какой цене пойдут гравюры. - Сию минуту, мистер Толлер. Я просто действовал с благотворительнойцелью, чего не может не одобрить такой великодушный человек, как вы.Джозеф! Тотчас же гравюры - номер 235. Итак, господа, вам, как арбитерам,предстоит истинное наслаждение. Вот гравюра, изображающая окруженногосвитой герцога Веллингтона (*164) в битве при Ватерлоо; и невзирая нанедавние события, так сказать низвергнувшие нашего славного героя с высот,я беру на себя смелость утверждать - ибо люди моей профессии неподвластныволе политических ветров, - что более достойного сюжета - из разрядасовременных, принадлежащих к нашему времени, нашей эпохе, - не способнопредставить себе человеческое воображение; ангелы, быть может, и сумелибы, но не люди, господа, не люди, нет. - Кто это нарисовал? - почтительно осведомился мистер Паудрелл. - Это - пробный оттиск, мистер Паудрелл, художник неизвестен, - ответилТрамбул, сделав при последних словах некое придыхание, вслед за чем сжалгубы и гордо огляделся. - Даю фунт! - выкрикнул мистер Паудрелл с пылкой решимостью человека,готового рискнуть головой. Остальные, движимые то ли благоговением, то лижалостью, позволили ему приобрести гравюру за цену, названную им. Затем настал черед двух голландских гравюр, которые облюбовал мистерТоллер, и он удалился, заполучив их. Остальные гравюры и последовавшие заними картины были проданы видным жителям Мидлмарча, пришедшим для того,чтобы именно их и купить, и циркуляция публики в зале усилилась; иные,купив желаемое, уходили, другие же возвращались, подкрепившись угощением,сервированным на лужайке в шатре. Мистер Бэмбридж намеревался купить этотшатер и частенько туда наведывался, как бы заранее наслаждаясьприобретеньем. В последний раз он возвратился с новым спутником,незнакомым мистеру Трамбулу и всем остальным, но, судя по цвету лица,приходившимся родней барышнику, склонному "предаваться излишествам".Пышные бакенбарды, авантажная осанка и манера взбрыкивать ногой произвелибольшое впечатление на публику; однако черный, изрядно потертый на бортахкостюм ненароком наводил на мысль, что вновь прибывший не может позволитьсебе предаваться излишествам в полную меру своей склонности. - Кого это вы притащили сюда, Бэм? - спросил украдкой мистер Хоррок. - Спросите его сами, я не знаю его имени, - ответил мистер Бэмбридж. -Говорит, он только что с дороги. Мистер Хоррок пристально уставился на незнакомца, одной рукоюопиравшегося на трость, а другой - ковырявшего в зубах зубочисткой иозиравшегося с некоторым беспокойством - он, как видно, не привык молчать. К несказанному облегчению Уилла, до того утомившегося, что он отступилна несколько шагов назад и плечом оперся о стену, на обозрение публикибыла, наконец, выставлена "Вечеря в Еммаусе". Уилл опять приблизился кконторке и поймал взгляд незнакомца, к его удивлению таращившегося на негово все глаза. Но тут к Уиллу обратился мистер Трамбул: - Да, мистер Ладислав, да; я думаю, это интересует вас, как арбитера.Истинное удовольствие, - со все возрастающим пылом продолжил аукционист, -владеть такой картиной и показывать ее гостям - владеть картиной, закоторую никаких денег не пожалеет тот, кто располагает как состоянием, таки вкусом. Это картина итальянской школы, кисти прославленного _Гидо_,величайшего живописца в мире, главы старых мастеров, как их называют, ядумаю, из-за того, что они кое в чем нас обогнали, обладали секретамиискусства, ныне недоступными для человечества. Позвольте мне заметить,господа, я видел множество картин кисти старых мастеров, и не каждая изних может сравниться с этой, иные покажутся темноваты на ваш вкус, не всесюжеты годны для семейного дома. Но этого вот _Гидо_ - одна рама стоитнесколько фунтов - любая дама с гордостью повесит на стену - именно то,что требуется для так называемой трапезной в благотворительном заведении,если кто-нибудь из наших видных прихожан пожелает осчастливить таковое отщедрот своих. Повернуть немного, сэр? Хорошо. Джозеф, поверните немногокартину к мистеру Ладиславу... как известно, мистер Ладислав жил заграницей и знает толк в таких вещах. На мгновение все взгляды обратились к Уиллу, который холодно сказал: - Пять фунтов. Аукционист разразился потоком укоризненных восклицаний: - О! Мистер Ладислав! Одна рама стоит не меньше. Уважаемые дамы игоспода, поддержите честь нашего города. Хорошо ли будет, есливпоследствии выяснится, что в Мидлмарче находилось драгоценноепроизведение искусства и никто из нас его не заметил? Пять гиней... пять исемь?.. пять и десять... Ну, ну, кто больше, дамы? Это истинный алмаз, а"сколько алмазов чистейших" (*165), как сказал поэт, пошло за бесценокиз-за невежества покупателей, принадлежащих к тем кругам, где... я хотелсказать: отсутствуют благородные чувства, но нет! Шесть фунтов... шестьгиней... первостатейный _Гидо_ будет продан за шесть гиней - этооскорбительно для религии, дамы; может ли христианин смириться с тем,чтобы такой сюжет пошел по столь низкой цене... шесть фунтов... десять...семь... Цену все набавляли, не отступался и Уилл, который помнил, что миссисБулстрод очень хочется купить эту картину, и положил себе пределомдвенадцать фунтов. Впрочем, картина досталась ему всего за десять гиней,после чего он пробрался к стеклянной двери и вышел. Так как ему было жаркои хотелось пить, он решил сперва войти в шатер и попросить стакан воды. Вшатре не оказалось других посетителей и Уилл попросил женщину,прислуживающую там, принести ему холодной воды, однако не успела онавыйти, как, к неудовольствию Уилла, появился краснолицый незнакомец,который таращился на него во время торгов. Уилл подумал вдруг, не из техли он субъектов, которые присасываются к политике подобно паразитическимнасекомым и уже пытались раза два завязать с ним знакомство на томосновании, что слышали его речи о реформе, и в тайной надежде продать емуза шиллинг какой-нибудь секрет. При этой мысли вид незнакомца, распалявшийраздражение, непереносимое в такую жару, представился Уиллу еще болеенеприятным; присев на ручку садового кресла, он нарочито отвел в сторонувзгляд. Однако это не смутило нашего приятеля, мистера Рафлса, всегдаготового навязать свое общество силой, если этого требовали его планы.Сделав несколько шагов, он оказался перед Уиллом и торопливо выкрикнул: - Простите, мистер Ладислав, вашу матушку звали Сара Данкирк? Уилл вскочил, отпрянул и, нахмурившись, не без надменности сказал: - Да, сэр. А вам до этого какое дело? Характерная для Уилла манера - прямой ответ на заданный вопрос безмысли о последствиях. Сказать сразу: "Вам до этого какое дело?" - значилобы проявить уклончивость, словно он стыдится своего происхождения! Рафлс держался гораздо миролюбивее. Хрупкий молодой человек сдевическим румянцем выглядел воинственно и, казалось, вот-вот готов былнаброситься на него как тигр. При таких обстоятельствах мистеру Рафлсу ужене представлялось приятным втягивать Уилла в разговор. - Я не хотел вас оскорбить, любезный сэр, я не хотел оскорбить вас!Просто я помню вашу матушку, знавал ее еще девочкой. Сами вы больше похожина папеньку, сэр. С ним я тоже имел удовольствие встречаться. Ваширодители живы, мистер Ладислав? - Нет! - яростно крикнул Уилл. - Счастлив буду оказать вам услугу, мистер Ладислав, клянусь богом,буду счастлив! Надеюсь, нам еще предстоит встречаться. Слегка приподняв шляпу при последних словах, Рафлс повернулся, брыкнулногой и удалился. Уилл проводил его взглядом и заметил, что незнакомец невозвратился в дом, а, судя по всему, направился к дороге. На мгновенье унего мелькнула мысль, что он глупо поступил, не дав ему высказаться...Хотя нет! Он при любых условиях предпочитал не черпать сведений из такихисточников. Вечером, однако, Рафлс нагнал его на улице и, то ли позабыв нелюбезныйприем, ранее оказанный ему Уиллом, то ли решив парировать обидублагодушной фамильярностью, весело его приветствовал и зашагал с нимрядом, для начала с похвалою отозвавшись о городе и окрестностях.Заподозрив, что он пьян, Уилл стал прикидывать в уме, как от негоотделаться, но тут вдруг Рафлс сказал: - Я и сам жил за границей, мистер Ладислав... повидал свет...изъяснялся по-иностранному. С вашим папенькой я встречался в Булони, выпоразительно похожи на него, ей-ей! рот, нос, глаза, волосы падают на лобв точности как у него... этак слегка на иноземный манер, Джон Буль (*166)их иначе зачесывает. Но когда я виделся с вашим отцом, он очень сильнохворал. Господи боже! Руки до того худые, прямо светятся. Вы тогда былиеще малюткой. Он выздоровел? - Нет, - отрывисто сказал Уилл. - О! Вот как. Я часто думал, что-то сталось с вашей матушкой? Совсеммолоденькой она бежала из дому, гордая была девица и прехорошенькая,ей-ей! Я-то знаю, почему она сбежала, - сказал Рафлс и, искоса взглянув насобеседника, лукаво ему подмигнул. - Вы не знаете о ней ничего бесчестящего, сэр, - сказал Уилл, кипя отярости. Но мистер Рафлс в этот вечер был необидчив. - Никоим образом, - ответил он, энергически тряхнув головой. - Она былаочень даже благородна, и потому-то ей не нравилась ее семейка - вот в чемдело! - Тут Рафлс вновь лукаво подмигнул. - Господи боже, я знал о них всюподноготную - этакое солидное предприятие по воровской части... скупкакраденого, но весьма почтенная фирма - не какие-нибудь там трущобы дазакоулки - самый высокий сорт. Роскошный магазин, большие барыши, и комарносу не подточит. Но не тут-то было! Саре бы об этом сроду не проведать...настоящая благородная барышня - воспитывалась в наилучшем пансионе - ей впору было стать женою лорда, если бы Арчи Дункан не выложил ей все со зла,когда она его отшила. И тогда она сбежала... бросила фирму. Я служил у нихкоммивояжером, сэр, все по-джентльменски, платили большое жалованье.Сперва они не огорчались из-за дочки - богобоязненные люди, сэр,богобоязненные, а она стала актрисой. Сын был жив тогда, вот дочку исписали со счетов. Ба! Да это "Голубой бык". Что скажете, мистер Ладислав?Заглянем, выпьем по стаканчику? - Нет, я должен с вами попрощаться, - сказал Уилл, бросившись впереулок, ведущий к Лоуик-Гейт, и чуть ли не бегом скрылся от Рафлса. Он долго брел по Лоуикской дороге все дальше и дальше от города иобрадовался, когда наступила темнота и в небе заблестели звезды. Ончувствовал себя так, словно под улюлюканье толпы его вымарали грязью. Тоткраснолицый малый не солгал, Уилл не сомневался в этом - чем иначеобъяснить, что мать никогда ему не говорила, отчего она сбежала из дому? Что ж! Даже если его родня предстает в самом неприглядном свете,виновен ли в этом он, Уилл Ладислав? Его мать порвала с семьей, непобоявшись тяжких лишений. Но если родственники Доротеи узнали егоисторию... если ее узнали Четтемы, их, вероятно, обрадовал новый довод,подкрепляющий их убеждение, что Ладислав недостоин ее. Ну и пустьподозревают все что угодно, рано или поздно они поймут свою ошибку. Онипоймут, что в его жилах течет кровь ничуть не менее благородной окраски,чем их собственная.

61

- Два противоречащих положения, - сказал Имлек, - не могут быть оба верны, однако в приложении к человеку оба способны обернуться истиной. "Расселас"

В тот же вечер, когда возвратился мистер Булстрод, ездивший по делу вБрассинг его встретила в прихожей жена и тотчас увела в кабинет. - Никлас, - сказала она, устремив на мужа встревоженный взгляд, - тебяспрашивал ужасно неприятный человек, мне весь день не по себе после этого. - Как выглядел этот человек, дорогая? - спросил мистер Булстрод ипохолодел от ужаса, предчувствуя, каков будет ответ. - С большими бакенбардами, краснолицый и держит себя очень нагло. Онназвался твоим старым другом, уверял, что ты огорчишься, если его неповидаешь. Хотел дождаться тебя здесь, но я ему сказала, чтобы он зашел ктебе в банк завтра утром. Удивительный наглец! Разглядывал меня самымбесцеремонным образом, а потом сказал, что его другу Нику всегда везло сженами. Я уж не чаяла от него избавиться, но, по счастью, сорвался с цепиБуян - мы в это время стояли в саду, - и, завидев его в конце аллеи, ясказала: "Вам лучше поскорей уйти: пес очень злой, а удержать его я несумею". Он не солгал - ты в самом деле знаком с таким человеком? - Думаю, я знаю, о ком ты говоришь, моя милая, - ответил Булстрод какобычно приглушенным голосом. - Беспутное и жалкое существо, для которого яв свое время много сделал. Впрочем, полагаю, он больше не станет тебябеспокоить. Вероятно, завтра он зайдет ко мне в банк... С просьбой опомощи, вне всякого сомнения. Больше они не затрагивали эту тему, и разговор возобновился лишь наследующий день, когда мистер Булстрод, вернувшись из города, переодевалсяк обеду. Не уверенная, что он уже дома, миссис Булстрод заглянула вгардеробную: муж стоял без сюртука и галстука, облокотившись на комод изадумчиво потупив взгляд. Когда она вошла, он вздрогнул и испуганно поднялголову. - Ты выглядишь совсем больным, Никлас! У тебя что-то случилось? - Голова сильно болит, - сказал мистер Булстрод, хворавший так часто,что его супруга всегда готова была удовлетвориться объяснением такогорода. - Тогда сядь, я приложу тебе ко лбу губку, смоченную уксусом. Мистер Булстрод не нуждался в целебном воздействии уксуса, но нежнаязаботливость жены его утешила и успокоила. Невзирая на свойственную емуучтивость, он обычно принимал подобные услуги со спокойным равнодушием,как должное. Однако нынче, когда жена склонилась над ним, он сказал:"Спасибо тебе, Гарриет, милая", - и слух миссис Булстрод уловил нечтоновое в его интонации; она не могла бы в точности определить, что именноей показалось непривычным, но заподозрила неладное и испугалась, незахворал ли муж. - Тебя что-нибудь тревожит? - спросила она. - Был тот человек сегодня вбанке? - Да, моя догадка подтвердилась. Это тот, о ком я думал. Когда-то онзнал лучшие времена. Но спился и пошел по дурному пути. - Он к нам больше не вернется? - встревоженно спросила миссис Булстрод;но, удержавшись, не добавила: "Мне было очень неприятно, когда он назвалтебя своим другом". Она боялась хоть единым словом выдать постоянную своюубежденность, что в молодые годы ее муж был по положению ниже ее. Она нетак-то много знала об этих его годах. Знала, что сперва он служил в банке,потом вошел в какое-то, как он выражался, "дело" и примерно к тридцатитрем годам нажил состояние, что женился он на вдове, которая была намногоего старше и к тому же принадлежала к секте, а может быть, обладала идругими недостатками, какие с такой легкостью обнаруживает в первой женебеспристрастный взор второй супруги, - вот, пожалуй, и все, что пожелалаузнать миссис Булстрод, да еще в рассказах мужа мелькали иногда упоминанияоб охватившем его в юности религиозном рвении, о его намерении статьпроповедником, о миссионерской и филантропической деятельности. Онасчитала мужа превосходным человеком и высоко ценила в нем редкостный длямирянина религиозный пыл, который и ее настроил на более благочестивыйлад, не говоря уже о том, что и по части благ земных он достиг многого иэто способствовало ее продвижению вверх по общественной лестнице. В то жевремя ей приятно было думать, что и мистер Булстрод оказался счастливцем,получив руку Гарриет Винси, семья которой принадлежала к мидлмарчскомувысшему свету, несомненно затмевавшему и тот, что освещает улицы столицы,и тот, что брезжит во дворах у сектантских молелен. Лондон внушаетнедоверие косным провинциалам, и хотя истинная вера несет спасение в любомхраме, добрейшая миссис Булстрод полагала, что спасаться в англиканскойцеркви надежнее. Она так старалась не упоминать при посторонних о былойпринадлежности мужа к лондонским сектантам, что предпочитала умалчивать обэтом, даже оставаясь с ним наедине. Он отлично видел все и, право, кое вчем побаивался своей простодушной супруги, чья благоприобретеннаянабожность и врожденная суетность были в равной степени неподдельны,которой нечего было стыдиться и на которой он женился, повинуясь лишьсердечной склонности, сохранившейся и по сей день. Но как всякий человек,стремящийся не утратить свое признанное верховенство, он был подверженстраху: лишиться уважения жены, лишиться уважения любого, кто неиспытывает ненависти к нему, как к носителю истинной веры, было для негосмерти подобно. Когда жена его спросила: "Он больше не вернется?" -Булстрод ответил: "Надеюсь, что нет", стараясь казаться как можно болеехладнокровным. Но в действительности он чувствовал себя совсем ненадежно. Явившись кнему в банк, Рафлс ясно дал понять, что, кроме всего прочего, намеренвсласть его помучить. Он откровенно признался, что завернул в Мидлмарч,дабы ознакомиться с окрестностями и поселиться тут, если они емупонравятся. Долгов у него и в самом деле оказалось больше, чем онпредполагал вначале, но двести фунтов еще не истрачены полностью, пустьБулстрод добавит для круглого счета еще двадцать пять, и пока вполнедостаточно. Основное же, чего ему хотелось, это повидать своего друга Никаи его семью, узнать о житье-бытье человека, к которому он так привязан.Спустя некоторое время он, может быть, погостит и подольше. На сей разРафлс воспротивился тому, чтобы его, как он выразился, "провожали допорога", - он не пожелал отбыть из города на глазах у Булстрода. Отбыть оннамеревался с дилижансом на следующий день... если не раздумает. Булстрод чувствовал свое бессилие. Тут не поможешь ни добром, ниугрозами. Запугать Рафлса нечем, верить его обещаниям нельзя. Наоборот,сердце Булстрода сковала леденящая уверенность, что Рафлс - еслипровидение не пошлет ему скоропостижной смерти и не помешает таким образомего дальнейшим действиям - очень скоро возвратится в Мидлмарч. И этамысль, внушала ему ужас. Ему не грозило судебное преследование и нищета, он боялся другого -стать предметом местных пересудов, и особенно его страшило, что женестанут известны такие подробности его прошлого, какие непременно очернят иего самого, и религию, служению которой он посвятил столько сил. Страхперед разоблачением обостряет память, беспощадно ярким светом заливает онзабытые картины прошлого, все упоминания о котором уже давно свелись кнескольким общим фразам. Жизнь человеческая, даже когда память спит,воедино связана взаимодействием роста и разрушения; когда же памятьпробудится, человеку не уйти от своего позорного былого. Как открывшаясястарая рана, память причиняет мучительную боль, и наше прошлое - это ужене мертвая история, изношенная заготовка настоящего, не прискорбнаяошибка, бесследно канувшая в небытие; прошлое живет, оно трепещет вчеловеке, постоянно заставляя его ощущать ужас, горечь и муки заслуженногопозора. Так прошлое Булстрода ожило в нем сейчас, и лишь былые радости утратилисвою прелесть. День и ночь без передышки, ибо даже в недолгие часы снавоспоминания и страх, переплетаясь, создавали фантастическую иллюзиюреальности, он ощущал, как сцены его прежней жизни упорно становятся междуним и всем, что его окружает. Так человек, взглянувший из окна освещеннойкомнаты в сад, видит не траву и деревья, а те же предметы, к которым онповернулся спиной. То, что находилось в нем, и то, что было вне его,сплелось воедино; мысль останавливалась на чем-то одном, но второепродолжало жить в сознании. Он снова видел себя банковским клерком, приятным в обращении юношей,который ловко управляется с цифрами, бойко говорит и охотно обсуждаеттексты Священного писания - молодой, но уже видный член кальвинистскойсекты в Хайбери, переживший духовное озарение, когда ему было дано познатьсвою греховность и ощутить прощение. Снова на молитвенных собраниях егоназывают "братом Булстродом", он участвует в религиозных диспутах,проповедует в частных домах. Вновь он раздумывает, не стать ли емусвященнослужителем, и испытывает склонность к миссионерской деятельности.То была счастливейшая пора его жизни: именно здесь он хотел быпробудиться, сочтя все дальнейшее сном. Круг почитателей "брата Булстрода"был узок, но состоял из близких ему по духу людей, и потому он особенноостро ощущал свое могущество. Он с легкостью поверил, что на нем почиетблагодать и что господь избрал его не случайно. А затем началось восхождение вверх: сирота, воспитанный вблаготворительной коммерческой школе, был приглашен на великолепную виллумистера Данкирка, богатейшего в общине человека. Вскоре он стал своим вэтой семье, где жена почитала его за набожность и отличал за способностимуж, владелец процветающего торгового предприятия в Сити и Уэст-Энде. Такего честолюбию открылись новые горизонты, и долг, возложенный на неготворцом, он видел теперь в том, чтобы объединить незаурядное дарованиедеятеля религии с преуспеянием в делах. Немного времени спустя явилось прямое указание свыше: скончался младшийкомпаньон, вакансию требовалось заполнить безотлагательно, и, по мнениюглавы фирмы, никто так не подходил для этого поста, как его юный другБулстрод, если заодно возьмет на себя обязанности доверенного счетовода.Булстрод принял предложение. Фирма ссужала деньги под залог, обороткапитала был грандиозен, прибыли - тоже; поближе ознакомившись с делами,он обнаружил, что грандиозность доходов частично объясняетсясговорчивостью оценщиков, которые охотно принимали любые предлагаемые имвещи, не допытываясь, откуда они взялись. Впрочем, дело было поставлено наширокую ногу, имелось даже филиальное отделение в Уэст-Энде, и фирмапроизводила самое благопристойное впечатление. Он помнил, как сперва ужаснулся. Никого не посвящая в свои сомнения, онмысленно вел с собой постоянные споры: иные из них приняли форму молитв.Предприятие уже основано, оно давно существует, одно дело - открыть новоепитейное заведение, и совсем другое поместить капитал - в старое. Чья-тодуша погибла, а тебе идут барыши, где провести черту... какие сделки недозволены? А может быть, сам господь спасает так своих избранных? "Тебеведомо..." - говорил в давние времена молодой Булстрод, точно так же какстарый Булстрод говорил сейчас: "Тебе ведомо, как мало прельщают душу моюэти блага... что в глазах моих они просто орудие, дабы возделать твойвертоград, спасая его где возможно от запустения". В метафорах и прецедентах недостатка не было, равно как и в озарениях,- все это мало-помалу внушило ему, что он лишь исполняет возложенный нанего долг. Путь к преуспеянию открылся перед ним, никто и не узнал отерзаниях Булстрода. Мистер Данкирк даже не подозревал, что по этомуповоду можно терзаться: между спасением души и коммерческими сделками небыло, на его взгляд, ничего общего. Булстрод теперь вел двойную жизнь; егорелигиозная и коммерческая деятельность перестали быть несовместимыми стех пор, как он внушил себе, что они совместимы. Мысленно окунувшись в прошлое, Булстрод и сейчас приводил все те жедоводы в свою защиту, только нить их, с годами став бесконечно длинной,сбилась в комья, которые, как паутина, обволокли со всех сторон некогдачуткую совесть. Мало того, на старости лет он все ненасытнее жаждалпреуспеяния и все меньше черпал в нем радостей, отчего в его сознаниизрела убежденность, что все содеянное им он делал для блага господня, а недля своего собственного. И все-таки, если бы он мог вернуться туда, в своюдалекую нищую юность, он, право же, решил бы стать миссионером. Но цепь причин и следствий, которой он себя опутал, продолжалапередвигаться. На роскошной вилле в Хайбери не все было ладно. Нескольколет назад единственная дочь хозяев бежала из дому, порвав с родителями, истала актрисой; и вот умер единственный сын, а вскоре вслед за нимскончался мистер Данкирк. Вдова, набожная и простодушная женщина, ставединоличной владелицей огромного дела, об истинной сущности которого онане подозревала, полагалась во всем на Булстрода и преклонялась перед ним,как многие женщины преклоняются перед своими духовными пастырями.Естественно, что некоторое время спустя у них возникла мысль о браке. Новоспоминание о дочери, которая долгие годы считалась потерянной для бога идля родителей, тревожило миссис Данкирк, бередило ее совесть. Былоизвестно, что дочь вышла замуж, но далее след ее потерялся. Похоронивединственного сына, миссис Данкирк подумала, что, быть может, у нее естьвнук, и это удвоило ее желание примириться с дочерью. Не приходилосьсомневаться, что, разыскав ее, миссис Данкирк отдаст ей часть своегосостояния, и возможно, немалую, если узнает, что стала бабушкой несколькихвнуков. Миссис Данкирк решила заняться розысками до того, как вступить вновый брак. Булстрод согласился, однако, напечатав объявления в газетах ииспробовав иные пути, мать уверилась, что ее дочь невозможно найти, исогласилась выйти замуж, передав безоговорочно все имущество мужу. В действительности дочь нашли, однако, кроме Булстрода, об этом зналлишь один человек, которому хорошо заплатили за то, что он будет молчать иуедет из Англии. Таково было обстоятельство, теперь представшее перед Булстродом в томнеприглядном свете, в каком его увидят посторонние. Сам он и в теотдаленные времена, и сейчас, оживляя их в памяти, расчленил этообстоятельство на незначительные эпизоды, каждый из которых он по здравомрассуждении счел простительным. Булстрод полагал, что весь его жизненныйпуть предначертан провидением, избравшим его для того, чтобы наилучшимобразом употребить огромное богатство, сделать так, чтобы оно не былоиспользовано недостойно. Скоропостижная смерть прежнего владельца и егосына, непоколебимое доверие вдовы - все это нельзя было счесть простосовпадением, и Булстрод мог бы повторить вслед за Кромвелем: "Вы считаетеэто случайностью? Да сжалится над вами бог!" Не так значительны были самипо себе эти события, как то, что их объединяло: они все способствовалидостижению его целей. Проще простого было определить, как ему поступать сдругими, для этого лишь требовалось выяснить, каковы намерения всевышнегоотносительно самого Булстрода. Послужит ли всевышнему на благо, еслизначительная часть капитала достанется легкомысленной молодой чете,которая едва ли является оружием провидения и, вероятно, самым суетнымобразом растратит деньги за границей? Булстрод не решал заранее: "Дочь недолжна быть найдена", но когда наступило время, он скрыл, что ее нашли;затем наступило время поддержать и утешить мать, скорбящую о том, что еенесчастной дочери, быть может, нет в живых. Порой он сознавал, что поступок его был неправеден, но не видел путиназад. Он горько каялся, раздумывал, как искупить свою вину, и опятьприходил к выводу, что он орудие всевышнего. Минуло пять лет, и смертьжены сделала поле его деятельности еще шире. Мало-помалу он изъял изпредприятия свой капитал, но делал это постепенно, чтобы избежать излишнихубытков, так что фирма просуществовала еще тринадцать лет. За это время онперебрался в провинцию и, осмотрительно распорядившись своей сотней тысяч,постепенно приобрел там вес - банкир, столп веры и благотворитель; крометого - негласный компаньон различных предприятий, где весьма ценили егосоветы по поводу заготовки сырья, как, например, при изготовлениикрасителей, портивших шелк на мануфактуре мистера Винси. И вдруг, послетого как почти тридцать лет он пользовался почетом и всеобщим уважением,когда давно уже притупилось воспоминание о прошлом, это прошлое возниклоснова, обрушилось на него лавиной и поглотило все его мысли. Впрочем, из беседы с Рафлсом он узнал нечто важное, сыгравшеесущественную роль в борьбе его надежд и страхов. Открылся путь к духовномуспасению, а быть может, и не только духовному. Душа его действительно жаждала спасения. Вероятно, существуют лицемеры,которые дурачат свет вымышленными убеждениями и притворными чувствами, ноБулстрод был не таков. Просто этот человек, чьи желания оказались сильнееего убеждений, привык внушать себе и окружающим, что, удовлетворяя своижелания, он всегда действует согласно убеждениям. Если это лицемерие, тооно проявляется по временам в любом из нас, независимо от нашеговероисповедания, независимо от того, считаем ли мы, что человечество всеболее приближается к совершенству или что скоро наступит конец света;представляем ли мы себе землю гноищем, где чудом сохранились избранные(вроде нас), или пылко веруем во всеобщее братство. Всю жизнь Булстрод оправдывал свой образ действий той пользой, которуюон может оказать делу религии; именно эту побудительную причину оннеустанно называл в своих молитвах. Кто воспользовался бы своим положениеми деньгами лучше, чем намеревался ими воспользоваться он? Кто превзошел быего в самоуничижении и возвышении дела господня? А служение делу господню,по мнению мистера Булстрода, требовало изворотливости: тот, кто служитэтому делу, должен распознавать врагов господа, пользоваться ими какорудиями и ни в коем случае не подпускать близко к деньгам, ибо,разбогатев, они неизбежно приобретут влияние. Точно так же выгодноепомещение капитала в тех промыслах, где особенно усердно проявлял своековарство князь тьмы, очищалось от греха, если барыши находили достойноеприменение, попав в руки слуги божьего. Эта казуистика не в большей мере свойственна христианской религии, чемиспользование высоких слов для низменных побуждений свойственноангличанам. Любая доктрина может заглушить в нас нравственное чувство,если ему не сопутствует способность сопереживать своим ближним. Но человек, движимый не одним стремлением насытить свою алчность,обладает совестью, нравственным девизом, к которому более или менееприноравливается. Девизом Булстрода была его готовность служить делугосподню: "Я греховен, я ничтожен... я сосуд, который должно освятитьупотреблением... так употребите же меня!" - в такую форму он втиснул своенеобузданное стремление приобрести вес в обществе и власть. И вот насталмомент, когда этой форме, казалось, грозила опасность быть разбитойвдребезги и выброшенной вон. Что, если поступки, совершая которые он оправдывался намерением служитьк вящей славе господней, станут предметом пересудов и опорочат эту славу?Если воля провидения такова, значит, он изгнан из храма как принесшийнечистую жертву. Покаянные мольбы он возносил уже давно. Но нынешнее покаяние былогорше, и провидение грозно требовало кары - на сей раз мало былобогословских рассуждений. Небесный суд вынес новый приговор: недостаточнопасть ниц - от него требовалось искупление. И Булстрод, не лукавя,готовился к посильному для него искуплению; его объял великий страх, иожидание нестерпимого позора усугубило душевные муки. Ему не давало покояожившее прошлое, и он денно и нощно придумывал, как сохранить душевноеравновесие, какой жертвой отвести карающий меч. Охваченный ужасом, онверил, что, если по собственной воле совершит какое-нибудь доброе дело,бог спасет его от расплаты за грехи. Ибо вера меняется только тогда, когдаизменились питающие ее чувства, и тот, чья вера зиждется на страхе,недалеко ушел от дикаря. Он видел своими глазами, как Рафлс сел в дилижанс, отправлявшийся вБрассинг, и на время успокоился; но это была всего лишь передышка, котораяне избавила его ни от душевной борьбы, ни от стремления заручитьсяподдержкой всевышнего. Наконец, он принял нелегкое решение и написалписьмо Уиллу Ладиславу, где просил быть этим вечером в девять часов в"Шиповнике" на предмет личной беседы. Уилл не очень удивился этой просьбе,решив, что речь пойдет о каких-нибудь нововведениях в "Пионере". Однако,оказавшись в кабинете мистера Булстрода, он был поражен страдальческимлицом банкира и чуть не спросил: "Вы больны?", но вовремя спохватился итолько справился, довольна ли миссис Булстрод купленной для нее картиной. - Вполне довольна, благодарю вас. Миссис Булстрод с дочерьми сегоднявечером нет дома. Я пригласил вас, мистер Ладислав, намереваясь сделатьсообщение сугубо личного... я бы сказал, глубоко конфиденциальногосвойства. Думаю, вы будете весьма удивлены, узнав, что ваше и мое прошлоесвязаны тесными узами. Уилла словно ударило электрическим током. Он настороженно и с большимволнением слушал об этих относящихся к прошлому узах и был полон недобрыхпредчувствий. Все казалось зыбким и расплывчатым, как во сне, - то, чтоначал крикун незнакомец, неожиданно продолжил сейчас хилый образчикреспектабельности, чьи тусклые глаза, приглушенный голос и церемонная,плавная речь были в этот миг почти так же противны ему, как манера егокичливого антипода. Он сильно побледнел и сказал: - Да, действительно, вы меня удивили. - Вы видите перед собою, мистер Ладислав, человека, которого постигтяжкий удар. Но голос совести и сознание, что я нахожусь перед судом того,чей взгляд прозорливее, нежели взгляд человеческий, побуждают меня сделатьвам признание, ради чего я вас и пригласил. Что же касается мирскихзаконов, у вас не может быть ко мне никаких претензий. Уилл испытывал не столько удивление, сколько неловкость. МистерБулстрод помолчал, подперев голову рукой и глядя в пол. Но вот он устремилиспытующий взгляд на Уилла и сказал: - Мне говорили, что вашу мать звали Сара Данкирк, что она бежала отродителей и стала актрисой. Говорили мне также, что ваш отец был одновремя тяжко болен. Могу я спросить: вы подтверждаете эти сведения? - Да, все это так, - сказал Уилл, встревоженно пытаясь догадаться, чтопоследует за этими вопросами, предварявшими, как видно, объяснение, накоторое намекнул банкир. Но мистер Булстрод в тот вечер был во властисвоих чувств и направляем только ими; уверенный, что время искупленияпришло, он стремился покаянными речами отвести нависшую над ним кару. - Вам что-нибудь известно о родственниках вашей матери? - продолжил он. - Нет, мать не любила вспоминать о них. Она была благороднейшая,честнейшая женщина, - чуть ли не гневно ответил Уилл. - Я не намеревался говорить о ней ничего дурного. Упоминала онакогда-нибудь при вас о своей матери? - Однажды она сказала, что ее мать навряд ли знает причину ее побега."Бедная мама", - с глубокой жалостью произнесла она. - Ее мать стала моей женой, - сказал Булстрод и, немного помолчав,добавил: - У меня есть обязательства перед вами, мистер Ладислав,обязательства, как я уже вам говорил, не юридического свойства, но моясовесть их признает. Этот брак сделал меня богатым человеком; вероятно, яне разбогател бы... или, во всяком случае, разбогател в меньших размерах,если бы вашей бабке удалось разыскать дочь. Дочь эта скончалась, как японимаю? - Да, - сказал Уилл, охваченный столь острым недоверием и неприязнью ксобеседнику, что, не отдавая себе отчета в своих действиях, взял с полашляпу и встал. Ему не хотелось иметь ничего общего с Булстродом. - Умоляю вас, останьтесь, мистер Ладислав, - встревоженно проговорилБулстрод. - Вас несомненно поразила неожиданность. Но заклинаю, выслушайтенесчастного, сломленного душевными муками. Уилл сел, чувствуя смешанную с презрением жалость к добровольноунижающему себя пожилому человеку. - Мистер Ладислав, я намерен возместить ущерб, который потерпела вашамать. Я знаю, что вы не располагаете состоянием, и собираюсь отдать вамсоразмерную часть капитала, которая, возможно, принадлежала бы вам ужесейчас, если бы ваша бабка была уверена, что ее дочь жива, и сумела бы еенайти. Мистер Булстрод сделал паузу, полагая, что собеседник потрясен егоблагородством, а в глазах всевышнего он искупил свой грех. Он недогадывался, с каким чувством слушает его Уилл, чья способность кмолниеносным выводам особенно обострилась после намеков Рафлса, пролившихсвет на обстоятельства, которым лучше было бы остаться под покровом тьмы.Ладислав не ответил, и мистер Булстрод, под конец своей речи опустившийглаза, вопросительно посмотрел на собеседника, который смело встретил еговзгляд и сказал: - Но вы, я полагаю, знали, что моя мать жива, и знали, где ее найти. Мистер Булстрод весь сжался - у него задрожали губы и руки Он никоимобразом не ожидал такого поворота разговора не ждал он и того, что будетвынужден рассказать больше, нежели считал необходимым. Но солгать он нерешился и неожиданно почувствовал, как почва, на которую он вступил не безуверенности, заколебалась у него под ногами. - Ваше предположение правильно, не стану отрицать ответил он,запинаясь, - и мне бы хотелось возместить вам урон, ибо из всех, кому ятаковой нанес, вы единственный оставшийся в живых. Не сомневаюсь, вампонятно мистер Ладислав, что руководствуюсь я не житейскими, а болеевысокими соображениями, которые, как я уже упоминал, не продиктованыстремлением избежать судебного преследования. Я готов в ущерб своемусостоянию и будущему моей семьи выплачивать вам ежегодно пятьсот фунтов втечение всей жизни и оставить соответствующую сумму после смерти, болеетого, я готов понести и большие расходы, если у вас возникнет достойныйпохвалы проект, требующий дополнительных затрат. - Мистер Булстрод такподробно описал свои намерения в надежде, что пораженный его великодушиемЛадислав, полный признательности, позабудет все сомнения. Но весь вид Уилла - гордая поза, брюзгливая мина - выражал предельнуюстроптивость. Нимало не растроганный, он твердо заявил: - Прежде чем согласиться на ваше предложение, мистер Булстрод, я должензадать вам один-два вопроса. Были ли вы связаны с предприятием,послужившим в свое время основой состояния, о котором вы ведете речь? "Рафлс все ему рассказал", - мелькнуло в голове Булстрода. Мог ли онотказаться дать ответ на вопрос, на который сам же напросился. - Да, - ответил он. - А этот промысел можно или же нельзя назвать предельно бесчестным...то есть таким, что если бы обстоятельства дела получили огласку, участникипредприятия были бы поставлены в один ряд с преступниками и ворами? Голос Уилла звучал резко и зло: чувство глубокой горечи принудило егозадать вопрос столь прямо. Булстрод побагровел от гнева. Он готов был к самоуничижению, нонеукротимая гордыня и многолетняя привычка властвовать пересилилираскаяние и даже страх, когда этот молодой человек в ответ на предлагаемоеблагодеяние неожиданно принялся его обличать. - Предприятие возникло, сэр, прежде, чем я стал его участником, и неваше дело учинять мне такого рода допрос, - ответил он, не повышая голоса,но с раздражением. - Нет, мое, - возразил Уилл, снова вставая со шляпой в руках. - Я имеюполное право задавать подобные вопросы, так как именно мне предстоитрешать, согласен ли я иметь с вами дело и принимать от вас деньги. Мнедорога моя незапятнанная честь. Мне дороги не опороченные позоромродственные и дружеские связи. Сейчас я неожиданно узнал, что по независящим от меня причинам мое имя опорочено. Моя мать страшилась этого,она сделала все, чтобы устраниться от бесчестья, и я поступлю так же.Оставьте у себя свои нажитые преступлением деньги. Располагай ясостоянием, я охотно отдал бы его тому, кто сумел бы доказать, что выговорите неправду. Я благодарен вам только за то, что вы не отдали мнеэтих денег раньше, когда не в моей власти было от них отказаться. Человекунеобходимо чувствовать себя джентльменом. Доброй ночи, сэр. Булстрод не успел возразить, как Уилл поспешно и решительно вышел изкомнаты, и мгновение спустя за ним захлопнулась парадная дверь. Внезапноеизвестие о позорном наследстве возмутило и потрясло его, и ему недосугбыло раздумывать, не слишком ли круто он обошелся с Булстродом, не слишкомли надменно и безжалостно отмел запоздалую попытку шестидесятилетнегочеловека исправить содеянное им зло. Постороннего наблюдателя, вероятно, удивили бы его запальчивость ирезкость. Но ведь никто из посторонних не знал, что все касавшееся егочести немедленно напоминало Уиллу о его отношениях с Доротеей и обращениис ним мистера Кейсобона. Потому одной из причин, побудивших его стольпоспешно отринуть предложение Булстрода, была мысль, что, приняв этопредложение, он бы не смог сознаться в этом Доротее. Ну, а Булстрод... после ухода Уилла он разрыдался, как женщина,потрясенный до глубины души. Впервые ему открыто выразил презрениечеловек, стоящий на общественной лестнице выше Рафлса. Стыд, сознаниесвоей униженности пронизали его до мозга костей, и он ни в чем не находилутешения. Некоторое облегчение принесли слезы, но их пришлось поспешноосушить, так как вернулись жена и дочери. Они только что прослушалиписьмо, полученное от миссионера, который проповедовал на востоке, глубокосожалели, что мистер Булстрод не присутствовал при чтении, и пыталисьпересказать ему все, что там было интересного. Среди потаенных мыслей банкира самой утешительной, пожалуй, являласьта, что Уиллу Ладиславу уж, во всяком случае, едва ли вздумаетсяразглашать их разговор.

62

Бедный паж давно на свете жил, Королевну он венгерскую любил. Старинная песня

Уилл Ладислав теперь твердо решил еще раз повидаться с Доротеей и вследза тем немедленно покинуть Мидлмарч. На другой день после тягостногообъяснения с Булстродом он написал ей коротенькое письмо, где сообщал, чтопо различным причинам несколько задержался в их краях и просит разрешениянавестить ее в Лоуике в любой указанный ею, но по возможности близкийдень, так как не может больше медлить с отъездом и в то же время не хотелбы уезжать, не повидавшись с ней. Он оставил письмо в редакции, велевпосыльному отнести его в Лоуик-Мэнор и подождать ответа. Уилл не мог не сознавать нелепость своей просьбы. Он простился сДоротеей в предыдущий раз при сэре Джеймсе Четтеме и объявил дажедворецкому, что пришел попрощаться. Не так-то ловко чувствуешь себя,являясь в дом, где тебя уже не ожидают: если первое прощание трогательно,то повторное отдает комедией, и, возможно, кое у кого уже возникязвительный вопрос, чего ради он так медлит с отъездом. Тем не менее Уиллпредпочитал открыто попросить у Доротеи позволения с ней повидаться, а непускаться на разные уловки, придавая видимость случайной встречи свиданию,о котором он горячо мечтал. Прощаясь с Доротеей в прошлый раз, он ничегоне знал об обстоятельствах, представивших их отношения в новом свете ивоздвигнувших перед ним новую, еще более непреодолимую и совсем ужнеожиданную преграду. Не зная, что у Доротеи есть собственное состояние, ине имея обычая вникать в подобные дела, Уилл полагал, что, согласнораспоряжению мистера Кейсобона, Доротея осталась бы без гроша, если бывздумала выйти замуж за него, Уилла Ладислава. Этого он не мог пожелатьдаже в глубине души, даже в том случае, если бы Доротея была готовапроменять ради него обеспеченность на нищету и лишения. Затем последовалновый удар: Уилл узнал, почему мать его бежала из дому, и сразу жеподумал, что родственники Доротеи только по одной этой причинеокончательно бы его отринули. Тайная надежда вернуться через нескольколет, сделав карьеру, чтобы уравняться с Доротеей, теперь казаласьнесбыточным сном. Печальная перемена в его положении, по мнению Уилла,давала ему право просить Доротею о последней встрече. Но Доротея не прочла его письма, так как утром ее не оказалось дома.Получив письмо от дяди, в котором тот извещал о намерении вернуться вАнглию через неделю, она отправилась сообщить эту новость во Фрешит, послечего собиралась поехать в Типтон-Грейндж и выполнить некоторые поручениямистера Брука, которые тот дал ей, по его словам, почитая "небольшоеумственное упражнение такого рода полезным для вдовы". Если бы Уилл Ладислав мог подслушать разговоры, которые велись этимутром во Фрешите, он убедился бы, что у него и впрямь естьнедоброжелатели, готовые позлословить по поводу того, что он никак несоберется уехать. Сэр Джеймс, хотя уже не сомневался в Доротее, продолжалследить за Ладиславом при посредстве мистера Стэндиша, которому вынужденбыл довериться и дать соответствующие указания. То, что Ладислав, объявиво своем немедленном отъезде, прожил в Мидлмарче чуть ли не два месяца,усугубило подозрение сэра Джеймса, давно питавшего неприязнь к"молодчику", которого он рисовал себе ничтожным, ветреным и вполнеспособным на безрассудства, как видно неизбежные для человека, несдерживаемого семейными узами и определенным общественным положением. Ивот наконец Стэндиш сообщил ему нечто, не только подтверждавшее нелестноемнение сэра Джеймса об Уилле, но и сулившее надежду окончательно оградитьДоротею от его домогательств. При необычных обстоятельствах любой из нас становится сам на себя непохожим: даже самым высокопоставленным особам иногда случается чихать;наши душевные движения порой подвержены столь же несообразным переменам. Вэто утро добрейший сэр Джеймс сделался до такой степени неузнаваем, чтосгорал от желания сообщить Доротее некую новость о предмете, которого доэтих пор брезгливо избегал в разговорах с нею. Он не мог обратиться засодействием к Селии, предпочитая не посвящать ее в такие дела, и еще доприезда Доротеи во Фрешит усиленно ломал себе голову, соображая, каксможет он, человек сдержанный и отнюдь не говорун, передать ей дошедшие донего слухи. Ее неожиданное появление прекратило его раздумья, ибо онпонял, что решительно неспособен сказать ей нечто неприятное; но отчаяниеподсказало ему выход: он отправил грума к миссис Кэдуолледер, уже знавшейэту сплетню и не стеснявшейся повторять ее так часто, как окажетсянеобходимым. Доротею задержали под благовидным предлогом, сообщив, что мистер Гарт,которого ей нужно видеть, прибудет не позже чем через час, и она ещеразговаривала с Кэлебом, стоя в аллее, когда сэр Джеймс, завидев издалисупругу священника, поспешил ей навстречу и принялся обиняками излагатьсвою просьбу. - Довольно! Я вас поняла, - сказала миссис Кэдуолледер. - Вам нужнособлюсти невинность. А я арапка - на мне грязи не видно. - Все это не так уж важно, - заметил сэр Джеймс, недовольный излишнейпонятливостью миссис Кэдуолледер. - Просто необходимо дать знать Доротее,что ей нельзя его теперь принимать, а мне неловко говорить ей о причине.Вас же это не должно затруднить. И действительно, это ее не затруднило. Расставшись с Кэлебом, Доротеянаткнулась на зятя и миссис Кэдуолледер, которая, как тут же выяснилось,направлялась к Селии поболтать о малыше и по чистой случайности встретилав парке Доротею. Так мистер Брук едет домой? Чудесно! Едет, надо думать,исцелившись от парламентской лихорадки и от пионерства. A propos о"Пионере": кто-то напророчил, что "Пионер" вскоре уподобится умирающемудельфину и заиграет в агонии всеми цветами, ибо протеже мистера Брука,блистательный молодой Ладислав, то ли уехал, то ли уезжает. Сэр Джеймс обэтом слышал? Разговаривая, они медленно шли по садовой дорожке, и сэр Джеймс,отворотившись, чтобы стегнуть хлыстом по ветке, сказал, что до негодоходили какие-то слухи. - Все ложь! - отрезала миссис Кэдуолледер. - Никуда он не уехал и неуезжает, "Пионер" свой колер не переменил, и мистер Орландо Ладислав некраснеет, распевая по целым дням арии с миссис Лидгейт, писаной, говорят,красавицей. Всякий, кто входит к ней в гостиную, непременно застает тамЛадислава за одним из двух занятий - либо он лежит на ковре, либораспевает арии с хозяйкой. Но городские жители - народ беспутный. - Только что вы опровергли один слух, миссис Кэдуолледер, надеюсь, чтоне подтвердится и второй, - с пылким негодованием сказала Доротея, - вовсяком случае, он искажает факты. Я не позволю дурно отзываться о мистереЛадиславе, он и без того перенес много несправедливостей. Охваченная сильным чувством, Доротея никогда не тревожилась овпечатлении, какое могут произвести ее слова; и даже если бы задумалась обэтом, сочла бы недостойным молча слушать клевету из опасения бытьистолкованной превратно. Лицо ее разгорелось, губы вздрагивали. Сэр Джеймс, бросив на нее взгляд, пожалел о своей затее; но миссисКэдуолледер была во всеоружии и вскричала, разведя руками: - В том-то и дело, милая моя!.. Я о том и говорю, что чуть ли не любуюсплетню можно опровергнуть. Только напрасно Лидгейт женился на девушке изнашего города. Он ведь чей-то там сын - мог бы найти себе жену из хорошегодома, и она смирилась бы с его профессией, если бы была не первоймолодости. К примеру, родители Клары Харфаджер не чают, как сбыть ее срук; и приданое за ней недурное, вышла бы за него замуж и жила бы тут, внаших краях. Но... что толку думать за других! Где Селия? Пойдемте жескорее в дом. - Я не пойду, я уезжаю в Типтон, - с некоторым высокомерием сказалаДоротея. - До свидания. Провожая ее до кареты, сэр Джеймс хранил молчание, Он огорчился исходомсвоей хитроумной уловки, на которую решился не с легкой душой. Карета ехала между усыпанными ягодами живыми изгородями, за которымитянулись сжатые поля, но Доротея ничего не видела и не слышала. Слезыкатились по ее щекам, но она их не замечала. Мир представился ейбезобразным и злым: в нем не было места чистым душам. "Это неправда...неправда", - мысленно твердила она, но не могла отделаться отвоспоминания, всегда чем-то неприятного для нее, - воспоминания о том, какоднажды она застала Уилла у миссис Лидгейт и слышала, как он поет подаккомпанемент фортепьяно. "Он говорил, что никогда не сделает того, чего я не одобряю... жаль, яне могу ему сказать, что не одобряю этого", - проносилось в мыслях убедняжки, которая попеременно то загоралась гневом на Уилла, то пылкожаждала его защитить. "Все они стремятся очернить его в моих глазах, но яготова на любые страдания, только бы он оказался невиновным. Он хороший, яверила в это всегда". Едва в ее уме пронеслась эта фраза, карета проехала под аркой ворот, иДоротея, торопливо проведя платочком по лицу, стала думать, как исполнитьдядюшкины поручения. Кучер попросил позволения на полчаса увести лошадей,так как одна из них расковалась; Доротея, довольная возможностьюпередохнуть, прислонилась к одной из статуй в передней и, разговаривая сэкономкой, сняла шляпку и перчатки. Наконец она сказала: - Некоторое время я побуду в доме, миссис Келл. Пройду в библиотеку и,если вы откроете там ставни, перепишу для вас распоряжения дяди. - Ставни открыты, сударыня, - сказала миссис Келл, идя вслед заДоротеей к библиотеке. - Там мистер Ладислав, он что-то ищет. (Уилл явился в Типтон-Грейндж за папкой с эскизами, отсутствие которойобнаружил, собираясь в дорогу, и предпочел не оставлять ее мистеру Бруку.) Сердце Доротеи тревожно билось, но она не замедлила шаг; по правдеговоря, она так обрадовалась, узнав, что увидит Уилла, словно нашла нечтопотерявшееся и очень дорогое для нее. Дойдя до двери, она попросила миссисКелл: - Войдите первой и скажите мистеру Ладиславу, что я здесь. Уилл отыскал свою папку, положил ее на столике в дальнем концебиблиотеки и, перелистывая этюды, остановил взгляд на достопамятномнаброске, сходство которого с натурой Доротее не удалось уловить. Улыбкаеще не сошла с его лица и, постукивая по столу кипой эскизов, чтобывыровнять их края, он думал о письме, быть может ожидающем его вМидлмарче, как вдруг голос миссис Келл произнес у него за спиной: - Сейчас войдет миссис Кейсобон, сэр. Уилл быстро обернулся, и почти в то же мгновение на пороге появиласьДоротея. Миссис Келл ушла, прикрыв за собой дверь, а они, не в силахвымолвить ни слова, глядели друг на друга. Им мешало говорить не смущение,ведь оба знали, что близка разлука, а разлучаясь в печали, не чувствуютсмущения. Машинально она направилась к письменному столу, и Уилл, слегкаотодвинув для нее дядюшкино кресло, отошел на несколько шагов. - Садитесь же, прошу вас, - сказала Доротея, сложив руки на коленях. -Я очень рада, что вы здесь. Уилл подумал, что у нее сейчас точно такое лицо, как во время их первойвстречи в Риме; снимая шляпку, Доротея одновременно сняла плотноприлегавший к ней вдовий чепчик, и он увидел, что она недавно плакала. Асама она, едва взглянув на Уилла, сразу же перестала сердиться; встречаясьс ним наедине, она всегда испытывала уверенность и радостнуюнепринужденность, которые приносит присутствие родного душой человека;могут ли наговоры посторонних одним разом все это разрушить? Так пусть жевновь прозвучит музыка, захватывающая нас всецело и населяющая радостьювсе вокруг, что нам за дело до тех, кто, этой музыки не слыша, твердит,будто она нехороша? - Сегодня я отправил письмо в Лоуик-Мэнор, в котором просил позволенияувидеть вас, - сказал Уилл, садясь напротив Доротеи. - Я уезжаю оченьскоро, но не мог уехать, не поговорив с вами еще раз. - Я думала, мы уже простились, когда вы были в Лоуике много недель томуназад. Вы собирались в ближайшее время уехать, - слегка дрожащим голосомсказала Доротея. - Собирался, но мне не были тогда известны обстоятельства, о которых яузнал лишь сейчас, они заставили меня по-новому взглянуть на мое будущее.Прощаясь с вами в прошлый раз, я надеялся в один прекрасный деньвернуться. Не думаю, что я когда-нибудь вернусь... теперь. Уилл замолк. - Вы хотели бы объяснить мне причину? - робко спросила Доротея. - Да, - запальчиво ответил Уилл, вскинув голову и раздраженноотвернувшись, - еще бы мне этого не хотеть. Меня глубоко оскорбили,унизили в ваших глазах и в глазах всех окружающих. Поставлена под сомнениемоя порядочность. Я хочу, чтобы вы знали, что ни при каких обстоятельствахя не унизился бы до... ни при каких обстоятельствах не дал бы поводаутверждать, что меня манили деньги и я лишь делал вид, будто ищу другого.От меня не нужно было ограждаться - ваше богатство достаточно ограждаловас. Выпалив эти слова, Уилл вскочил и зашагал... куда - он сам не знал. Оноказался в нише у окна, распахнутого, как и год назад, когда, стоя на этомже месте, он беседовал с Доротеей. В этот миг она всем сердцемсочувствовала негодованию Уилла, и ей хотелось уверить его, что сама онане усомнилась в его благородстве, но он упорно отворачивался, словно виделв ней частицу враждебного мира. - Очень дурно с вашей стороны было бы предполагать, что я хоть однаждызаподозрила вас в бесчестности, - начала она; затем со свойственной ейпылкостью, думая только о том, как поскорей разубедить его, встала и сословами: - Неужели вы полагаете, что я когда-нибудь не доверяла вам? -подошла к окну и оказалась на том же месте, что и год назад, лицом к лицус Уиллом. Когда Уилл увидел ее здесь, подле себя, он вздрогнул и отпрянул отокна, стараясь избежать ее взгляда. Это невольное движение уязвило ее, ибез того настороженную его сердитым тоном. Она хотела сказать, чтооскорблена наравне с ним и не в силах что-либо исправить, но из-занекоторых странностей в их отношениях, о которых они никогда не упоминалиоткрыто, она всегда боялась сказать лишнее. Доротея вовсе не была в этуминуту уверена, что Уилл хотел бы на ней жениться, и боялась неловкойфразой дать ему повод заподозрить ее в таких мыслях. Поэтому она толькопроговорила, повторяя его же слова: - Я убеждена, что отнюдь не было нужды чем-то от вас ограждаться. Уилл промолчал. Ее ответ показался ему равнодушным до жестокости;бледный и опустошенный после бурной вспышки гнева, он направился к столузавязывать папку. Доротея, не двигаясь, смотрела на него. Последниемгновения уплывали в бесплодном молчании. Что мог сказать он, если всемиего помыслами безраздельно владела страстная любовь, а он запретил себеупоминать о ней? И что могла сказать она, если была бессильна ему помочь,ибо ее принудили взять деньги, принадлежащие по праву ему? И если к томуже он казался в этот день отнюдь не таким близким, каким его делали преждеих взаимное доверие и симпатия? Наконец, Уилл справился с папкой и опять приблизился к окну. - Мне пора уходить, - сказал он. Глаза его казались воспаленными,словно он слишком пристально смотрел на свет, такое выражение порой бываету измученных горем людей. - Чем же вы займетесь? - робко осведомилась Доротея - Ваши намерения неизменились с тех пор, когда вы в прошлый раз готовились к отъезду? - Нет, - ответил он безразличным тоном. - Займусь тем, что подвернется.Вероятно, люди привыкают работать без вдохновения и надежд. - Какие грустные слова! - сказала Доротея, и голос ее предательскидрогнул. Затем она добавила, пытаясь улыбнуться: - Мы с вами как-тоотметили нашу общую склонность сгущать краски. - Я не сгущаю краски, - возразил Уилл, прислоняясь к выступу стены. -Есть события, которые случаются только однажды, и в один прекрасный деньузнаешь, что счастье позади. Со мной это случилось очень рано. Вот и все.Я не могу и помыслить о том, что для меня всего дороже, - не потому, чтоэто недоступно, а потому, что моя честь и гордость не позволяют мне обэтом помышлять. Я не смог бы уважать себя, если бы рассуждал иначе. Чтоже, буду влачить свое существование, как человек, увидевший однажды рай вгрезах наяву. Уилл умолк, он ждал, как будет встречено его признание, сознавая своюнепоследовательность и укоряя себя, что так открыто говорил с Доротеей;впрочем, трудно обвинить в ухаживании человека, заявляющего женщине, чтоон никогда не станет за ней ухаживать. Это, право же, довольно призрачноеухаживание. Совсем иные картины представились Доротее, тут же обратившейся мыслью впрошлое. Догадка, не о ней ли говорит Уилл, едва мелькнув, была вытесненасомнением: можно ли сравнить их малочисленные мимолетные встречи и прочныеотношения, по всей видимости установившиеся у него с другой особой, скоторой он видится постоянно? Именно к этой особе, вероятно, и относилосьвсе сказанное им; с Доротеей же его связывала, как она всегдапредполагала, просто дружба, на которую ее муж так жестоко наложил запрет,оскорбительный и для нее, и для Уилла. Она стояла молча, потупив глаза, иперед ее мысленным взором теснились картины, все более укреплявшие ужаснуюуверенность в том, что Уилл имел в виду миссис Лидгейт. Почему же, однако,ужасную? Просто он счел нужным сообщить ей, что и в этой ситуации былбезупречен. Ее молчание его не удивило. В его мыслях тоже царил сумбур, и он сотчаянием сознавал, что разлука немыслима, что-то должно ее предотвратить,некое чудо, и уж никоим образом не те осторожные фразы, которыми онисейчас обмениваются. Да и любит ли она его? Он не мог не признаться себе,что огорчился бы, если бы разлука не причинила ей боли; не мог быотрицать, что все его слова подсказаны желанием увериться в ее взаимности. Оба не заметили, долго ли они простояли. Доротея, наконец, поднялавзгляд и собиралась заговорить, как вдруг дверь открылась и появилсялакей, сказав: - Лошади поданы, сударыня. Изволите ехать? - Сейчас, - сказала Доротея. Затем, оборотившись к Уиллу, произнесла: -Мне еще нужно написать кое-какие распоряжения для экономки. - Мне пора идти, - сказал Уилл, когда дверь снова затворилась, и сделалк Доротее несколько шагов. - Я завтра уезжаю из Мидлмарча. - Вы поступаете во всех отношениях достойно, - тихим голосом сказалаДоротея, ощущая такую тяжесть на сердце, что ей трудно было говорить. Она протянула ему руку, и Уилл не задержал ее в своей, ибо слова еепоказались ему принужденными и холодными до жестокости. Глаза ихвстретились, его взгляд выражал досаду, взгляд Доротеи - только грусть.Взяв папку, он повернулся к выходу. - Я никогда дурно не думала о вас. Прошу вас, не забывайте меня, -сдерживая слезы, проговорила Доротея. - Зачем вы это говорите? - раздраженно ответил Уилл. - Скорее нужноопасаться, как бы я не забыл все остальное. В этот миг в нем вспыхнул непритворный гнев и побудил его уйти немедля.Для Доротеи все слилось воедино - его последние слова, прощальный поклон удверей и ощущение, что его уже нет в библиотеке. Она опустилась в кресло изастыла в неподвижности, ошеломленная стремительным водоворотом образов ичувств. Прежде всего возникла радость, хотя грозила обернуться горем -радостной была догадка, что любил он ее, что отрекся он от любви к ней, ане от какой-то иной, предосудительной и запретной, несовместимой с егопредставлением о чести. Им придется расстаться, но - Доротея глубоковздохнула, чувствуя, как к ней возвращаются силы, - она сможет теперьдумать о нем без запрета. Так расставаться было легче: можно ли грустить,впервые осознав, что любишь и любима? Словно растаяла тяжелая ледянаяглыба, которая давила на ее сознание, и оно ожило; прошлое воротилось вболее явственном виде. Неизбежная разлука не умаляла радости - быть может,даже делала ее полнее в этот миг: ни у кого теперь не повернется язык ихупрекнуть, никто с презрительным изумлением не бросит на них взгляда.Решение Уилла делало упреки неуместными, а изумление - почтительным. Всякий, кто взглянул бы на нее в эту минуту, увидел бы, как ее мысливоодушевляют ее. Взяв лист бумаги, она не задумываясь набросала указаниядля экономки: когда наши умственные способности обострены, мы каждоймелочи, которая потребовала внимания, уделяем его так же щедро, как светсолнца заливает узенькую щель. Надевая шляпку, она оживленно попрощалась сэкономкой. Скорбный вдовий чепчик обрамлял разрумянившееся лицо сзаблестевшими глазами. Сев в карету, она откинула тяжелые плерезы и всевыглядывала из окна: не этой ли дорогой пошел Уилл? Она гордилась егобезупречным поведением, и все ее чувства пронизывала радостная мысль: "Ябыла права, когда его защищала". Карета ехала быстро, кучер привык вовсю погонять серых, ибо покойномумистеру Кейсобону всегда не терпелось поскорее вернуться к письменномустолу. Ночью прошел дождь, он прибил пыль, и отрадно было катить подороге, под синим куполом неба, высоко вздымавшимся над скоплениямиоблаков. Казалось, на земле, раскинувшейся под безбрежным небом, все дышитсчастьем, и Доротее захотелось догнать Уилла и взглянуть на него еще раз. А вот и он за поворотом дороги, шагает с папкой под мышкой; но уже вследующий миг, когда карета поравнялась с Уиллом и он приподнял шляпу, уДоротеи защемило сердце оттого, что она так торжествующе пронеслась мимонего. Даже оглянуться у нее не было сил. Словно какая-то бездушная толпаразделила их и погнала по разным дорогам, все больше отдаляя друг отдруга, - так стоило ли оглядываться? Сделать ему какой-нибудь знак,который можно было бы расшифровать словами: "Зачем нагл разлучаться?" -было так же невозможно, как остановить карету и подождать, пока онподойдет. Куда уж там, когда благоразумие обрушивало на нее сонмы причин,запрещающих даже помыслить о том, что будущее, может быть, отменит решениеэтого дня. "Жаль, что я не знала прежде... Жаль, что он не узнал... мы были бытогда счастливы, думая друг о друге, и разлука не страшила бы нас. А еслибы я еще могла дать ему денег и облегчить его жизнь!" - вот мысли, которыепреследовали ее настойчивее прочих. Однако при всей независимости еесуждений, светские условности так властвовали над ней, что стоило ейподумать о бедственном положении Уилла, из-за которого он и впрямьнуждается в этих деньгах, она тотчас, как положено в ее кругу, вспоминалао недопустимости более близких отношений с ним. Вот почему онабеспрекословно признавала неизбежность его выбора. Мог ли он мечтать,чтобы она разрушила преграду, воздвигнутую между ними ее мужем? Могла лиона решиться разрушить ее? Намного горше были чувства Уилла, глядевшего, как карета исчезаетвдали. Любой мелочи было достаточно, чтобы вывести его из равновесия, икогда Доротея обогнала его, неприкаянного, бредущего искать удачи -которая не представлялась сейчас желанной, - самоотверженное решениепоказалось ему просто вынужденным и он уже не утешался мыслью, что пособственному выбору принял его. Он ведь даже не уверен, что Доротея еголюбит; кто на его месте счел бы себя счастливцем по той сомнительнойпричине, что все страдания достались ему одному? Вечер Уилл провел у Лидгейтов, на следующий день он уехал.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ДВА ИСКУШЕНИЯ

63

Эти мелочи значительны для маленьких людей. Голдсмит

- Часто вы встречаетесь с высокоученым и премудрым Лидгейтом? -осведомился мистер Толлер во время званого обеда, который по обычаюустраивал на рождество, адресуясь к своему соседу справа, мистеруФербратеру. - К сожалению, нет, - отозвался священник, привыкший к подтруниванияммистера Толлера по поводу его пристрастия к новоявленному медицинскомусветилу. - Живу я на отшибе, а доктор Лидгейт постоянно занят. - В самом деле? Рад это слышать, - учтиво, но не скрывая удивлениявмешался доктор Минчин. - Он уделяет много времени больнице, - продолжал мистер Фербратер, попривычке пользуясь возможностью поддержать репутацию Лидгейта. - Я об этомслышал от моей соседки, миссис Кейсобон - она часто там бывает. Лидгейт,по ее словам, неутомим, Булстрод не смог бы найти лучшего врача длябольницы. Сейчас он занят приготовлением новой палаты, на случай если донас доберется холера. - И новых врачебных теорий, дабы испытать их на пациентах, - вставилмистер Толлер. - Полноте, Толлер, будьте справедливы, - возразил мистер Фербратер. - Свашим умом едва ли можно не понять, как необходимы медицине, да и не ейодной, люди, которые без боязни ищут новых путей; а что касается холернойэпидемии, то ведь из вас, врачей, пожалуй, ни один не знает, как с нейсправиться. И тот, кто в неизведанной области опережает других, болеевсего вреда приносит себе самому. - Тем паче, что вы с Ренчем ему многим обязаны, - обратился к Толлерудоктор Минчин. - Это ведь благодаря ему вам досталась самая завидная частьпрактики доктора Пикока. - Этот ваш Лидгейт очень уж сорит деньгами для начинающего, - заметилмистер Гарри Толлер, пивовар. - У него богатая родня на севере, как видно,они ему помогают. - Надеюсь, - сказал мистер Чичли. - В противном случае ему не следовалобы жениться на такой прелестной девушке. Как же на него не злиться, чертвозьми, если он увел у нас из-под носа самую хорошенькую девушку в городе. - Да, черт возьми! Ей нет здесь равных, - сказал мистер Стэндиш. - Мой друг Винси не в восторге от этого брака, уверяю вас, - сообщилмистер Чичли. - И уж, конечно, от него они ничего не получат. А насколькораскошелится родня Лидгейта, не знаю. - Мистер Чичли с подчеркнутойсдержанностью ронял фразы. - Лидгейт едва ли считает врачебную практику средством зарабатыватьхлеб насущный, - не без сарказма заключил мистер Толлер, на чем и былисчерпан разговор. Уже не впервые мистер Фербратер слышал намеки на то, что расходыЛидгейта намного превосходят его гонорары, но он надеялся, что у доктораимелись какие-то денежные ресурсы или надежды, позволившие ему устроитьсвадьбу на широкую ногу и не чувствовать себя в зависимости от пациентов.Однажды вечером, наведавшись в Мидлмарч, чтобы, как в старину, поболтать сЛидгейтом, мистер Фербратер обратил внимание на его ненатуральнуюоживленность, совершенно несвойственную этому человеку, всегдаестественному - и в тех случаях, когда он хранил молчание, и в тех, когдавнезапно нарушал его, высказывая осенившую его мысль. Покуда гость схозяином находились в кабинете, Лидгейт, ни на миг не умолкая, обсуждалпреимущества и недостатки ряда биологических теорий, но он не приводил техвеских доводов и умозаключений, которые, подобно вехам, возникают на путитого, кто ищет истину добросовестно и неутомимо, как и следовало ееискать, по мнению доктора Лидгейта, утверждавшего, что "в каждом изысканиидолжны чередоваться систола и диастола" и "мысль человека должна торасширяться, охватывая весь горизонт, то съеживаться, умещаясь напредметном столике под линзой". Казалось, в этот вечер он такразговорился, чтобы избежать упоминания о личных делах. Вскоре они перешлив гостиную, где Лидгейт, попросив жену им поиграть, молча опустился вкресло, и лишь глаза его как-то странно поблескивали. "Он выглядит так,словно принял опий, - промелькнуло в голове Фербратера, - то ли у негоглаза болят, то ли неприятности с пациентами". У него не возникло мысли, что брак Лидгейта, возможно, не так ужудачен. Как и все, он считал Розамонду милым, кротким существом, хотя инаходил ее довольно скучной - ходячий образчик хороших манер; а егоматушка не могла простить Розамонде того, что та, казалось, никогда незамечала присутствия Генриетты Ноубл. "Впрочем, Лидгейт полюбил ее, -мысленно заключил священник, - стало быть, таков его вкус". Мистер Фербратер знал, что Лидгейт горд, но поскольку сам он не былгордым - и, пожалуй, не особенно радел о соблюдении своего достоинства,ибо все его честолюбие исчерпывалось стремлением не быть негодяем иглупцом, - то он и не заметил, что Лидгейт ежится, как от ожога, прикаждом упоминании о его денежных делах. А вскоре после разговора за столому Толлера священник узнал нечто заставившее его с нетерпением поджидатьслучая, когда он сможет намекнуть Лидгейту, что участливый слушательвсегда к его услугам, если у доктора возникнет в нем нужда. Случай представился в день Нового года, когда мистер Винси устроил усебя званый обед, на который невозможно было не явиться мистеруФербратеру, ибо его настойчиво призывали не забывать старых друзей послетого, как он стал священником большого прихода. Обед проходил в обстановкевесьма дружелюбной: присутствовали все дамы из семьи Фербратеров, всеотпрыски семейства Винси сидели за обеденным столом, и Фред уверилматушку, что она выкажет пренебрежение Фербратерам, если не пригласит МэриГарт, близкого друга этой семьи. Мэри явилась, и Фред ликовал, хотяудовольствие порой прослаивалось неудовольствием - торжество, что матушка,наконец, может убедиться, как высоко ценят Мэри почтеннейшие из гостей,заметно омрачилось ревностью, после того как рядом с Мэри сел мистерФербратер. Фред стал гораздо менее самоуверенным с тех пор, как началопасаться соперничества Фербратера, и опасения все еще не оставили его.Миссис Винси в полном блеске своей зрелой красоты озадаченно разглядывалаприземистую Мэри, ее жесткие курчавые волосы и лицо, на котором и в поминене было ни роз, ни лилий, безуспешно пытаясь представить себе, как оналюбуется Мэри в свадебном наряде и умиляется, глядя на внучат - "вылитыхГартов". Тем не менее время прошло весело, и Мэри выглядела оченьоживленной. Зная тревоги Фреда, она радовалась, что его семья сталаотноситься к ней более дружелюбно, а со своей стороны была не прочь импоказать, как высоко ценят ее люди, с чьим мнением Винси не могли несчитаться. Мистер Фербратер заметил, что у Лидгейта скучающий вид, а мистер Винсипочти не разговаривает с зятем. Розамонда была полна изящества ибезмятежности, и только очень проницательный наблюдатель - а у священникане имелось сейчас причин проявлять особую наблюдательность - обратил бывнимание на полное отсутствие у миссис Лидгейт того интереса к мужу,который неизменно обнаруживает любящая жена, невзирая на чинимые этикетомпрепоны. Когда доктор вступал в разговор, она сидела отворотившись, словностатуя Психеи, принужденная по воле скульптора глядеть в другую сторону; акогда его вызвали к больному и он воротился часа через два, Розамонда,казалось, оставила без внимания это ничтожное обстоятельство, котороеполтора года назад причислила бы к разряду серьезных событий. Вдействительности она отлично слышала голос мужа и замечала все, что онделает, однако милая рассеянность давала ей возможность, не нарушаяприличий, выразить недовольство мужем. Вскоре после того, как Лидгейтупришлось покинуть общество, не закончив десерта, дамы перешли в гостиную имиссис Фербратер, оказавшись подле Розамонды, сказала: - Вам, как видно, нередко приходится лишаться общества вашего мужа,миссис Лидгейт. - Жизнь врача изобилует трудами, в особенности такого энтузиаста, какмистер Лидгейт, - ответила Розамонда и непринужденно отошла от кресластарой дамы. - Бедняжка ужасно скучает в одиночестве, - сказала миссис Винси,сидевшая рядом с миссис Фербратер. - Я особенно это заметила, когдагостила у Розамонды во время ее болезни. Видите ли, миссис Фербратер, унас в доме всегда весело. Я и сама веселого нрава, и мистер Винси любитобщество. Девочка привыкла к такой жизни, каково же ей быть женойчеловека, который может отлучиться из дому когда угодно и неизвестно насколько, да к тому же еще угрюм и гордец, - слегка понизив голос, ввернуларазговорчивая миссис Винси. - Но у Розамонды ангельский характер - помню,братья ей частенько досаждали, но не в ее обычае выказыватьнеудовольствие; еще малюткой это была воплощенная доброта и кротость. Увсех моих детей, благодаренье богу, прекрасный характер. Последнему утверждению легко было поверить, глядя, как миссис Винси,откинув ленты чепца, с улыбкой повернулась к трем младшим дочкам, изкоторых самой юной исполнилось семь, а старшей - одиннадцать. Но ейпришлось при этом одарить благосклонной улыбкой и Мэри Гарт, которуюдевочки затащили в угол и заставили рассказывать им сказки. В этот моментМэри заканчивала увлекательное повествование о Румпельстилтскине (*167),каковое знала наизусть, так как Летти то и дело вытаскивала свой любимыйкрасный томик, чтобы попотчевать этой историей невежественных взрослых.Любимица миссис Винси, Луиза, подбежала к матери, не на шуткувзволнованная, и воскликнула: - Ой, мама, мама, маленький человечек так сильно топнул ножкой, что оназастряла между половицами! - Хорошо-хорошо, мой херувимчик! - отозвалась мать. - Ты мне всерасскажешь завтра. Ступай, слушай дальше! - И проводив взглядом Луизу,которая устремилась в угол, решила, что если Фреду еще раз вздумаетсяпригласил к ним Мэри, возражать, пожалуй, не стоит, раз уж девушканастолько пришлась по душе детишкам. В уголке тем временем становилось всеоживленнее, ибо мистер Фербратер, войдя в гостиную, сел позади Луизы иусадил ее к себе на колени, после чего юные слушательницы потребовали,чтобы Мэри снова повторила сказку для мистера Фербратера. Мистер Фербратертоже этого потребовал, и Мэри, не чинясь, со свойственной ейобстоятельностью пересказала слово в слово всю историю. Находившийсянеподалеку Фред торжествовал, и его радость была бы безоблачной, если бымистер Фербратер, который для удовольствия детей делал вид, что слушает сзахватывающим интересом, не глядел на Мэри с неподдельным восхищением. - Мою историю об одноглазом великане ты теперь и слушать не захочешь,Лу, - сказал Фред, когда Мэри умолкла. - Захочу. Рассказывай сейчас, - возразила Луиза. - Э, нет, благодарю покорно, куда уж мне. Попроси мистера Фербратера. - Да, да, - вмешалась Мэри, - попросите мистера Фербратера рассказатьвам, как великан по имени Том разрушил красивый домик, где жили муравьи, идаже не догадался, что они огорчаются, так как не слышал их плача и невидел, чтобы они вытаскивали носовые платочки. - Ой, пожалуйста, - сказала Луиза, устремив на священника просительныйвзгляд. - Нет, нет, я суровый старый пастырь. Если я даже и попробую разыскатьсказочку в своих пожитках, то наверняка вытащу проповедь. Прочитать вампроповедь? - осведомился он, оседлав нос очками и чопорно сжав губы. - Да, - неуверенно ответила Луиза. - Ну-с, о чем же вам ее прочитать? О вреде пирогов: пироги пресквернаяштука, особенно сладкие, да еще со сливовым вареньем. Всерьез встревожившись, Луиза спрыгнула с его колен и перебежала кФреду. - В новогодний день, я вижу, лучше не проповедовать, - сказал мистерФербратер, поднимаясь и выходя из гостиной. Он почувствовал, что Фредревнует к нему Мэри и что сам он, как и прежде, отличает ее среди всех. - Очаровательная молодая особа мисс Гарт, - сказала миссис Фербратер,наблюдавшая за эволюциями сына. - Да, - отозвалась миссис Винск, которой не удалось промолчать, ибостарая дама устремила на нее выжидательный взор. - Жаль, ей не хватаетмиловидности. - Ничуть не жаль, - решительно отрезала миссис Фербратер. - У нееприятное лицо. Если всемилостивейший господь счел уместным создатьпревосходную женщину, не наделив ее красотой, то незачем ее и требовать. Яболее всего ценю хорошие манеры, а мисс Гарт, заняв любое положение, будетвести себя как подобает. Старая дама с особой запальчивостью вступилась за Мэри, предполагая,что та, быть может, еще станет ее невесткой; помолвка Мэри с Фредом покане была объявлена, она даже не считалась решенным делом, и поэтому все трилоуикские дамы надеялись, что их Кэмден рано или поздно женится на миссГарт. Вошли новые гости, и в гостиной зазвучала музыка и началось веселье, ав тихой комнате по другую сторону прихожей приготовили тем временем столыдля виста. Мистер Фербратер сыграл в угоду матушке один роббер - старушкаполагала, что, изредка играя в вист, дает отпор постыдным новым веяниям, апри такой точке зрения достойно выглядит даже ренонс. Но затем он усадилна свое место мистера Чичли и вышел. В прихожей он увидел Лидгейта,который только что вернулся и снимал пальто. - Вас-то мне и надобно, - сказал священник; и, повернув прочь отгостиной, они пересекли прихожую и остановились у камина, в котором трещали ослепительно сверкал огонь. - Как видите, мне ничего не стоит покинутькарточный стол, - продолжал он, глядя с улыбкой на Лидгейта, - я теперь неиграю ради денег. Как утверждает миссис Кейсобон, этим я обязан вам. - Каким образом? - холодно осведомился Лидгейт. - Э, вам хотелось бы все от меня скрыть; невеликодушная скромность -так я ее называю. Вы оказали человеку добрую услугу, ему отрадно будет обэтом узнать. Мне непонятно нежелание иных людей чувствовать себяобязанными: даю честное слово, мне очень нравится чувствовать себяобязанным всем, кто сделал мне добро. - Я не понимаю, что вы имеете в виду, - сказал Лидгейт. - Разве толькоразговор, который у меня однажды состоялся с миссис Кейсобон. Я, впрочем,не думал, что она нарушит слово и перескажет его вам, - закончил Лидгейт,опираясь спиной о край каминной доски, с отнюдь не приветливым видом. - Проговорилась не она, а Брук, и то совсем недавно. Он весьма любезносообщил мне, что очень рад моему назначению, хотя вы разрушили все егофортификации, превознося меня, словно новоявленного Тиллотсона, Кена(*168) и им подобных, так что миссис Кейсобон и слушать не желала о другихкандидатурах. - Брук болтлив и глуп, - презрительно сказал Лидгейт. - Тем не менее его болтливость порадовала меня. Не понимаю, чего радивам понадобилось скрывать, что вы оказали мне услугу, дружище. А вы мненесомненно ее оказали. Огорчительно и в то же время поучительнопроследить, как охотно мы вступаем на стезю добродетели, когда перестаемиспытывать нужду в деньгах. Человек не стал бы читать "Отче наш" от концак началу (*169) и тешить тем дьявола, если бы не нуждался в его услугах. Стех пор как мне отдали Лоуикский приход, я перестал зависеть от капризовслучая. - А по-моему, не будет случая, так не будет и денег, - возразилЛидгейт. - Человек, который зарабатывает их своим трудом, может надеятьсятолько на счастливый случай. Столь разительную перемену в его суждениях, по мнению мистераФербратера, вероятней всего было приписать раздражительности, котораянередко возникает у людей, угнетенных неурядицами в делах. Он ответилблагодушно, не вступая в спор: - О, жизнь требует от нас великого терпения. Но человеку легчетерпеливо ждать, если у него есть любящие друзья, которые от всей душижелают поддержать его в беде. - Да, разумеется, - небрежно отозвался Лидгейт, выпрямился и взглянулна часы. - Люди склонны слишком уж преувеличивать свои затруднения. Мистер Фербратер предлагал ему помощь, он как нельзя более ясно этопонял и был уязвлен. Так уж удивительно устроены мы, смертные: Лидгейту доставляланеизменное удовольствие мысль об оказанной Фербратеру услуге, но, едвасвященнику представилась возможность отплатить ему добром за добро,Лидгейт испуганно пресек попытки вызвать его на откровенность. И притом,какими бы соображениями ни было вызвано это предложение дружеских услуг, кчему оно приведет? - да к тому, что он должен будет изложить "суть дела",признаться, в чем же именно испытывает он нужду. Покончить жизньсамоубийством сейчас казалось ему легче. Мистер Фербратер был достаточно умен и правильно истолковал ответ, ктому же внушительная внешность Лидгейта сочеталась с внушительностью тонаи манер и исключала попытки обходным путем вынудить его отказаться отпринятого решения. - Который час? - спросил священник, подавляя обиду. - Начало двенадцатого, - сказал Лидгейт. И они оба направились вгостиную.

64

_Первый джентльмен_: Где власть, пускай там будет и вина. _Второй джентльмен_: О нет, ведь всякой власти есть пределы. Чуму нельзя остановить заставой, Ни рыбу хитрым доводом поймать. Любая сила двойственна в себе. Причины нет без следствия. И суть Деяния в бездействии таится. Приказ без подчиненья - не приказ.

Даже если бы Лидгейту вздумалось со всей откровенностью рассказать освоих делах, он едва ли мог надеяться получить от Фербратера необходимуюему немедленно помощь. Кредиторы наседали: поставщики присылали счета заистекший год, Дувр грозил отобрать мебель, и так как поступления отпациентов были скудны и ничтожны - щедрые гонорары из Фрешита и Лоуикаразошлись в мгновение ока, - требовалось никак не менее тысячи фунтов,чтобы, уплатив самые неотложные долги, сохранить достаточную сумму,которая дала бы доктору "возможность оглядеться", как принято оптимистичноговорить в подобных случаях. И разумеется, с приходом веселого рождества, за коим следует счастливыйНовый год, когда наши сограждане ждут оплаты товаров и услуг, которыми онидвенадцать месяцев любезно осыпали ближних, бремя мелочных забот так тяжкопридавило Лидгейта, что он не мог сосредоточиться даже на самом обычном инеотложном деле. Характер у Лидгейта был неплохой, живой ум,добросердечие, а также крепкое телосложение позволяли ему в повседневныхобстоятельствах не опускаться до несоразмерной поводам обидчивости. Носейчас его терзало раздражение совсем иного рода, - неурядицы сердили егоне сами по себе, его сердило ощущение, что он попусту растрачивает силы наунизительные дрязги, несовместимые с его высокими помыслами. "Вот о чеммне приходится думать, а я мог бы заниматься вот этим и тем", - то и делотвердил он себе с досадой, и каждая новая трудность возмущала его вдвойне. Среди литературных героев особенно сильное впечатление производятджентльмены, постоянно сетующие на прискорбную ошибку, из-за которой ихвозвышенная душа угодила в столь унылую и неприглядную дыру, каквселенная, но сознание собственной грандиозности и ничтожности света нелишено приятности. Гораздо менее приятно чувствовать, что где-тосуществует жизнь, полная полезной деятельности и кипения мысли, а ты самтем временем погряз в эгоистических тревогах и заботах и помышляешь лишь отом, как из них выбраться. Заботы Лидгейта могли, пожалуй, показатьсянизменными возвышенным натурам, никогда не слыхивавшим о долгах, кромеразве только очень крупных. Они и были низменны, но не сталкиваться снизменными заботами и тревогами невозвышенные смертные могут, лишь будучисвободными от денежных затруднений и их неизбежного следствия - корыстныхнадежд и вульгарных искушений: ожидания смерти богатого дядюшки,жульнического стремления придать благовидность неприглядному, попыткиоттягать у ближнего теплое местечко и нетерпеливого ожидания Удачи, даже воблике бедствия. Постоянно ощущая на шее это унизительное ярмо, Лидгейт впал враздражительное и угнетенное состояние духа, следствием которого явиласьвсе большая отчужденность между супругами. После первого откровенногоразговора, когда он рассказал жене о закладной, Лидгейт не раз пыталсяобсудить с Розамондой, каким образом им сократить расходы, и по мере тогокак приближалось рождество, его предложения становились все болееопределенными. "Мы могли бы ограничиться одной служанкой и сильносократить расходы, - говорил он, - к тому же одной лошади с меня вполнедостаточно". Как мы знаем, Лидгейт начал более здраво судить о ведениидомашнего хозяйства, и самолюбие, прежде побуждавшее его не отставать отдругих, еще сильнее побуждало его опасаться прослыть должником и проситьпомощи у окружающих. - Поступай как вздумается - можешь рассчитать двух слуг и оставитьтолько служанку, - ответствовала Розамонда. - Но боюсь, как бы непострадала твоя репутация, если мы станем жить как бедняки. А это дурноотразится на твоей практике. - Розамонда, душа моя, мне не приходится выбирать. Слишком уж мыразмахнулись вначале. Дом у Пикока был куда меньше, чем наш. Виной всемумое неблагоразумие, меня следовало бы побить, да некому, за то, что ялишил тебя возможности жить так богато, как ты привыкла. Но мы ведь потомуи поженились, что любим друг друга, верно? И это нам поможет потерпеть,пока все не войдет в колею. Пойди же ко мне, милая, отложи рукоделие иподойди ко мне. В действительности ему было сейчас не до нежностей, однако он боялся,что любовь исчезнет без возврата, и старался помешать возникавшему междуними отчуждению. Розамонда повиновалась, и он усадил ее на колено, но еепокорность была внешней - муж сердил ее. Бедняжка понимала лишь одно: мирведет себя совсем не так, как ей нравится, а Лидгейт - частица этого мира.Он обнимал ее одной рукой за талию, прикрыв другою обе ее ручки. Человеккрутой и резкий, Лидгейт мягко обходился с женщинами, никогда не забывая,как они хрупки, как из-за сказанного им в сердцах обидного слова могутутратить душевное равновесие, даже захворать. И он снова принялся убеждатьжену: - Стоит лишь немного разобраться - и просто поражаешься, как многоденег уходит у нас попусту. По-моему, прислуга безалаберно ведетхозяйство, к тому же мы слишком часто принимали гостей. Но я думаю, естьмного людей нашего круга, которые проживают гораздо меньше нас: ониобходятся самым необходимым и следят, чтобы каждая мелочь шла впрок.Вероятно, это очень сокращает расходы - Ренч, хотя у него колоссальнаяпрактика, ведет самый скромный образ жизни. - Ну, если тебе угодно следовать примеру Ренчей! - сказала Розамонда,слегка отвернувшись. - Только, помнится, ты отзывался об их скаредности сотвращением. - Да, это люди с дурным вкусом, их бережливость неприглядна. Нам нетнужды во всем уподобляться им. Просто я имел в виду, что они избегаюткрупных расходов, хотя у Ренча прекрасная практика. - А почему бы и тебе не обзавестись солидной практикой, Тертий? Умистера Пикока была хорошая практика. Веди себя осмотрительней, старайсяне оскорблять пациентов, сам изготовляй больным лекарства, как делаютостальные. Ты, право же, недурно начал, стал врачом в нескольких уважаемыхсемьях. Эксцентричность до добра не доведет. Нужно постараться каждомубыть приятным, - мягко, но решительно увещевала Розамонда. Лидгейт рассердился: он был готов оказать снисхождение женскойслабости, но не женскому самовластию. Беззаботность наяды не лишенаобаяния лишь до тех пор, пока это легковесное существо не примется наспоучать. Впрочем, он сдержался и лишь ответил тоном более суровым, чемпрежде: - Предоставь уж мне судить, как обходиться с пациентами, Рози. Я несобираюсь обсуждать этот вопрос с тобой. Тебе одно нужно запомнить: втечение долгого времени доход наш будет очень скромен - фунтов четыреста,а то и меньше, и мы должны изменить наш образ жизни, сообразуясь с этимобстоятельством. Розамонда помолчала, не поднимая глаз, затем произнесла: - Мой дядюшка Булстрод должен оплачивать твою работу в больнице: онведет себя нечестно, бесплатно пользуясь твоим трудом. - Я наблюдаю за больницей безвозмездно, так было сразу решено. Этотвопрос мы тоже не будем с тобой обсуждать. Как я тебе уже сказал, у насесть только один путь, - с раздражением ответил Лидгейт. Затем, сделав надсобой усилие, он более мягко продолжил: - Кажется, я нашел способзначительно облегчить наше положение. Мне говорили, молодой Нед Плимдейлсобирается жениться на мисс Софи Толлер. Они богаты, а в Мидлмарче не таклегко снять хороший дом. Не сомневаюсь, они с радостью возьмут наш и купятбольшую часть мебели, а за ценой не постоят. Я могу поручить Трамбулупереговорить об этом с Плимдейлом. Розамонда встала и медленно прошла в дальнюю часть комнаты. Когда,повернувшись, она снова направилась к мужу, он увидел, что она вот-вотзаплачет, - кусая губы и стискивая кулачки, она с трудом удерживала слезы.Скверно стало у него на душе: гнев разгорался все сильней, однако дать емувыход было бы недостойно мужчины. - Розамонда, извини меня. Я знаю, тебе больно. - Я думала, когда мне пришлось вернуть столовое серебро и в дом явилсяэтот человек, составлять опись нашей мебели... я тогда думала: ну, ладно,но хотя бы это уже все. - Я ведь тогда все объяснил тебе, милая. Закладная - это не более чемзакладная, она потому и потребовалась, что у нас есть долг. Его нужновозвратить в ближайшие месяцы, не то продадут нашу мебель. Если Плимдейлсогласится взять дом и большую часть мебели, мы сможем расплатиться с этимдолгом и некоторыми другими, а кроме того, избавимся от обузы, оплачиватькоторую нам не по карману. Мы снимем меньший дом, Трамбул сдает оченьприличный особняк за тридцать фунтов в год, а за наш мы платим девяносто.- Каждую фразу Лидгейт произносил отрывисто, резко, как говорят обычнолюди, стараясь окончательно уверить слушателя в непреложности фактов.Слезы беззвучно катились по щекам Розамонды. Она прикладывала к нимплаток, молча глядя на стоявшую на каминной доске большую вазу. Никогдаеще ей не было так тяжко. Наконец она сказала, медленно, с нажимомвыговаривая каждое слово: - Я не ожидала, что тебе захочется так поступить. - Захочется? - вспыхнул Лидгейт, вскочил с кресла и, сунув руки вкарманы, стремительно зашагал от камина. - При чем тут мои желания? Мневовсе этого не хочется, у меня нет другого выхода, вот в чем дело. - Онрезко повернулся и двинулся назад. - По-моему, выходов сколько угодно, - возразила Розамонда. - Давай всепродадим и навсегда уедем из Мидлмарча. - А чем займемся? Чего ради мне бросать работу, практику и начинать всесызнова, на пустом месте? Куда бы мы ни переехали, мы будем нищими, так жекак здесь, - говорил он, сердясь все сильнее. - Если мы оказались в таком положении, то по твоей лишь вине, Тертий, -с глубочайшей убежденностью сказала Розамонда, поворачиваясь лицом к мужу.- Ты вел себя с родней неподобающе. Ты оскорбил капитана Лидгейта. СэрГодвин был очень добр ко мне, когда мы гостили в Коуллингеме, и я уверена,если бы ты обратился к нему с должным уважением и рассказал о своих делах,он бы тебе чем-нибудь помог. Но ты предпочитаешь отдать наш дом и мебельмистеру Неду Плимдейлу. Глаза Лидгейта гневно блеснули и, снова потеряв терпение, он суровоответил: - Да, если тебе угодно так смотреть на дело, я этого хочу. Я признаю,что для меня предпочтительнее прибегнуть к такому выходу, чем ставить себяв дурацкое положение, обращаясь с бесполезными просьбами к родне. Будь потвоему, изволь: мне хочется так поступить. Последнюю фразу он выпалил так, словно стиснул мускулистой рукойхрупкое плечико Розамонды. Однако силою характера Розамонда ни на йоту неуступала мужу. Она тотчас же ушла из комнаты, не проронив ни слова, нополная решимости расстроить его план. А он вышел из дому, холодея от страха при мысли, что ему ещекогда-нибудь придется вступить с женой в подобный спор и разговаривать сней еще раз так зло и так резко. Казалось, трещинка прорезала хрупкийкристалл и одно неосторожное движение может оказаться роковым. Тягостнымнедоразумением станет их брак, если они не смогут более любить друг друга.Он давно уже принудил себя смириться с дурными свойствами ее характера,прежде всего с неотзывчивостью, которая проявлялась в пренебрежении ковсем его желаниям и ко всему, что составляло смысл его жизни. Первоеразочарование в супружестве, и нешуточное: нет и не будет у него нежной,заботливой, чуткой подруги, и он вынужден смириться с унылой перспективой,как покоряется своей безрадостной доле калека. Но жена не толькопредъявляет требования мужу, она владеет его сердцем, и Лидгейт горячожелал ей не утратить этой власти. Печальную уверенность: "Она не будетменя сильно любить" легче вынести, чем опасение: "Я уже не смогу любитьее". Вот почему, едва остыв от гнева, он постарался убедить себя, чтопричина их несогласия не в Розамонде, а в затруднениях, в которых частичноповинен он сам. Вечером он был очень нежен с Розамондой, стараясь исцелитьнанесенную утром рану, а Розамонда не любила подолгу дуться - она искреннеобрадовалась, убедившись в его неизменной любви и покорности. Однакорадость эта вовсе не свидетельствовала о любви Розамонды к нему. Лидгейт не торопился возобновлять разговор о передаче дома Плимдейлам.Он не отказался от своего намерения, но хотел осуществить его, не тратялишних слов. Однако Розамонда сама коснулась этой темы, спросив зазавтраком как бы невзначай: - Ты уже разговаривал с Трамбулом? - Нет, - ответил Лидгейт. - Но я загляну к нему нынче утром. Временитерять нельзя. Он решил, что Розамонда согласна, и нежно поцеловал ее в голову,прощаясь с ней. Когда настало время визитов, Розамонда посетила миссис Плимдейл,матушку мистера Неда, и в изящных выражениях поздравила ее с предстоящейженитьбой сына. Миссис Плимдейл, как истинная мать, полагала, чтоРозамонда, вероятно, сожалеет о своей ошибке; но, будучи женщиной доброй исознавая, что сын ее не остался внакладе, ответила любезно: - Да, Нед очень счастлив, это так. Я не могла бы пожелать себе лучшейневестки, чем Софи Толлер. Отец дает за ней отличное приданое. Владелецтакой пивоварни, разумеется, он щедр. Семейство самое почтенное,превосходные связи. Но для меня не это главное. Мне очень нравится Софи -такая милая, простая, без претензий, хотя принадлежит к лучшему обществу.Я не говорю о барышнях из аристократических семейств. Мне не по нравулюди, стремящиеся перебраться из своего круга повыше. Софи у нас вМидлмарче не уступит никому и довольна своим положением. - Да, она действительно очень мила, - сказала Розамонда. - Породниться с таким семейством - достойная награда Неду, всегдаскромному, он ведь не метил слишком высоко, - продолжала миссис Плимдейл,чью природную резкость несколько смягчало упоительное сознание собственнойправоты. - Толлеры весьма щепетильные люди, им могла бы не понравитьсянаша дружба кое с кем, кого сами они не числят в друзьях. С вашей тетушкойБулстрод мы дружим с юных лет, а мистер Плимдейл всегда поддерживает еемужа. Да и я сама строгих взглядов. Но Толлерам это не помешалопородниться с Недом. - Я не сомневаюсь, он очень достойный и высоконравственный молодойчеловек, - сказала Розамонда, парируя обворожительнойпокровительственностью тона благодетельные назидания миссис Плимдейл. - О, Нед не обладает лоском армейского капитана, он не держит себя слюдьми так, словно все они ничто по сравнению с ним, он не блистаетпевческим и ораторским дарованиями, научными талантами. И слава богу.Никому это не нужно, ни в этой жизни, ни в той. - Ну разумеется, не в наружном блеске счастье, - сказала Розамонда. -Судя по всему, их брак непременно должен оказаться счастливым. Какой домони покупают? - О, выбирать тут не приходится. Они присмотрели себе дом на площадиСвятого Петра - рядом с особняком мистера Хекбата. Тот дом тожепринадлежит ему, он сейчас там все основательно подновляет. Едва липодвернется что-нибудь получше. Нед, по-моему, уже сегодня сговорится смистером Хекбатом. - Очень удачный выбор, мне нравится площадь Святого Петра. - Что ж, дом возле церкви, в приличной части города. Но уж очень узкиетам окна и слишком много лестниц. Вы не слыхали, не освобождается ли какойдругой? - спросила миссис Плимдейл, с внезапным оживлением устремив наРозамонду взгляд круглых черных глаз. - О нет, откуда же мне знать такие вещи. Отправляясь к миссис Плимдейл, Розамонда не предвидела заранее, что ейпредложат такой вопрос и она даст на него такой ответ, просто ей хотелосьвыведать какие-нибудь сведения и, воспользовавшись ими, помешатьунизительной затее мужа с переездом в небольшой домишко. Правда, ейпришлось солгать, но эта ложь тревожила ее ничуть не больше, чем лживая вее устах сентенция о несоответствии наружного блеска и счастья. Она несомневалась, что преследует благую цель; иное дело муж - его выдумканепростительна; а тем временем в ее головке созрел план, осуществивкоторый до конца, она докажет мужу, какой ужасный промах он мог совершить,отказавшись от видного положения в обществе. На обратном пути она наведалась в контору мистера Бортропа Трамбула.Впервые в жизни она вступала, так сказать, на деловую почву, однакочувствовала, что предприятие ей по плечу. Под угрозой крайне неприятныхдля нее последствий Розамонда сменила тихое упорство на деятельнуюизобретательность. В этой новой для нее роли уже недостаточно былоневозмутимо и безмятежно оказывать неповиновение: она вынуждена быладействовать, отстаивая то, что считала правильным, а в правоте своегосуждения она не сомневалась. "Мне бы не захотелось так поступать, если быэто было неправильно", - решила она про себя. Мистер Трамбул был у себя в кабинете и с изысканной любезностьюприветствовал Розамонду, не только потому, что не оставалсянечувствительным к ее чарам, но и потому, что, зная о затрудненияхЛидгейта и будучи добросердечным человеком, он сочувствовал этойудивительно красивой женщине, молодой даме редкостного обаяния, такнеожиданно попавшей в тяжелое положение, из которого она не в состояниивыбраться. Он почтительно усадил Розамонду и застыл перед ней с видомглубочайшего внимания, желая по возможности подбодрить гостью. Розамондасразу же спросила, заходил ли утром ее муж и говорил ли что-нибудь опередаче дома. - Да, сударыня, да, именно так, именно так, - ответствовал добрякаукционист, ради вящей успокоительности повторяя каждую фразу. - Ясобирался сегодня же утром, если удастся, выполнить его распоряжение. Онпросил меня не мешкать. - А я вас прошу ничего не предпринимать, мистер Трамбул, и никому неупоминать об этом предмете. Вы согласны оказать мне такую любезность? - Ну разумеется, миссис Лидгейт, ну разумеется. Доверие клиентов дляменя священно, как в деловых, так и во всех иных вопросах. Стало быть,поручение отменяется, я верно понял? - спросил мистер Трамбул, выравниваяобеими руками углы синего галстука и с учтивостью глядя на Розамонду. - Да, если вы не возражаете. Мистер Нед Плимдейл, оказывается, уже снялсебе дом на площади Святого Петра, рядом с домом мистера Хекбата. МистеруЛидгейту будет неприятно, если его распоряжение окажется невыполненным.Кроме того, есть и другие обстоятельства, делающие необязательной этумеру. - Прекрасно, миссис Лидгейт, прекрасно. Располагайте мною как угодно,всегда к вашим услугам, - сказал мистер Трамбул, обрадованный тем, чтомолодая чета, как видно, нашла выход из положения. - Можете смело на менярассчитывать. Все сказанное здесь останется между нами. Вечером Лидгейт немного повеселел, заметив непривычное оживлениеРозамонды, которая даже сама села за фортепьяно, предупреждая желаниемужа. "Если она будет довольна, а я сумею выкарабкаться, все нашизатруднения - сущий пустяк. Не более чем узкая болотистая полоса, которуюнадо пересечь в начале длительного путешествия. Если я сумею снова обрестиясность мысли, все будет хорошо", - подумал он. Приободренный, он принялся обдумывать дальнейшую систему экспериментов,которую давно уже собирался разработать, но откладывал, увязнув вжитейских дрязгах. Слушая тихую музыку, под которую думалось так жеславно, как под всплески весел вечером на озере, он с наслаждениемпочувствовал, как к нему возвращается былой исследовательский пыл. Былоуже довольно поздно; Лидгейт отодвинул в сторону книги и, скрестив пальцына затылке и глядя в огонь, погрузился в размышления о том, как провестиочередной контрольный опыт, как вдруг Розамонда, которая оставилафортепьяно и сидела в кресле, разглядывая мужа, сказала: - Мистер Нед Плимдейл уже снял себе дом. Лидгейт, вздрогнув, ошеломленно вскинул взгляд, словно его внезапноразбудили. Затем он понял смысл ее слов и, раздраженно вспыхнув, спросил: - Откуда ты знаешь? - Я сегодня утром заезжала к миссис Плимдейл, и она мне сказала, что еесын снял дом рядом с особняком мистера Хекбата на площади Святого Петра. Лидгейт промолчал. Расцепив закинутые за голову руки, он уперся локтямив колени и прижал пальцы к волосам, падавшим, как обычно, густой волнойему на лоб. Его охватило горькое разочарование, словно, задыхаясь в душномпомещении, он отворил, наконец, дверь, а она оказалась замурованной; и вто же время он не сомневался, что причина его огорчения приятна Розамонде.Он ничего не говорил ей и не смотрел в ее сторону, дожидаясь, когдауляжется первая вспышка гнева. И в самом деле, подумал он с горечью, естьли для женщины что-нибудь важнее дома и обстановки; муж без этогоприложения - просто нелепость. Когда, откинув волосы со лба, он взглянулна жену, его темные глаза смотрели тоскливо, не ожидая сочувствия, и онлишь холодно заметил: - Что ж, может быть, подвернется кто-нибудь еще. Я просил Трамбулапродолжить поиски, если Плимдейл откажется. Розамонда на это ничего не сказала. Она надеялась, что аукционисту неудастся исполнить просьбу ее мужа, а тем временем новый поворот событийсделает ее вмешательство оправданным. Как бы там ни было, она отвеланепосредственно грозившую ей неприятность. Сделав паузу, она спросила: - Сколько денег требуют эти противные люди? - Какие противные люди? - Те, что составляли опись... и другие. Я хочу знать, сколько им нужнозаплатить, чтобы они перестали тебя беспокоить? Лидгейт разглядывал ее несколько мгновений, словно определяя симптомыболезни, затем ответил: - Если бы я смог получить от Плимдейла шестьсот фунтов за мебель и вкачестве отступного, я бы выкрутился. Я бы тогда полностью рассчитался сДувром и заплатил остальным достаточно, чтобы они согласились ждать. Но,конечно, нам придется сократить расходы. - Но я спрашиваю, сколько тебе нужно денег, если мы не уедем из этогодома? - Больше, чем я могу где-нибудь раздобыть, - желчно ответил Лидгейт.Его сердила Розамонда, которая вместо того, чтобы думать о деле,предавалась бесплодным мечтаниям. - Но почему ты мне не называешь сумму? - с мягкой укоризнойдопытывалась Розамонда. - Ну, я думаю, - неуверенно произнес Лидгейт, - меньше тысячи меня неспасет. Впрочем, - резко добавил он, - мне следует думать не об этойтысяче, а о том, как обойтись без нее. Розамонда не стала спорить. Но на следующий день она осуществила свое намерение написать сэруГодвину Лидгейту. После отъезда капитана Розамонда получила письмо отнего, а также от его замужней сестры миссис Менгэн с соболезнованиями поповоду гибели ребенка и туманно выраженной надеждой вновь увидеть ее вКуоллингеме. Лидгейт объяснил жене, что все это пустая вежливость, однакоРозамонда в глубине души считала, что холодное отношение родственников кЛидгейту вызвано его высокомерной и отчужденной манерой, и с чарующейлюбезностью ответила на письма, убежденная, что вскоре последует болеенастойчивое приглашение. Полное молчание в ответ. Капитан, как видно, неблистал в эпистолярном жанре, а его сестры, предположила Розамонда,вероятно, находились за границей. Однако вскоре им пора уже былососкучиться по родине, и, во всяком случае, сэр Годвин, который охотнотрепал Розамонду по подбородку и находил в ней сходство с прославленнойкрасавицей, миссис Кроли, покорившей его сердце в 1790 году, не останетсяравнодушным к ее просьбе и, чтобы сделать ей приятное, окажет родственнуюподдержку племяннику. И она настрочила весьма убедительное на ее взглядпослание - сэр Годвин, прочитав его, поразится ее редкостному здравомусмыслу, - в котором доказывала, как необходимо Тертию перебраться туда,где его талант найдет признание, из гнусного Мидлмарча, строптивостьобитателей которого воспрепятствовала его научной карьере, следствием чегоявились денежные затруднения, для преодоления коих нужна тысяча фунтов.Она ни словом не обмолвилась о том, что Тертий ничего не знает о еенамерении написать это письмо; ей казалось: если сэр Годвин решит, что ононаписано с ведома племянника, это лишний раз подтвердит ее заверения в томредкостном уважении, которое доктор Лидгейт питает к дядюшке, почитая егосвоим лучшим другом. Таково было практическое осуществление тактики,которой пользовалась бедняжка Розамонда. Все это произошло до Нового года, и ответ от сэра Годвина еще непришел. Однако утром праздничного дня Лидгейт узнал, что Розамондаотменила отданное им Бортропу Трамбулу распоряжение. Считая необходимымпостепенно приучить ее к мысли, что им придется расстаться с домом наЛоуик-Гейт, он преодолел нежелание говорить с женой на эту тему и во времязавтрака сказал: - Сегодня утром я зайду к Трамбулу и велю ему напечатать в "Пионере" ив "Рупоре" объявление о сдаче дома. Как знать, быть может, кто-нибудь, ктои не думал снимать новый дом, увидев извещение в газете, соблазнится. Впровинции множество людей с большими семьями теснятся в старых домах лишьпотому, что не знают, где найти более поместительное жилище. А Трамбул,по-видимому, ничего не сумел подыскать. Розамонда поняла, что неминуемое объяснение приблизилось. - Я распорядилась, чтобы Трамбул перестал разыскивать желающих, -сказала она с деланным спокойствием. Лидгейт в немом изумлении воззрился на жену. Всего лишь полчаса назадон закалывал ей косы и говорил нежные слова, а Розамонда, хотя и неотвечая, выслушивала их с безмятежной благосклонностью, словно статуябогини, которая чудесным образом нет-нет да и улыбнется восхищенномуобожателю. Все еще во власти этого настроения, Лидгейт не сразурассердился - сперва он ощутил тупую боль. Положив на стол вилку и нож иоткинувшись на спинку стула, он, наконец, осведомился с холодной иронией: - Могу я узнать, когда и почему ты это сделала? - Когда я узнала, что Плимдейлы сняли дом, я зашла к Трамбулу ипопросила его не упоминать им о нашем. Тогда же я дала ему распоряжениеприостановить все дальнейшие хлопоты. Я знаю, если разойдется слух о твоемнамерении отказаться от дома со всей обстановкой, это очень повредит твоейрепутации, чего я не желаю допустить. Думаю, мои соображения вполневесомы. - А те соображения, которые приводил я, тебе, значит, совсембезразличны? Тебе безразлично, что я пришел к иному выводу, в соответствиис которым отдал распоряжение? - язвительно спрашивал Лидгейт, и в глазахего сверкали молнии, а грозовая туча надвигалась на чело. Когда на Розамонду кто-нибудь сердился, она замыкалась в ледяную броню,нарочитой безупречностью манер показывая, что, в отличие от некоторых,всегда ведет себя достойно. Она ответила: - Я считаю себя в полном праве разговаривать о предмете, которыйкасается меня ничуть не меньше, чем тебя. - Совершенно верно, ты имеешь право о нем разговаривать, но только сомной. У тебя нет права отменять тайком мои распоряжения, обходясь со мнойкак с дурачком, - отрезал Лидгейт прежним жестким тоном. И презрительнодобавил: - Есть ли какая-нибудь надежда растолковать тебе, к чему приведеттвой поступок? Стоит ли еще раз рассказывать, почему мы должны приложитьвсе старания, чтобы избавиться от дома? - Рассказывать об этом нет необходимости, - сказала Розамонда голосом,звенящим, как холодная струйка. - Я все помню. Ты говорил тогда так жегрубо, как сейчас. Но я по-прежнему считаю, что тебе нужно поискать другихпутей, а не настаивать на затее, которая для меня так мучительна. Что дообъявления в газете, по-моему, это предел унижения. - Ну, а если я не посчитаюсь с твоим мнением, как ты не посчиталась смоим? - Это ты, конечно, можешь сделать. Но мне кажется, тебе следовало бысообщить мне до свадьбы, что ты предпочтешь пожертвовать моимблагополучием в угоду своей прихоти. Лидгейт ей ничего не ответил. Он в отчаянии понурил голову, и уголкиего губ судорожно подергивались. Розамонда, видя, что он на нее несмотрит, встала и поставила перед ним чашку кофе; Лидгейт ее не заметил -полный тяжких раздумий, он сидел, почти не шевелясь, одной рукойоблокотившись о стол, а другой ероша волосы. Противоборство чувств имыслей сковывало его, мешая дать волю ярости или же наоборот - спокойно ирешительно настоять на своем. Розамонда воспользовалась его молчанием, - Когда я выходила за тебя замуж, все считали, что у тебя прекрасноеположение в обществе. Мне тогда и в голову бы не пришло, что ты вздумаешьпродать нашу мебель и снять дом на Брайд-стрит с комнатами, как клетушки.Если уж нам приходится так бедствовать, давай по крайней мере переедем изМидлмарча. - Блестящая идея, - с невеселой усмешкой отозвался Лидгейт. Он взглянулна чашку кофе, но так и не стал пить. - Я с удовольствием воспользовалсябы твоей блистательной идеей, но увы, мне мешают долги. - Долги есть у многих, но если это уважаемые люди, кредиторы их неторопят. Помню, папа говорил, что у Торбитов тоже долги, а они живут какни в чем не бывало. Излишняя поспешность может только повредить, -назидательно заключила Розамонда. Лидгейт не шелохнулся, в нем боролось два желания: схватить первое, чтопопадется под руку, разбить вдребезги, стереть в порошок, хоть на этомпродемонстрировав свою силу, ибо Розамонда, как видно, была ей совершеннонеподвластна, или - грубо заявить жене, что хозяин в доме - он, а онаобязана повиноваться. Но он не только боялся оттолкнуть ее такойнесдержанностью; с каждым днем ему внушало все большую боязнь тоспокойное, неуловимое упорство, с каким Розамонда обходила все егораспоряжения; кроме того, она кольнула его в самое чувствительное место,намекнув, что обманулась в своих радужных надеждах, выйдя за него замуж.Да и хозяином он вовсе не был. Нелегкое решение, на которое его подвигли иразум, и щепетильность, и гордость, заколебалось после их сегодняшнегоразговора. Он залпом выпил полчашки кофе и встал. - Во всяком случае, я требую, чтобы ты не заходил к Трамбулу, пока мыне убедимся, что у нас нет других путей, - сказала Розамонда. Она неочень-то боялась мужа, но сочла за благо умолчать о письме к сэру Годвину.- Обещай мне, что в ближайшее время ты не пойдешь к нему, по крайней меребез моего ведома. Лидгейт коротко рассмеялся. - Пожалуй, это мне следовало бы заручиться обещанием, что ты не будешьничего предпринимать без моего ведома, - сказал он, бросил на нее сердитыйвзгляд и направился к двери. - Ты помнишь, мы обедаем сегодня у папы, - проговорила ему вследРозамонда, надеясь, что он даст более внятный ответ. Но Лидгейт лишьнедовольно буркнул: "Да, да", - и вышел. Розамонду очень рассердило, чтопосле возмутительных проектов, которые только что изложил ее муж, он ещепозволяет себе раздраженно с ней разговаривать. А на ее скромную просьбуповременить с визитом к Трамбулу не ответил ничего определенного -бездушный человек. Она была уверена, что ведет себя во всех отношенияхбезупречно, и каждая ядовитая или гневная отповедь Лидгейта пополнялаперечень накопленных против него обид. Для бедняжки давно уже всякая мысльо муже ассоциировалась с чувством разочарования - суровая семейная жизньоказалась вовсе не такой, как рисовалась в мечтах. Правда, Розамонда, ставзамужней дамой, была избавлена от многого, что досаждало ей в родительскомдоме, но зато не осуществились ее надежды и чаяния. Характер Лидгейта,который в период влюбленности ей представлялся обворожительно легким имилым, изменился почти до неузнаваемости, обнаружив неприглядные будничныечерты, с которыми ей предстояло освоиться и примириться в повседневнойжизни, не имея возможности отобрать из его свойств только приятные иускользнуть от остальных. Профессиональные замашки мужа, не покидавший егодаже дома интерес к научным изысканиям, в котором ей мерещилось нечтовампирское, его причудливые взгляды на жизнь, о которых она не подозревалав период ухаживания, - все это, уже не говоря о его неумении поладить спациентами и о свалившейся, словно снег на голову, истории с закладной,способствовало все большему отчуждению между нею и мужем, чье обществотеперь наводило на нее тоску. Чуть ли не с первых дней супружества ееприятно волновало общество другого человека, но Розамонда не хотелапризнаваться себе, как сильно его отсутствие усугубляет ее скуку, и ейказалось (вероятно, не без оснований), что приглашение в Куоллингем ипоследующая надежда уехать из Мидлмарча - в Лондон или куда-нибудь еще,где не будет неприятностей, - вполне могут ее примирить с прекращениемвизитов Уилла Ладислава, чье преклонение перед миссис Кейсобон вызывало унее некоторую досаду. Таковы были взаимные отношения супругов во время новогоднего обеда умистера Винси, когда Розамонда с безмятежным видом игнорировала мужа, непрощая ему дурного поведения за завтраком, а он огорчался гораздо сильнее,зная, что утренняя размолвка была лишь одной из примет его тяжелогодушевного разлада. Его взвинченность и напряженность во время разговора смистером Фербратером - цинические заверения, что все средства добыванияденег одинаково хороши и только наивные дураки не рассчитывают на еговеличество случай, - свидетельствовали о его смятении, ибо для кипучейнатуры Лидгейта бездействие было смерти подобно. Что же делать? Он еще яснее, чем Розамонда, представлял себе, какимневыносимым будет ее пребывание в маленьком домике на Брайд-стрит, средиубогой обстановки и со жгучей обидой на сердце; жизнь с Розамондой и жизньв бедности - два эти понятия казались ему все более несовместимыми с техпор, как перед ним замаячила угроза бедности. Но даже если он решитсяпримирить между собой оба понятия, с чего начать осуществление этогоподвига, как подступиться к нему? И хотя он не дал обещания жене, он непошел еще раз к Трамбулу. Он даже начал подумывать, не съездить ли ему насевер к сэру Годвину. Когда-то он считал, что никакие побуждения невынудят его просить денег у дядюшки, но он не знал тогда, что это еще нехудшее из зол. Письмо может не произвести должного действия, нужно, какэто ни неприятно, поехать в Куоллингем самому, все подробно объяснить ииспытать, насколько действенной силой являются родственные узы. Но едватолько Лидгейт избрал именно этот шаг как наиболее простой, онрассердился, что он, он, давным-давно решивший отгородиться от низменныхрасчетов, от своекорыстного любопытства относительно намерений ифинансового положения людей, с которыми не желал из гордости иметь ничегообщего, не только опустился до их уровня, но даже обращается к ним спросьбами.

65

Лишь за одним верх остается в споре, И, коль в мужчине больше разуменья, Ты уступи и дай пример терпенья. Джеффри Чосер, "Кентерберийские рассказы"

Даже в наше время, когда жизнь все убыстряет свой шаг, мы осталисьнеторопливы в одном - в обмене корреспонденцией; стоит ли удивляться, чтов 1832 году старый сэр Годвин Лидгейт не спешил с письмом, содержаниекоторого волновало адресата гораздо более, нежели его самого. Минуло ужепочти три недели после наступления Нового года, и Розамонде, ожидавшейответа, причем, конечно, положительного, каждый новый день приносилразочарование. Лидгейт, не ведавший о ее надеждах, замечал лишь прибытиеновых счетов и подозревал, что Дувр не преминет воспользоваться своимпреимуществом перед другими кредиторами. Он ни словом не упомянулРозамонде о предполагаемом визите в Коуллингем: после того как онрешительно и гневно отказался просить помощи у дядюшки, это выглядело быкапитуляцией в ее глазах. Он намеревался в самое ближайшее времяотправиться в путь, но решил до последнего дня не говорить об этомРозамонде. Недавно открытая железнодорожная линия давала ему возможностьза четыре дня съездить в Куоллингем и возвратиться. Но однажды утром, когда Лидгейта не было дома, на его имя пришлописьмо, без сомнения от сэра Годвина. Розамонда преисполнилась надеждой.Быть может, в конверт вложена отдельная страничка для нее. Однако деловоеписьмо, где шла речь о денежной или какой-то иной помощи, адресоватьследовало Лидгейту, главе семьи, и Розамонду даже более, чем самый фактполучения письма, обнадеживало то, что оно было послано не сразу. Все этимысли так взволновали ее, что она не могла ничем заняться, а лишь сидела втеплом уголке гостиной с незатейливым шитьем и поглядывала на лежавший настоле магический конверт. Часов около двенадцати, услышав в коридоре шагимужа, она поспешно подбежала к дверям и беспечно прощебетала: - Зайди сюда, Тертий, тут тебе письмо. - Да? - сказал он и, не снимая шляпы, обнял Розамонду и вместе с нейнаправился к столу. - Дядюшка Годвин! - воскликнул Лидгейт, а тем временемРозамонда вернулась на прежнее место и внимательно следила, как онвскрывает конверт. Она предвкушала, как поразит его это послание. Лидгейт торопливо пробежал глазами коротенькое письмо, и егосмугловато-бледное лицо стало белым, ноздри раздулись, губы вздрагивали;он швырнул Розамонде листок и с яростью сказал: - Нет, это просто невозможно, когда же ты, наконец, перестанешь тайкоморудовать за моей спиной и исподтишка вставлять мне палки в колеса? Он умолк и направился к двери, но у порога резко повернул назад, сел итут же снова вскочил как ужаленный и зашагал по комнате, сунув руки вкарманы и судорожно стискивая находившиеся там предметы. Он боялся сказатьчто-нибудь жестокое, непоправимое. Розамонда тоже побледнела, пробегая глазами письмо. Вот что она прочла:

"Дорогой Тертий, когда тебе понадобится у меня что-нибудь попросить, не поручай своейжене писать мне. Я не предполагал, что ты способен добиваться цели такимокольным путем. С женщинами я не веду деловой переписки. А о том, чтобыдать тебе тысячу фунтов или даже половину этой суммы, не может быть иречи. Все мой средства до последнего пенни уходят на мою собственнуюсемью. Ведь у меня на руках три дочери и двое младших сыновей. Своисобственные деньги ты, насколько я могу судить, израсходовал довольнопроворно, да еще перессорился с местными обывателями; мой тебе совет - какможно скорее перебирайся в другой город. Но на мою помощь не рассчитывай,так как у меня нет никаких связей с людьми твоей профессии. Как опекун, ясделал для тебя все и дал тебе возможность заниматься медициной. Ты мог быстать офицером или священником, если бы захотел. Денег тебе бы хватило, асделать карьеру там легче, чем на избранном тобой поприще. Дядя Чарлзсердится, что ты не последовал по его стопам, я же тебя не осуждаю. Явсегда желал тебе добра, однако помни - теперь тебе следует надеятьсятолько на собственные силы. Твой любящий дядя, Годвин Лидгейт".

Дочитав письмо, Розамонда сложила руки и застыла в неподвижной позе,ничем не выказывая своего разочарования и терпеливо выжидая, когдауляжется гнев мужа. Лидгейт перестал метаться по комнате, взглянул на женуи с яростью спросил: - Ну, убедилась, наконец, как нам вредят твои затеи? Поняла, чтонеспособна принимать решения и действовать вместо меня, ничего не смысля вделах, которыми я должен заниматься? Жестокие слова, но ведь уже не в первый раз она разрушала таким образомего планы. Розамонда сидела молча и не глядела на мужа. - А я уже чуть было не решился ехать в Куоллингем. Поездка неприятная иунизительная, но она могла принести пользу. Только стоит ли стараться?Ведь ты постоянно мне все портишь. Притворяешься, будто согласна, а затемстроишь тайком разные каверзы. Если ты намерена всегда и во всем мнемешать, так уж скажи об этом откровенно. Я хотя бы буду предупрежден. Страшен этот час в жизни молодых супругов, когда раздражительность инеприязнь сменяют нежную любовь. Как ни крепилась Розамонда, одинокаяслезинка покатилась по ее лицу. Она так ничего и не сказала, но молчаниеее свидетельствовало о многом: муж вызывал в ней глубокое отвращение, онатеперь жалела, что повстречалась с ним. Сэра Годвина за поразительнуюбесчувственность и грубость она поставила в один ряд с Дувром и прочимикредиторами - противными субъектами, думающими лишь о себе, а не о том,какую они причиняют ей досаду. Даже отец мог быть позаботливей и сделатьдля них побольше. Собственно говоря, из всех известных Розамонде людейбезупречным было только грациозное создание с белокурыми косами, котороесидело сейчас, сложив перед собою ручки, никогда не вело себя неподобающеи действовало лишь с благими целями, ибо благом, разумеется, считалось то,что было этому созданию приятно. Лидгейт, глядя на жену, испытывал ту мучительную ярость бессилия,которая охватывает вспыльчивого человека, когда на все его гневные речиотвечают лишь кротким молчанием, сохраняя вид невинной жертвы, терпящейнапраслину, так что даже справедливейшее негодование начинаетпредставляться сомнительным. Чтобы удостовериться в своей правоте, онзаговорил снова, уже сдержаннее. - Неужели ты не видишь, Розамонда, - начал он серьезным и спокойнымтоном, - что ничто нас так не губит, как отсутствие откровенности ивзаимного доверия? Вот уже не в первый раз я высказываю вполнеопределенное желание и ты как будто соглашаешься, а затем тайком делаешьпо-своему. Если так будет продолжаться, я ни на что не могу положиться.Признайся, что я прав, и надежда забрезжит. Неужели я такая ужбезрассудная и злобная скотина? Почему ты не хочешь быть со мнойоткровенной? Молчание. - Признай хотя бы, что ты поступила неверно и впредь не будешьдействовать тайком от меня, - сказал Лидгейт просительно, но в то же времянастойчиво, и последнее не ускользнуло от внимания Розамонды. Она холоднопроизнесла: - Я не могу ничего признавать и обещать после того, как ты со мной такоскорбительно разговаривал. Я не привыкла к таким выражениям. Ты говоришь,что я "тайком орудую за твоей спиной", "строю каверзы", "притворносоглашаюсь". Я не употребляю по отношению к тебе подобных слов, и,по-моему, ты должен извиниться. Ты жалуешься, что тебе невозможно жить сомной. Мою жизнь, несомненно, ты не сделал приятной. Нет ничегоудивительного, что я пытаюсь облегчить тяжелое положение, в которое попалапосле замужества. - Она умолкла, так же невозмутимо смахнув новуюслезинку, как утерла первую. Лидгейт в отчаянии рухнул в кресло - его разбили наголову. Какзаставить ее прислушаться к голосу рассудка? Он положил шляпу, перекинулчерез спинку кресла руку и несколько мгновений сидел, хмуро потупиввзгляд. У Розамонды было перед ним двойное преимущество - она искренно непредставляла себе, насколько он прав, зато имела весьма ясноепредставление о тех тяготах, которые принесла ей супружеская жизнь.Рассказав мужу только долю правды и утаив от него некоторые подробностисвоего визита к миссис Плимдейл, она не считала свое поведение вероломным.Ведь не обязаны же мы оценивать каждый свой поступок - точно так никто незаставляет нас обдумывать каждую покупку в бакалейной и галантерейнойлавке. Розамонда знала одно - ее огорчили, и Лидгейт обязан это признать. А он, вынужденный мириться с этой своевольной, капризной натурой,чувствовал себя словно в тисках. Он с ужасом предвидел, что рано илипоздно Розамонда непременно разлюбит его, и ему рисовались мрачныеперспективы. Потом он снова загорался гневом. Смехотворная пустаяпохвальба - объявлять, что он хозяин в доме. "Мою жизнь ты не сделал приятной", "тяжелое положение, в которое япопала после замужества", - эти упреки преследовали его, как кошмар. Что,если, не преодолев манящие его вершины, он к тому же еще увязнет в трясинемелких дрязг? - Розамонда, - сказал он, глядя на нее с печалью, - я тебе наговорилтут много лишнего в сердцах. Очень уж нелепо все получилось. Но ведь мы стобой неразделимы, и интересы у нас одни. Я не могу быть счастлив, если тынесчастна. И сержусь я на тебя за то, что ты как будто бы не понимаешь,как твоя скрытность разделяет нас. Неужели я сознательно хочу огорчитьтебя каким-нибудь поступком или словом? Делая тебе больно, я раню самогосебя. Если ты будешь со мной откровенна, я ни разу в жизни не рассержусьна тебя. - Я хотела только удержать тебя от опрометчивых и поспешных поступков,- сказала Розамонда, и слезы снова навернулись ей на глаза, ибо мягкостьЛидгейта смягчила ее тоже. - Ведь жить по-нищенски и быть униженной передвсеми знакомыми - просто невыносимо. Лучше бы я умерла тогда от неудачныхродов. Ее слова и слезы были так трогательно нежны, что сердце любящего мужане могло им противостоять. Лидгейт передвинул к ее креслу свое и прижал ксвоей щеке ее головку. Он ласково ее гладил и не говорил ни слова - ибочто он мог сказать? Обещать ей оградить ее от ненавистной нищеты, если онне представляет себе, каким образом это сделать? Когда он отпустил ее иона вышла, Лидгейт подумал, что ей вдесятеро тяжелее, чем ему: он живеткипучей жизнью вне дома, многие люди нуждаются в нем. Он охотно бы ей всепростил, однако, охваченный стремлением прощать, невольно думал о жене како слабой и беспомощной зверюшке, принадлежащей к совсем иной породе,нежели он. А победа тем не менее осталась за нею.

66

Изведать искушение - одно, Но пасть - другое. Шекспир, "Мера за меру"

Лидгейт был прав, считая, что работа облегчает ему гнет домашнихнеурядиц. У него не оставалось теперь сил на научные изыскания итеоретические размышления, однако сидя у постели больного, он раздумывал,как его вылечить, сочувствовал ему, и это отвлекало его от мрачных мыслей.То была не просто благодетельная сила привычки, дающая возможность глупцамжить благопристойно, а несчастливцам - спокойно: врачебный долг неотступнопобуждал к деятельности его мысль, не позволяя забыть о страданиях инуждах пациентов. Многие из нас, вспоминая прожитую жизнь, скажут, чтосамым добрым человеком, которого они встречали, был врач, чья душевнаячуткость, опирающаяся на глубокое знание своего дела, оказалась многоблаготворнее, чем деяния так называемых чудотворцев. Это спасительноечувство сострадания, испытываемое Лидгейтом к больным, которых онпользовал на дому и лечил в больнице, лучше всякого успокоительногосредства помогало ему сохранять душевное равновесие, невзирая на всетревоги и недовольство собой. Что до применения опия, мистер Фербратер был прав. Терзаемыйпредчувствием грядущих финансовых затруднений и осознав, что семейнаяжизнь если и не сулит ему угрюмого одиночества, то уж, во всяком случае,вынудит его всеми силами стараться сохранить свою любовь, не помышляя овзаимной, он раза два принял это средство. Но не в его натуре былоспасаться от печальных размышлений при помощи дурмана. Сильный физически,он мог выпить много вина, но не питал к нему склонности. Находясь вкомпании пьющих мужчин, он пил подслащенную воду и испытывал презрительнуюжалость даже к тем, кто находился в легком подпитии. Точно так жеотносился он к азартной игре. В Париже ему часто приходилось наблюдать заигроками глазами медика, изучающего симптомы болезни. Выигрыш привлекалего так же мало, как вино. Он считал достойной азарта лишь ставку,требующую изощренной работы ума и направленную к благой цели. Пальцы, сжадностью сгребающие груду денег, тупое, злобное ликование, котороезагорается в глазах человека, разом захватившего ставки двадцатиобескураженных партнеров - подобные триумфы его не влекли. Но вслед за опиумом он стал подумывать и об игре, не потому, чтоиспытал жажду азарта, а потому, что в ней он усмотрел удобный способраздобыть денег, ни к кому не обращаясь с просьбами и не беря на себяникаких обязательств. Находись он в это время в Лондоне или в Париже, гделегко осуществить подобные намерения, они, возможно, вскоре привели бы егов игорный дом, где он не только наблюдал бы пылкие страсти игроков, но иразделил бы их. Насущная необходимость выиграть, если улыбнется счастье,преодолела бы его всегдашнее отвращение к игре. Некий случай, произошедшийвскоре после того, как отпала химерическая надежда получить помощь отдядюшки, служит ярким доказательством того, какое сильное воздействиеоказывает на человека наглядная доступность выигрыша. Бильярдная в "Зеленом драконе" служила прибежищем компании, членыкоторой, подобно нашему знакомцу мистеру Бэмбриджу, почиталисьпрожигателями жизни. Именно здесь этот неунывающий джентльмен дал взаймыденег Фреду Винси, когда тот проиграл пари. В Мидлмарче знали, что здесьчасто бьются об заклад, выигрывают и проигрывают немалые деньги, и дурнаяслава "Зеленого дракона" делала это заведение особенно привлекательным длямногих. Возможно, его постоянные посетители, подобно основателяммасонского братства, предпочитали быть связанными тайной, но заведениепринадлежало к числу открытых, и многие джентльмены, как почтенных, так июных лет, по временам наведывались в бильярдную взглянуть, что тампроисходит. Лидгейт, недурно игравший на бильярде, любил это занятие исразу после приезда в Мидлмарч раза два заглянул к "Зеленому дракону"попытать счастья, но позже у него уже не оставалось времени для игры, атамошнее общество его не привлекало. Впрочем, однажды вечером ему пришлосьвойти под этот кров в поисках мистера Бэмбриджа. Барышник нашел для негопокупателя на единственную оставшуюся от прежнего выезда лошадь, и Лидгейтнадеялся, заменив ее какой-нибудь клячей, выгадать фунтов двадцать за счетутраты элегантности, а он рад был теперь выгадать и мизерную сумму,которая умерила бы нетерпение кредиторов. Бильярдная оказалась у него попути, и он решил встретиться с Бэмбриджем немедля. Мистер Бэмбридж еще не пришел, но вскорости несомненно прибудет, заявилего приятель мистер Хоррок. Лидгейт решил остаться и скуки ради сыгратьпартию на бильярде. Глаза у него блестели так же, как в тот новогоднийвечер, когда мистер Фербратер обратил внимание на его возбуждение. Вкомнате толпилось довольно много народу, и все заметили необычного гостя.Несколько зрителей и игроки с воодушевлением заключали пари. Лидгейт игралхорошо и был уверен в своих силах; внезапно у него мелькнула мысль, что ион тоже мог бы заключить пари и, выиграв, удвоить сумму, которая емудостанется в результате коммерческой операции с лошадью. Он началзаключать пари на собственный выигрыш, и ему неизменно везло. Пришелмистер Бэмбридж, но Лидгейт его не заметил. Он не только увлекся игрой, онуже представлял себе, как на следующий день поедет в Брассинг, где играшла по крупной и где он одним умелым рывком мог сорвать наживку дьявола,не угодив на крючок, и избавиться от самых неотложных долгов. Он все еще продолжал выигрывать, когда в бильярдной появилось двоеновых посетителей. Один из них был молодой Хоули, только что завершившийизучение юриспруденции в столице, второй - Фред Винси, которого с недавнихпор снова потянуло под кров "Зеленого дракона". Молодой Хоули, отменныйигрок, был полон свежих сил и хладнокровия. Но Фред Винси, увидевЛидгейта, который с возбужденным видом снова и снова заключал пари,потрясенный, отступил в сторонку и не стал участвовать в игре. В последнее время Фред счел возможным позволить себе небольшуюпоблажку. Вот уже полгода он рьяно помогал мистеру Гарту, принимая участиево всех его деловых поездках, и почти полностью исправил свой почерк путемнеустанных упражнений, которые, возможно, были не столь уж тягостны, ибообычно выполнялись вечерами в доме мистера Гарта в благотворномприсутствии Мэри. Но Мэри уже две недели гостила в Лоуике в доме мистераФербратера, отлучившегося на это время по приходским делам в Мидлмарч, аФред за неимением более приятных занятий стал наведываться к "Зеленомудракону" поиграть на бильярде и поболтать, как прежде, об охоте, лошадях ивсякой всячине, высказывая и выслушивая суждения, сомнительные с точкизрения общепринятой морали. Он ни разу не охотился в этом сезоне, у негоне было верховой лошади, а ездил он обычно либо в двуколке мистера Гарта,либо на смирной лошадке, которую ему ссужал все тот же мистер Гарт. Онначинал уже досадовать, что выбрал для себя еще более суровую стезю, чемпуть священника. "Вот что я вам скажу, сударыня, заниматься межеванием,снимать и вычерчивать планы - потрудней, чем писать проповеди, - заявил онкак-то Мэри, дабы она оценила приносимую ей жертву, - и не ставьте мне впример ни Геркулеса, ни Тезея. Оба они резвились в свое удовольствие, иникто их никогда не учил, каким почерком делать записи в бухгалтерскихкнигах". Сейчас, когда Мэри отлучилась на время, Фред, как пес, которомуне удалось стянуть с себя ошейник, сорвался с цепи и пустился наутек,разумеется, собираясь вскоре вернуться. Он не видел никаких причин,которые бы ему помешали поиграть на бильярде, однако решил не заключатьпари. Дело в том, что Фред лелеял героический план в самое близкое времяпочти полностью отложить восемьдесят фунтов, которые ему предстоялополучить от мистера Гарта. Это было не так уж трудно, ибо ему неприходилось тратиться ни на стол, ни на одежду и оставалось толькоотказаться от карманных расходов. Таким образом он в течение года мог бывыплатить миссис Гарт значительную часть тех злополучных девяноста фунтов,которых он, увы, лишил ее как раз тогда, когда она нуждалась в них больше,нежели сейчас. Впрочем, следует признаться, что, посетив в этот вечербильярдную - за последние дни в пятый раз, - Фред вспомнил о десяти фунтахиз полученного им полугодового жалованья, которых он не захватил сейчас ссобой, а лишь решил за собою оставить, с тем чтобы не лишить себяудовольствия вручить остальные тридцать миссис Гарт в присутствии Мэри, и,вспомнив, стал раздумывать, не рискнуть ли ему частью этого выделенногодля собственных нужд капитала, если подвернется верный выигрыш. Почему? Дапросто потому, что когда соверены носятся в воздухе, странно было бы неухватить хоть два-три. Он уже не забредет далеко по этой дорожке, номужчина, а прожигатель жизни в особенности, любит уверять себя, что онволен греховодничать как вздумается и если воздерживается от того, чтобырасшатывать свое здоровье, проматывать состояние или употреблятьвыражения, находящиеся на грани благопристойности, то все это отнюдь непотому, что он простак. Фред не стал подыскивать формальные резоны - онивыглядят неубедительно, когда играет кровь, взволнованная пробуждениемстарой привычки, однако в его душе шевельнулось пророческое ощущение, что,когда он начнет играть, он заодно начнет и заключать пари, что он отведаетнынче пуншу и вообще сделает все, чтобы завтра утром встать с тяжелойголовой. Предчувствия почти неуловимые, но с них чаще всего начинаетсядействие. Одного не ожидал он: встретить в "Драконе" своего зятя Лидгейта,которого в глубине души по-прежнему считал самодовольным педантом, и ещеменьше ожидал он, что этот высокомерный гордец будет заключать пари втакой же ажитации, в какой заключал бы их сам Фред. Ему припомнилисьсмутные слухи, что Лидгейт по уши в долгах, а мистер Винси старшийотказался его выручить; все это было достаточно неприятно, но Фредвсе-таки не мог понять, отчего им овладел такой ужас, и внезапно емурасхотелось играть. Они полностью поменялись ролями: розовый, голубоглазыйФред, всегда веселый и беспечный, всегда готовый с головой окунуться влюбое удовольствие или забаву, помрачнел и чуть ли не смутился, словноувидел нечто неблагопристойное; Лидгейт же, обычно самоуверенно-спокойныйи сохраняющий отрешенный вид, даже со всем вниманием слушая собеседника,сейчас вел себя, смотрел, говорил, словно хищник, который нацелился нажертву, выпустив когти и сверкая глазами. Заключая пари на собственные удары, Лидгейт уже выиграл шестнадцатьфунтов; но появление молодого Хоули изменило положение вещей. Сам отличновладея кием, он начал ставить против Лидгейта, и тот, еще недавноуверенный в безупречной точности своих ударов, теперь почувствовал, чтодолжен доказывать свое уменье. Лидгейт стал играть азартнее, но менеечисто. Он по-прежнему заключал пари на свой выигрыш, но теперь частопроигрывал. И все же он не отступался, ибо зияющая бездна азартазатягивала его так же неотвратимо, как самых желторотых шалопаев,завсегдатаев бильярдной. Фред заметил, что дела у Лидгейта идут все хуже,и впервые в жизни стал прикидывать в уме, какую бы изобрести уловку, чтобытактично увести его из зала. Он видел, что и другие посетители обратиливнимание на происшедшую с Лидгейтом метаморфозу, и решил просто взять егоза локоть и отозвать в сторону. Изобретенный им предлог не отличалсяоригинальностью: он скажет, что ему нужно повидать Рози, и спроситдоктора, дома ли она. Набравшись храбрости, Фред уже готовился осуществитьсвой нехитрый план, когда слуга вручил ему записку, в которой говорилось,что мистер Фербратер ждет его внизу и хочет с ним поговорить. Удивленный и несколько обеспокоенный, Фред попросил передать, чтоспустится тотчас же, затем, осененный внезапной идеей, подошел к Лидгейту,сказал: "Уделите мне, пожалуйста, минутку", - и отвел его в сторону. - Только что мне принесли записку от Фербратера. Он ждет меня внизу. Яподумал: может быть, он вам нужен, может быть, вы хотите с ним поговорить. Фред уцепился за первый попавшийся предлог, ибо нельзя было сказать:"Еще немного, и вы проиграетесь дотла, на вас таращатся все завсегдатаи.Уходите, пока не поздно". Впрочем, все обошлось. На Лидгейта, который досих пор не видел Фреда, отрезвляюще подействовало его внезапное появлениеи известие о приходе Фербратера. - Нет, нет, - ответил Лидгейт. - У меня к нему нет срочных дел. Но...пора кончать игру, мне нужно уходить, я ведь зашел сюда лишь повидатьмистера Бэмбриджа. - Бэмбридж здесь, но он порядком нализался... вряд ли он способен кделовым переговорам. Выручите меня - спустимся вместе к Фербратеру. Он,кажется, собрался устроить мне головомойку, а с вами я буду чувствоватьсебя надежней, - находчиво добавил Фред. Лидгейту совестно было показаться на глаза Фербратеру, но из гордостижелая это скрыть, он спустился вниз. Впрочем, они всего лишь обменялисьрукопожатием и замечаниями о погоде, после чего священник выказал явноестремление проститься с Лидгейтом. Единственной целью его прихода былабеседа с Фредом, и он добродушно сказал: - Я вас потревожил, мой юный друг, потому что у меня к вам дело.Проводите меня до церкви святого Ботольфа, хорошо? Стояла прекрасная звездная ночь, и мистер Фербратер предложил пройти кцеркви более длинным путем, по Лондонской дороге. Первой его фразой было: - Вот уж не думал, что Лидгейт бывает у "Зеленого дракона". - И я не думал, - сказал Фред. - Он зашел туда повидаться с Бэмбриджем,так он мне объяснил. - Стало быть, он не играл? Фред, сперва не собиравшийся об этом сообщать, сейчас вынужден былответить: - Играл. По-моему, случайно. Прежде я его ни разу тут не видел. - Зато сами в последнее время вновь зачастили сюда? - Был раз пять, может быть, шесть. - Если я не ошибаюсь, у вас есть веские причины не возвращаться кпрежним привычкам? - Верно. Да ведь вы и так все знаете, - ответил Фред, сердясь, что емучитают нотацию. - Я тогда вам все рассказал. - Что, полагаю, дает мне право сейчас коснуться этой темы. Ведь мы свами друзья и можем разговаривать откровенно, не так ли? В свое время явыслушал вас, послушайте и вы меня. Не возражаете, если и я немногопоговорю о себе? - Разумеется, мистер Фербратер, я так вам обязан, - ответил, томясьнедобрыми предчувствиями, Фред. - Да, кое-чем вы мне обязаны, не буду отрицать. Но признаюсь, Фред, уменя было нынче искушение лишить вас этих преимуществ и не искать с вамивстречи. Когда кто-то мне сказал: "Молодой Винси снова повадился каждыйвечер в бильярдную, долго ему не продержаться", у меня возникло искушениепоступить совсем не так, как я все же поступил. Я хотел воздержаться отвстречи с вами и предоставить вам катиться по наклонной плоскости,поначалу заключать пари, затем... - Я не заключил ни единого пари, - поспешно сказал Фред. - Рад это слышать. Но повторяю, я был склонен не предостерегать вас иподождать, пока у Гарта истощится терпение, а вы утратите величайшееблаго, которого весьма упорно добивались. Вы вполне можете догадаться,какое чувство толкало меня на этот путь, это чувство вам известно, яуверен. Ведь вы не можете не знать, что осуществление ваших желанийпрепятствует осуществлению моих. Наступила пауза. Мистер Фербратер, казалось, ждал подтверждения, в егокрасивом голосе слышалось волнение, и это придало торжественность егословам. Однако Фреда продолжала снедать жгучая тревога. - Неужели вы полагаете, что я отступлюсь? - сказал он наконец.Выказывать показное благородство было бы сейчас неуместно. - Нет, разумеется, пока вы пользуетесь взаимностью. Но отношения такогорода, как бы долго они ни существовали, рано или поздно могут измениться.Я с легкостью представляю себе, как опрометчивым поведением вы ослабляетеузы, привязывающие к вам мисс Гарт - вспомните: она связана с вами толькословом, - и в таком случае другой человек, пользующийся ее несомненнымрасположением, может надеяться завоевать ее любовь, равно как и уважение,которого вы по собственной вине лишились. Я вполне явственно представляюсебе такой исход, - с жаром повторил мистер Фербратер. - Взаимная приязньи родство душ способны вытеснить даже давнишнюю привязанность. Фред подумал, что если бы мистер Фербратер вместо столь изысканногокрасноречия пустил в ход клюв и когти, то и тогда его нападение неказалось бы таким жестоким. С ужасом он заподозрил, что Мэри и впрямьизменилась к нему и высказанное Фербратером предположение имеет под собойреальную основу. - Я, конечно, понимаю, со мной разделаться легко, - сказал онудрученно. - Если Мэри начнет сравнивать. - Не желая выдавать своихчувств, он умолк, затем добавил с горечью: - Но я-то думал, вы мне друг. - Это верно, иначе мы бы здесь не находились. Впрочем, сперва янамеревался поступить совсем не так. Я говорил себе: стоит ли вмешиваться,если этот юнец сам все делает себе во вред? Ты ведь человек не менеедостойный, а разделяющие вас шестнадцать лет, проведенные тобой втоскливом одиночестве, только увеличивают твое право быть счастливым. Онможет сбиться с пути, ну и пусть, воспрепятствовать этому ты, вероятно, несможешь, так воспользуйся же своим преимуществом. Снова пауза, и в сердце Фреда прокрался неприятный холодок. Что-то онуслышит дальше? Ужасно, если Мэри что-нибудь уже известно...предостережение приняло в его глазах облик угрозы. Когда священникзаговорил опять, его голос звучал совсем иначе, и этот новый тон пробудилв душе Фреда надежду. - Однако прежде я руководствовался более благородными намерениями, онипобедили и на этот раз. Я решил, что лучше всего помогу вам, Фред,откровенно рассказав все, что я передумал. Ну а сейчас... вы поняли меня?Я хочу, чтобы вы с Мэри были счастливы, и если произнесенное мною словопредупреждения каким-нибудь образом способно помешать разрыву, то этослово я сказал. Голос его под конец звучал негромко, глухо. Он умолк, они стояли натравянистом клочке земли, там, где от проезжей улицы ответвляласьнебольшая, ведущая к церкви святого Ботольфа, и мистер Фербратер протянулруку Фреду, как бы показывая, что разговор окончен. Фреда охватилоневедомое ему прежде волнение. Кто-то сказал однажды, что любойблагородный поступок, приводя в трепет, очищает человека, и тот, словнородившись заново, готов начать новую жизнь. Нечто подобное испытывалсейчас Фред Винси. - Я постараюсь быть достойным, - сказал он и, запнувшись, закончил: -Не только Мэри, но и вас. А мистер Фербратер, повинуясь внезапному движению души, добавил: - Я вовсе не считаю, Фред, что вы утратили в какой-то мере еерасположение. Успокойтесь, все у вас будет отлично, но зависит это от вассамого. - Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали, - ответил Фред. -Сказать тут нечего, я просто постараюсь, чтобы не пропало даром сделанноевами добро. - Вот и прекрасно. До свиданья, и да благословит вас бог. На том они простились. Но каждый еще долго шел пустынной, освещеннойзвездами дорогой. Размышления, которым предавался Фред, можно вкратцевыразить так: "А ей и вправду хорошо было бы выйти за Фербратера, но нравлюсь-то ейя, и мужем стану неплохим". Мистер Фербратер, пожалуй, смог бы подытожить свои размышления, слегкапожав плечами и сказав: "Удивительно, какую роль порой играет в нашей жизни женщина: отказатьсяот нее - чуть ли не героический подвиг, завоевать - великое искусство".

67

В душе идет гражданская война; Уже с престола свергнута Решимость Назойливыми нуждами, и Гордость, Визирь, еще недавно непреклонный, Теперь красноречиво говорит От имени мятежников голодных.

К счастью, Лидгейт, проигравшись в бильярдной, не испытывал большежелания искать там милостей фортуны. Мало того, он стал противен самомусебе, когда должен был на другой день не только отдать весь свой выигрыш,но и заплатить сверх того четыре-пять фунтов, и ужаснулся при мысли, скольнеприглядное зрелище он являл собой, когда, затесавшись в толпузавсегдатаев "Зеленого дракона", вел себя точно так же, как они. Философ,принявший участие в азартной игре, ничем не отличается от играющего с нимфилистера, разница только в раздумьях, наступающих после игры, - уЛидгейта они оказались весьма неприятного свойства. Разум твердил ему, чтодело могло обернуться катастрофой, окажись он не в бильярдной, а в игорномдоме, где удачу следует хватать обеими руками, а не выуживать легкимдвижением пальцев. И все же, хотя разум восставал против желания попытатьсчастья в карточной игре, Лидгейт предпочел бы этот выход другому, каквидно неизбежному. Обстоятельства вынуждали его просить помощи у Булстрода. Лидгейт такпривык кичиться перед окружающими и собой своей независимостью отБулстрода, осуществлению чьих планов он всецело посвятил себя, ибо онидавали ему возможность с честью служить обществу и науке, он так неизменноиспытывал гордость, встречаясь с ним, при одной мысли, что могущественныйи властный банкир, взгляды которого представлялись ему нелепыми, апобуждения - сумбурными и противоречивыми, приносит пользу обществу,повинуясь его, Лидгейта, воле, что для него теперь совершенно недопустимобыло бы просить Булстрода о чем-то для себя. Но к началу марта дела Лидгейта оказались в том плачевном состоянии,когда человек начинает сожалеть об опрометчивых зароках, и то, что преждеон именовал немыслимым, теперь представляется ему вполне возможным.Сейчас, когда истекал срок унизительной закладной, данной Дувру, аполученные от пациентов деньги тотчас переходили в руки кредиторов и всеявственнее становилась угроза, что лавочники перестанут отпускать в долгпровизию, если выяснят, как обстоят его дела, а надо всем этим к тому жевитал образ разочарованной и недовольной мужем Розамонды, Лидгейтпочувствовал: как ни печально, но придется обратиться к кому-нибудь изокружающих за помощью. Сперва он подумывал написать мистеру Винси, но,расспросив Розамонду, обнаружил, что как он и подозревал, та уже дваждыобращалась к папеньке за помощью, во второй раз - после того, какубедилась в неотзывчивости сэра Годвина, и тот ответил, что Лидгейт долженсам о себе позаботиться. "Папа говорит, уже несколько лет его преследуютнеудачи и фабрика постепенно переходит в руки каких-то людей, которыеодалживают ему деньги, и теперь он должен отказывать себе во многихудовольствиях и даже сотни фунтов не может выкроить - ему нужно обеспечитьсемью. Он сказал, пусть Лидгейт попросит Булстрода: они друзья - водой неразольешь". Лидгейт и сам пришел к выводу, что если уж ему придется просить денег вдолг, то лучше всего обратиться к Булстроду, ибо, ввиду особого характераих отношений, помощь, оказанная ему банкиром, не будет выглядеть как чистоличное одолжение. Булстрод явился косвенной причиной его неуспеха упациентов, Булстрод радовался, залучив врача для осуществления своихфилантропических планов... впрочем, кто из нас, попав в положение, в какомоказался сейчас Лидгейт, не утешал себя мыслью, что просьба не столь ужунизительна, ибо человек, к которому он обращается, кое-чем ему обязан?Правда, Булстрод в последнее время, казалось, утратил интерес к больнице,но это было вполне объяснимо: банкир неважно выглядел и обнаруживалнекоторые признаки нервного расстройства. Во всех иных отношениях он какбудто бы не изменился: держался с Лидгейтом необычайно учтиво, хотя ссамого начала их знакомства проявлял сдержанность во всем, что касалосьличных обстоятельств; эту сдержанность Лидгейт предпочитал дружескойфамильярности. Он откладывал со дня на день осуществление своего намерения- привычка действовать едва приняв решение изменила ему - так велик былего страх перед возможными последствиями действий. Он часто виделся сБулстродом, но не воспользовался ни одной из встреч, чтобы обратиться кбанкиру с просьбой. То он думал: "Напишу письмо, там можно изложить всепрямо, не то что в разговоре", и тотчас: "Нет! В разговоре можно вовремяостановиться, если дело запахнет отказом". Дни проходили, он не писал письма и не просил о встрече. Мысль обунизительной зависимости настолько его ужасала, что в его воображении сталвырисовываться новый план, совсем уж невозможный для прежнего Лидгейта. Онтеперь и сам начал подумывать, нельзя ли осуществить ребяческую фантазиюРозамонды, которая еще недавно его так сердила: нельзя ли им и впрямьпокинуть Мидлмарч, не заботясь о дальнейшем. Тут возникал вопрос: удастсяли продать хотя бы за бесценок практику? В таком случае они могли быраспродать и все имущество - кого же это удивит, если люди уезжают вдругой город? Но шаг этот, как и прежде, представлялся ему позорным отказом отначатой работы, трусливым бегством с верного пути, ведущего к широкойнаучной деятельности, нелепой попыткой начать жизнь заново безопределенных перспектив, и - самое главное: еще сыщется ли покупатель икогда это произойдет? А потом? Розамонда после переезда в город, дажеочень отдаленный от Мидлмарча, даже в Лондон, будет чувствовать себянесчастной в убогой квартирке и во всем обвинять мужа. Ибо человек,закладывающий фундамент научной карьеры, может закладывать его весьмадолго, невзирая на свою ученость и таланты. Проникновение в бездну наук имеблированные комнаты с легкостью уживаются под британским небом; неуживаются там интерес к науке и жена, не одобряющая такого родарезиденций. Но в разгар всех этих колебаний на помощь пришел случай. Однажды утромЛидгейту принесли записку, в которой мистер Булстрод просил его зайти вбанк. В последнее время у банкира появилась склонность к ипохондрии, ибессонница, явившаяся просто следствием расстройства пищеварения,представилась ему симптомом надвигающегося безумия. Вот почему он пожелалбезотлагательно посоветоваться с Лидгейтом, хотя не мог ничего добавить ктому, что рассказывал раньше. Он жадно выслушал все, что сказал ему,стремясь развеять его страхи, Лидгейт, хотя и на сей раз не былопроизнесено ничего нового, и тот миг, когда банкир выслушивалуспокоительные объяснения врача, показался последнему наиболее удобным,чтобы сообщить и о собственных нуждах, не испытывая той неловкости,которой он так опасался. Лидгейт настаивал, чтобы мистер Булстрод менееусердно занимался делами. - Вот так даже небольшое душевное напряжение отражается на организме, -сказал Лидгейт, переходя от частных положений к общим. - Тревога налагаетглубокий отпечаток даже на тех, кто молод и полон сил. Я очень крепок отприроды, тем не менее я совершенно выбит из колеи постигшими меня впоследнее время неприятностями и волнениями. - Я полагаю, такой восприимчивый организм, как мой, легко может статьжертвой холеры, если она появится у нас в округе. И коль скоро неподалекуот Лондона уже наблюдались случаи заболевания, остается только уповать намилосердие всевышнего, - перебил мистер Булстрод, но не потому, что желалуклониться от ответа, а просто всецело поглощенный тревогой за своездоровье. - Вы, во всяком случае, сделали все, чтобы в нашем городе были принятынеобходимые меры предосторожности, что полезнее, чем просто уповать, -сказал Лидгейт, которому не нравились и путаные аллегории, и порочнаялогика религиозных побуждений банкира, тем более что тот пропустил мимоушей его слова. Но решившись, после долгих колебаний, просить помощи уБулстрода, он продолжил попытку: - Город отлично подготовлен и всанитарном, и в медицинском отношении, и я думаю, если сюда доберетсяхолера, даже наши недруги вынуждены будут признать, что у нас в больницесделано все необходимое для блага горожан. - Именно так, - довольно холодно ответил мистер Булстрод. - Кстати, ясовершенно согласен с вашим мнением о том, сколь необходимы принапряженной умственной деятельности хотя бы краткие передышки, и недавнорешил принять кое-какие меры... весьма определенные. Я предполагаю нанекоторое время прекратить как коммерческую, так и благотворительнуюдеятельность. Кроме того, я временно собираюсь изменить своеместопребывание: дом в моем имении "Шиповник" будет, возможно, заколоченили сдан внаем, а сам я поселюсь где-нибудь в здоровой местности напобережье, разумеется, предварительно испросив совета врача. Вы одобряетемое решение? - О да, - ответил Лидгейт, откинувшись на спинку кресла и едва скрываяраздражение, которое ему внушал пытливый и встревоженный взгляд тусклыхглаз банкира и его чрезмерная озабоченность состоянием здоровьясобственной персоны. - Я уже и раньше собирался поговорить с вами о больнице, - продолжалБулстрод. - При упомянутых обстоятельствах я не смогу лично участвовать вделах, а вкладывать большие денежные средства в предприятия, деятельностькоих мною не контролируется и хотя бы в малой степени не направляется,противно моим убеждениям. Потому, если я окончательно решу покинутьМидлмарч, я не сочту для себя возможным оказывать какую-либо иную помощьбольнице, кроме той, которую уже оказал, приняв на себя большую частьрасходов по постройке здания, а впоследствии субсидируя это заведениесолидными суммами, необходимыми для его успешной работы. Тут Булстрод сделал очередную паузу, а Лидгейт подумал: "Вероятно, онпонес недавно большие убытки". Ничем иным он не мог объяснить неожиданноерешение банкира, развеявшее все его ожидания в прах. Вслух он сказал: - Больница потерпит большой ущерб, который вряд ли можно возместить. - Да, если оставить все по-прежнему, - ответил Булстрод, так жеразмеренно произнося каждое слово. - Из всех попечителей, по-моему, толькомиссис Кейсобон может согласиться увеличить сумму вклада. Я с нейбеседовал на эту тему и высказал мнение, которое сейчас намерен высказатьи вам: в новой больнице надлежит изменить всю систему попечительства,сосредоточенную до сих пор в руках немногих. Он сделал еще одну паузу, но Лидгейт промолчал. - Мера, которую я предлагаю - слияние новой и старой больниц в однолечебное учреждение, имеющее общий попечительский совет. В этом случаепридется объединить и управление лечебной частью обеих больниц. Тогдасразу отпадут все трудности, связанные с добыванием средств для новойбольницы; приношения местных филантропов сольются в общий поток. Тут Булстрод вновь умолк, и его взгляд переместился с физиономииЛидгейта на пуговицы его фрака. - Без сомнения, весьма благоразумная и выгодная в практическомотношении мера, - не без иронии ответил Лидгейт, - однако ликовать поэтому поводу я, увы, не могу, ибо не успеем мы к ней прибегнуть, как моиколлеги наложат запрет на все введенные мною методы лечения, хотя быпотому, что предложил их я. - Как вам известно, мистер Лидгейт, лично я был самого высокого мненияоб оригинальных планах, которые вы с таким старанием осуществляли.Покорствуя промыслу божию, я от всей души поддерживал предложенный вамипервоначально проект. Но коль скоро провидение призывает меня отречься, яотрекаюсь. В течение этой беседы Булстрод обнаружил таланты, которые раздражалислушателя. Уже замеченные Лидгейтом путаные аллегории и порочная логикарелигиозных побуждений сочетались с пренеприятнейшей манерой излагать всеобстоятельства так, что собеседник не имел возможности выразить своевозмущение и разочарование. После недолгого раздумья он кратко спросил: - Что же сказала миссис Кейсобон? - Я намеревался затронуть эту тему, покончив с предыдущей, - ответилБулстрод, основательно подготовивший всю систему аргументов. - Как вамизвестно, миссис Кейсобон, женщина удивительной щедрости, к счастью,располагает состоянием, вероятно, не очень крупным, но все-таки приличным.Несмотря на то, что большая часть этих средств предназначена ею длясовершенно другой цели, миссис Кейсобон намерена подумать, не сможет лиона полностью взять на себя обязанности, ныне выполняемые мною впопечительском совете больницы. Но чтобы прийти к окончательному решению,ей требуется немалый срок, и я ее уведомил, что нет нужды спешить,поскольку мои планы пока еще отнюдь не определились. Лидгейт чуть было не воскликнул: "Если миссис Кейсобон займет вашеместо, больница только выиграет". Но печальное положение его собственныхдел помешало ему проявить столь беззаботную откровенность. Он лишь сказалв ответ: - Мне, очевидно, следует поговорить об этом с миссис Кейсобон. - Да, несомненно, ей это весьма желательно. Ее решение, говорит она,будет во многом зависеть от результатов вашей беседы. Правда, разговорпридется отложить: полагаю, в настоящее время миссис Кейсобон готовится котъезду. Вот полученное мною от нее письмо, - сказал мистер Булстрод и,вынув конверт из кармана, прочел вслух: - "Я еду в йоркшир с сэромДжеймсом и леди Четтем. Решив на месте, как распорядиться тамошнимиземлями, я определю размеры суммы, которую смогу пожертвовать на нуждыбольницы". Как вы убедились, мистер Лидгейт, спешить нет никакой нужды; ноя хотел заранее вас уведомить о возможных переменах. Тут мистер Булстрод положил конверт в карман и выпрямился в знак того,что разговор окончен. Лидгейт еще больше приуныл, когда развеяласьпромелькнувшая было перед ним надежда, и понял, что действовать нужнототчас же, и при этом самым решительным образом. - Вы были весьма любезны, посвятив меня во все подробности, - заговорилон твердо, но в то же время отрывисто, словно принуждая себя продолжать. -Самое главное в моей жизни - наука, и мне нигде не удастся осуществить моинаучные замыслы столь успешно, как я мог бы это сделать в нашей больнице.Но осуществление научных замыслов не всегда способствует приобретению благземных. Неприязнь, которую в силу разных причин здешние обыватели питают кбольнице, распространилась - в чем, вероятно, повинно мое рвение к науке -и на меня. Моя практика сильно сократилась, остались главным образом лишьпациенты, которые не в состоянии мне уплатить. Они мне симпатичнее других,но, к сожалению, мне самому приходится платить по счетам кредиторов. -Лидгейт сделал паузу, но Булстрод лишь кивнул, не спуская с негопристального взгляда, и он продолжил, так резко бросая слова, будто кусалстрелку горького лука: - У меня возникли денежные затруднения, с которымия не сумею справиться, если только кто-нибудь, кто верит в меня и в моебудущее, не одолжит мне денег, не требуя иных обеспечении. Я приехал вМидлмарч с весьма скудными средствами. У меня нет надежд на наследство.После женитьбы мои расходы оказались гораздо более значительными, чем япредполагал вначале. В настоящий момент для того, чтобы расплатиться сдолгами, мне нужна тысяча фунтов. Иными словами, такая сумма избавила быменя от опасений, что мое имущество будет распродано с молотка какобеспечение самого крупного моего долга; она помогла бы мне уплатить идругие долги, а остаток мы смогли бы растянуть на некоторое время,пользуясь нашим скромным доходом. Как я выяснил, о том, чтобы мой тестьпредложил мне в долг такую сумму, не может быть речи. Вот почему япосвящаю в свои обстоятельства единственного, кроме мистера Винси,человека, который, по-моему, до некоторой степени заинтересован в том,чтобы я не разорился. Лидгейту противно было слушать самого себя. Тем не менее он высказалсяи сделал это недвусмысленно. Мистер Булстрод ответил, не торопясь, но ибез колебаний. - Я опечален, хотя, признаюсь, не удивлен вашими словами, мистерЛидгейт. Меня с самого начала весьма удручил ваш альянс с семьей моегосвойственника, которая всегда отличалась расточительными наклонностями икоторой я неоднократно оказывал помощь, благодаря чему ей удалосьсохранить положение в обществе. Мой вам совет, мистер Лидгейт, впредь несвязывать себя обязательствами и, прекратив опасную игру, просто объявитьсебя банкротом. - Не так-то это приятно, - поднимаясь, желчно сказал Лидгейт, - и ктому же вряд ли благотворно повлияет на мою будущность. - Да, это испытание, - согласился мистер Булстрод. - Но испытания сутьнаш земной удел и способствуют исправлению наших пороков. Я искреннерекомендую вам обдумать мой совет. - Благодарю, - ответил Лидгейт, не вполне ясно сознавая, что говорит. -Я отнял у вас слишком много времени. Всего хорошего.

68

Добру какое выбрать одеянье, Коль взял его покров Порок нагой? Коль Зло, Притворство, Темные Деянья Во имя цели трудятся благой? Событий совокупностью могучей И сводной картою всех дел людских Доказано, что как ни правит Случай, Но путь прямой надежней остальных. Ученый Опыт с твердостью ступает, Очами мудрости вселенской зря, Но спотыкается, куда идти не знает Обман, бредущий без поводыря. Дэниел, "Музофил"

Новые планы, о которых Булстрод обмолвился в разговоре с Лидгейтом,возникли у него после того, как он прошел через тяжкие мытарства,начавшиеся в день распродажи имущества мистера Ларчера, когда Рафлсопознал Уилла Ладислава, а банкир предпринял тщетную попытку исправитьсодеянное им зло, в надежде отвратить от себя карающую длань божественногопровидения. Он убежден был, что Рафлс, если жив, не замедлит возвратиться вМидлмарч, и не ошибся. В канун рождества Рафлс вновь появился в"Шиповнике". Булстрод, оказавшийся в то время дома, перехватил его ипомешал познакомиться с остальными членами семьи, тем не менеесопутствующие визиту обстоятельства представили в сомнительном светехозяина и встревожили его жену. Рафлс вел себя еще более необузданно, чемпри первом посещении: вследствие неумеренных возлияний он неизменнопребывал в состоянии возбуждения и ни малейшего внимания не обращал напопытки его образумить. Он выразил желание пожить в поместье, и Булстрод,поразмыслив, пришел к выводу, что это меньшее из двух зол, ибо было быгораздо хуже, если бы Рафлс появился в городе. Он продержал его весь вечерв своем кабинете, затем проводил в спальню, а незваный гость резвился,наблюдая, сколько хлопот доставляет он своим визитом надменному иреспектабельному богачу, и игриво выражал свое удовольствие по поводутого, что его приятель Булстрод наконец-то получил возможностьрасквитаться за услугу, некогда ему оказанную. За шумным каскадом шутокскрывался тонкий расчет - Рафлс хладнокровно ожидал, когда банкир,стремясь избавиться от своего мучителя, выбросит ему изрядный куш. Но онперегнул палку. Булстрод и впрямь испытывал муки, подобные которым даже не могутвообразить себе столь низменные натуры, как Рафлс. Жене он объяснил, чтоэто жалкое создание, жертва собственных пороков, нуждается в его заботах иопеке; не прибегая к прямой лжи, он дал понять, что заботиться онесчастном его понуждают родственные узы, но что Рафлса следуетостерегаться, ибо он не вполне вменяем. Бедняга переночует в доме, анаутро Булстрод сам отвезет его куда следует. По его расчетам, миссисБулстрод, выслушав эти намеки, несомненно предупредит дочерей и слуг поповоду опасного гостя и никто не удивится запрещению входить в его комнатудаже с едой и питьем. Но его терзали страхи, не услышит ли ктогромогласные разглагольствования Рафлса, без обиняков упоминавшего опрошлом... не вздумает ли миссис Булстрод подслушивать у дверей? Разве онсможет ей помешать - ведь, внезапно открыв дверь, чтобы застать жену наместе преступления, он себя выдаст. Миссис Булстрод, женщина честная ипрямая, едва ли захотела бы прибегнуть к столь низкой уловке, чтобы узнатьсекреты мужа, но перепуганному банкиру все представлялось возможным. Устрашая его таким образом, Рафлс перестарался и добился результата,совершенно не входившего в его планы. Булстрод, видя, что не справится сним добром, решился на крайние меры. Проводив Рафлса в спальню, банкирвелел заложить карету к половине восьмого утра. В шесть он был уже одет ис чувством помолился, горячо заверяя всевышнего, что, если ему иногдаслучалось кривить душой и говорить неправду, он делал это лишь воизбежание худшего зла. К умышленной лжи он относился с отвращением,неожиданным для человека, повинного в таком множестве менее явныхпроступков. Впрочем, почти все эти проступки были подобны слабыммускульным движениям, которые мы совершаем непроизвольно, однако имея ввиду определенную цель. Но нам кажется, будто всеведущий знает лишь о технаших целях, которые мы сами отчетливо представляем себе. Держа в руке свечу, Булстрод подошел к постели Рафлса, беспокойномечущегося во сне. Он стоял молча, надеясь, что свет медленно и постепенноразбудит гостя и тот проснется без шума. Рафлс действительно сталвздрагивать, тяжело дышать и вскоре с приглушенным стоном сел на постели,ошеломленно и испуганно озираясь. Убедившись, что он не собирается шуметь,Булстрод поставил подсвечник и подождал, пока Рафлс придет в себя. Минуло четверть часа, прежде чем Булстрод произнес с холоднойвластностью, которой до сих пор не обнаруживал: - Як вам зашел так рано, мистер Рафлс, поскольку приказал подать вполовине восьмого карету и собираюсь проводить вас до Айлсли, где выможете сесть в поезд либо подождать дилижанса. Рафлс хотел что-то сказать, но Булстрод резко его перебил: - Помолчите, сэр, и слушайте меня. Я снабжу вас сейчас деньгами и времяот времени буду выплачивать вам небольшие суммы, если вы обратитесь ко мнес письменной просьбой; если же вы вздумаете снова появиться здесь, если вывернетесь в Мидлмарч, если вы будете порочить мою репутацию, пеняйте насебя - я вам не стану помогать. Можете хулить меня сколько угодно, вамникто за это не заплатит. Вред, который вы можете мне причинить своейболтовней, невелик, и если вы еще раз сюда явитесь, я не испугаюсь.Встаньте, сэр, и выполняйте все, что я велел, да не шумите, иначе я пошлюза полицейским и попрошу его выдворить вас из моего дома, а тамрассказывайте ваши сказки хоть во всех городских кабаках, но я не дам ишести пенсов, чтобы оплатить ваши расходы в этих заведениях. Булстрод редко говорил с такой горячностью; большую часть ночи онобдумывал эту речь и, хотя не надеялся, что она навсегда избавит его отвизитов Рафлса, счел этот ход наилучшим из всех возможных. На сей раз емуи впрямь удалось обескуражить своего мучителя: пьянчужка спасовал передхолодной властностью Булстрода и был втихомолку увезен в карете еще дозавтрака. Слуги приняли его за бедного родственника и ничуть не удивились,что их суровый и гордый хозяин поспешил от него избавиться. Невеселоеначало рождественского дня, впрочем, к концу путешествия Рафлс повеселел,чему немало способствовала полученная от банкира сотня фунтов. ЩедростьБулстрода была вызвана целым рядом побуждении, но не в каждом из них онстарался разобраться. Так, наблюдая беспокойный сон Рафлса, он внезапноподумал, что здоровье последнего порядком пошатнулось за то время, пока онпрокучивал предыдущие двести фунтов. Резким и суровым тоном он еще раз повторил, что не позволит впредь себядурачить, и постарался внушить Рафлсу, что путь открытой борьбы страшитего не больше, чем постоянная выплата отступного. И все-таки, избавившисьот негодяя и вернувшись под свой мирный кров, Булстрод почувствовал, чтодобился только отсрочки. Так кошмарные видения страшного сна и послепробуждения не утрачивают реальности - вокруг все мило и привычно, но кудани глянь - мерещатся липкие следы какой-то мерзкой гадины. Мы часто не предполагаем, в какой огромной мере наш душевный покойзависит от уверенности, будто нам известно мнение окружающих о нашейособе, и осознаем эту зависимость только тогда, когда репутация нашаоказывается под угрозой. Булстрод, видя, как старательно его жена избегает малейших упоминаний оРафлсе, с особенной ясностью понял, что его визит ее обеспокоил. В кругусемьи банкир давно привык вдыхать фимиам почтительности и подобострастия;при мысли, что за ним наблюдают исподтишка, заподозрив в сокрытиипостыдной тайны, он даже поучения произносил нетвердым голосом. Для такихмнительных людей, как Булстрод, предвидеть зачастую тяжелей, чем убедитьсянаверное; и воображение рисовало ему мучительное зрелище неминуемогопозора. Да, неминуемого: ведь если Рафлс не испугался угроз и вновьпожалует - а на иной исход надежды мало, - позора не избегнуть. И напрасноБулстрод повторял себе, что это было бы испытанием, предупреждением, каройсвыше; воображаемые муки ужасали его - по его мнению, для славы господнейбыло бы гораздо лучше, если бы он избежал бесчестья. И вот, движимыйстрахом, он наконец решился покинуть Мидлмарч. Если его соседям предстоитузнать неприглядную истину, пусть сам он в это время находится вдали отних; а на новом, необжитом месте он станет менее уязвим, и если мучительвздумает преследовать его и там, он уже не будет так страшен. Булстродзнал, как тяжело его жене покинуть родные края, и при иных обстоятельствахпредпочел бы остаться там, где и сам пустил корни. Приготовления к отъездувелись со всевозможными оговорками, чтобы сохранить возможностьвозвратиться после краткой отлучки, если милостивое вмешательствопровидения развеет его страхи. Ссылаясь на пошатнувшееся здоровье, онготовился передать в другие руки управление банком и контроль над прочимикоммерческими предприятиями, оставив за собою право возобновить вдальнейшем прерванную деятельность. Все это требовало дополнительныхрасходов и еще больше уменьшало доходы, и без того сократившиеся из-заобщего упадка торговли; расходы на содержание больницы представлялисьнаиболее обременительной из трат, от которой весьма желательно былоизбавиться. Такова была подоплека, определившая его позицию в разговоре сЛидгейтом. Впрочем, к этому времени Булстрод успел сделать лишьпредварительные распоряжения, которые при желании мог легко отменить. Онупорно не предпринимал решительных шагов, как ни терзали его страхи, -подобно пассажиру тонущего корабля или человеку, оказавшемуся в карете,когда внезапно понесли лошади, он упорно верил, что его спасет от гибеликакое-нибудь чудо и он поступит опрометчиво, снявшись с насиженного местана склоне лет, тем более что не сумеет внятно объяснить жене, каковапричина их бессрочной ссылки. На время отсутствия Булстроду требовалось подыскать управляющего дляСтоун-Корта; об этом деле, так же как о всех других, связанных суправлением домами и земельными владениями в Мидлмарче и окрестностях, онсовещался с Кэлебом Гартом. Весьма желательно было найти управляющего,который ставил бы интересы своего нанимателя выше собственных. Так какБулстроду хотелось оставить за собой Стоун-Корт, чтобы всегда иметьвозможность вновь посетить свое излюбленное место отдыха, Кэлебпосоветовал не поручать управления никому, а сдавать ферму со всемимуществом, инвентарем и утварью в аренду, ежегодно получаясоответственную часть дохода. - Могу ли я попросить вас, мистер Гарт, подыскать для меня арендаторана этих условиях? - спросил Булстрод. - И не будет ли вам угодно назватьсумму ежегодного вознаграждения за ведение всех дел, которые мы с вамитолько что совместно обсудили? - Я подумаю, - ответил Кэлеб, как всегда немногословно. - Прикину, чтои как. Если бы у него не промелькнула мысль о Фреде Винси, мистера Гарта,возможно, не обрадовало бы новое прибавление к его обязанностям, которыемиссис Гарт и так считала чрезмерными для своего уже немолодого мужа. Нопосле разговора с Булстродом о сдаче в аренду Стоун-Корта у Кэлебавозникла соблазнительная идея. Не согласится ли Булстрод передать фермуФреду Винси при условии, что Кэлеб Гарт возьмет на себя ответственность заее управление? Фред прошел бы здесь отличную выучку и, получая за своитруды скромное вознаграждение, успевал бы помогать Гарту в других делах, итам приобретая знания. Все эти соображения он изложил миссис Гарт с такимвосторгом, что жена, как всегда опасаясь, не слишком ли много дел он насебя взвалил, не решилась омрачить сомнениями его радость. - Мальчик был бы просто счастлив, - сказал он, - если бы мне удалосьустроить его на это место. Ты только представь себе, Сьюзен! Он стольколет рассчитывал получить ферму в наследство от старика Фезерстоуна. И ведьредкостная будет удача, если в конце концов именно там он станетхозяйничать, пусть даже как арендатор. Может статься, он мало-помалусумеет выкупить ее у Булстрода. Тот, по-моему, еще и сам не решил, уезжаетон навсегда или временно. Нет, право же, мысль замечательная. Тогда детивскоре смогли бы пожениться, Сьюзен. - Ты, надеюсь, не собираешься посвящать в свои надежды Фреда до того,как Булстрод даст согласие, - несколько обеспокоенно спросила миссис Гарт.- Что до свадьбы, Кэлеб, то не нам, старикам, торопить события. - Ну, не знаю, - склонив голову набок, ответил Кэлеб. - Женится -утихомирится. Фред станет другим человеком, и мне уже не нужно будет неспускать с него глаз. Но, конечно, пока не выяснится дело, я ему ничего нескажу. Я еще раз потолкую с Булстродом. Он не стал медлить с переговорами. Булстрода весьма мало тревожиласудьба его племянника Фреда Винси, зато он испытывал сильнейшее желаниезаручиться посредничеством мистера Гарта в многочисленных делах, которые,по его мнению, непременно пришли бы в упадок, поручи он наблюдение за нимименее добросовестному человеку. Руководствуясь этими соображениями, он нестал возражать против идеи мистера Гарта. Была еще одна причина,принудившая его с охотой оказать услугу одному из членов семьи Винси.Причина эта заключалась в том, что миссис Булстрод, прослышав о долгахЛидгейтов, принялась озабоченно расспрашивать мужа, не сможет ли онсделать что-нибудь для бедной Розамонды, и весьма встревожилась, узнав,что дела Лидгейта едва ли возможно поправить и самое разумное -"предоставить им идти, как идут". Миссис Булстрод впервые в жизнипозволила себе сказать: - Мне кажется, ты не очень хорошо относишься к моим родственникам,Никлас. Я уверена, что ни один из них ничем себя не опорочил. Они,возможно, слишком суетны, но никто не может сказать, что они людинепочтенные. - Милая Гарриет, - сказал мистер Булстрод, слегка съеживаясь подвзглядом жены, в глазах у которой уже появились слезы. - Я передал немалоденег в руки твоего брата. Неужели после этого я должен обеспечивать еговзрослых детей? Миссис Булстрод, сочтя возражение справедливым, прекратила упреки иограничилась тем, что оплакивала бедняжку Розамонду, чье сумасбродноевоспитание, как и следовало ожидать, принесло дурные плоды. Но мистер Булстрод, вспоминая этот разговор, чувствовал, что, когда емупридется сообщить жене о необходимости покинуть Мидлмарч, его задачанесколько облегчится, если он сможет заодно ее порадовать, рассказав, какпозаботился о судьбе ее племянника Фреда. Пока он попросту упомянул, чтособирается нанять дом на южном побережье и на несколько месяцевперебраться туда. Таким образом исполнилось желание мистера Гарта: ему было обещано, что,если Булстрод на неопределенное время уедет из Мидлмарча, Фред Винсистанет арендатором Стоун-Корта на предложенных условиях. Этот "счастливый поворот событий" приводил Кэлеба в ликование, и тольколасковые, но твердые наставления жены помешали ему рассказать все Мэри,чтобы "успокоить девочку". Впрочем, обуздав свое нетерпение, онстарательно скрывал от Фреда поездки в Стоун-Корт, совершаемые с целью какследует ознакомиться с положением дел на ферме и произвестипредварительную оценку ее стоимости. Отправляясь в эти поездки, Кэлеб опережал события, ко он испытывалнеизъяснимое удовольствие, готовя для Фреда и Мэри приятный сюрприз,словно подарок ко дню рождения детишкам. - Ну, а если все это окажется воздушным замком? - спросила миссис Гарт. - Ничего страшного, - ответил Кэлеб. - Обрушившись, мой замок никого нераздавит.

69

Если ты услышал слово, пусть умрет оно с тобой. Екклезиастикус (*170)

Мистер Булстрод все еще не ушел из банка и сидел в том же кабинете, гдепринял Лидгейта, когда часа в три дня вошел клерк и сказал, что лошадьподана, а также что пришел мистер Гарт и просит разрешения с нимпобеседовать. - Ну разумеется, - ответил Булстрод. Кэлеб вошел. - Садитесь, мистерГарт, прошу вас, - продолжал банкир со всей возможной учтивостью. - Рад,что вы успели меня застать. Я знаю, как вы дорожите временем. - Э, - негромко отозвался Кэлеб, медленно склоняя набок голову, уселсяи поставил на пол шляпу. Он потупился, опершись о колени локтями и свесиввниз тяжелые кисти рук с длинными пальцами, каждый из которых слегкапошевелился, словно откликаясь на мысль, наложившую свой отпечаток назадумчивый высокий лоб. Мистер Булстрод, как и все, кто знал Кэлеба, привык к его манере долгомолчать, прежде чем приступить к серьезному, на его взгляд, разговору, иожидал, что тот снова станет уговаривать его купить несколько домов наБлайндмэнс-Корт, с тем чтобы тут же их снести, ибо приток воздуха и светасторицей возместит расходы. Такого рода предложениями Кэлеб порою вызывалдосаду своих работодателей, но с Булстродом они ладили, поскольку тот, какправило, охотно соглашался на его проекты. Вопреки ожиданиям БулстродаКэлеб негромко сказал: - Як вам прямо из Стоун-Корта, мистер Булстрод. - Надеюсь, там все в порядке, - сказал банкир. - Я вчера побывал вСтоун-Корте. Приплод ягнят, как сообщил мне Эйбл, в этом году отличный. - В том-то и дело, что не все, - ответил Кэлеб, серьезно взглянув нанего. - Там человек, по-моему, очень больной. Ему нужен врач. Я приехалсказать вам об этом. Его зовут Рафлс. Он заметил, как Булстрод содрогнулся от его слов. Банкир предполагал,что уже никакие новые известия не смогут захватить его врасплох, ибо он итак готов к самому худшему; он ошибся. - Бедняга! - сочувственно произнес он, однако губы его слегкавздрагивали. - Вам известно, как он туда попал? - Я сам привез его, - невозмутимо сказал Кэлеб, - усадил в двуколку ипривез. Он вылез из дилижанса возле заставы, где взимают дорожный сбор,пошел пешком, и я догнал его почти сразу же за поворотом. Он припомнил,что как-то видел меня с вами в Стоун-Корте, и попросил его подвезти. Оннездоров, я это сразу понял и решил, что его не следует оставлять подоткрытым небом. По-моему, вам нужно не мешкая послать к нему врача. -Закончив, Кэлеб поднял с пола шляпу и неторопливо встал. - Разумеется, - ответил Булстрод, лихорадочно соображая как быть. -Возможно, вы сделаете мне одолжение, мистер Гарт, заглянете к мистеруЛидгейту по дороге... хотя стойте! В это время он, наверное, в больнице. Ясию же минуту пошлю к нему верхового с запиской, а затем и сам поеду вСтоун-Корт. Булстрод торопливо написал записку и вышел отдать распоряжения слуге.Когда он возвратился в комнату, Кэлеб все так же стоял, опираясь однойрукой на спинку стула, а в другой держа шляпу. Все мысли Булстродавытесняла одна: "Рафлс, может быть, говорил с Гартом только о своейболезни. Гарт, возможно, удивился, точно так же как, вероятно, удивился впрошлый раз, что этот пропойца выдает себя за моего приятеля, но навернякаон ничего не знает. К тому же он доброжелательно относится ко мне, я могубыть ему полезен". Он всей душою жаждал подтверждения этой надежды, но, из боязни себявыдать, не решался спросить, что говорил Рафлс и как вел себя вСтоун-Корте. - Я чрезвычайно вам обязан, мистер Гарт, - произнес он как всегдаизысканно учтивым тоном. - Через несколько минут вернется мой слуга, итогда я сам поеду посмотреть, чем можно помочь несчастному. У вас, можетбыть, есть ко мне и другие дела? В таком случае, прошу вас, Садитесь. - Благодарю, - ответил Кэлеб, легким движением руки отклоняяприглашение. - Я хочу сказать вам, мистер Булстрод, что вынужден проситьвас передать в другие руки порученные мне дела. Я очень вам обязан, что выбыли так уступчивы и добры насчет аренды Стоун-Корта и во всех прочихслучаях. Но я должен отказался. "Он знает!" - эта мысль, как кинжал, пронзила сознание Булстрода. - Как это неожиданно, мистер Гарт, - только и сумел он вымолвить. - Верно, - сказал Кэлеб. - Но я не передумаю. Я не могу не отказаться. Он ответил решительно, хотя и очень мягко, но, несмотря на всю мягкостьответа, Булстрод словно сжался, лицо его осунулось и он поспешно отвел всторону взгляд. Кэлеб почувствовал щемящую жалость, но не в его натуребыло вымышленными предлогами смягчать отказ. - Боюсь, вас настроили против меня наветы этого жалкого создания, -сказал Булстрод, стремясь выяснить все что удастся. - Да. Не стану отрицать: свое решение я принял после разговора с ним. - Вы совестливый человек, мистер Гарт, и, надеюсь, помните своюответственность перед богом. Неужели вы сможете нанести мне ущерб, такохотно поверив клевете? - сказал Булстрод, подыскивая доводы, которыемогли бы повлиять на собеседника. - Стоит ли по такому ничтожному поводупорывать наши, смею надеяться, взаимовыгодные деловые отношения? - По собственной воле я никому бы не нанес ущерба, - сказал Кэлеб. -Даже если бы думал, что господь мне простит. Надеюсь, меня нельзя назватьбесчувственным человеком. Но у меня нет никаких сомнений, сэр, что этотРафлс говорит правду. А раз так, я не могу на вас работать, брать у васденьги. Вы уж подыщите себе другого управляющего. - Ну хорошо, мистер Гарт. Однако я, во всяком случае, имею право знать,в чем состоит возведенный на меня поклеп. В чем заключается грязная ложь,жертвой которой я сделался, - сказал Булстрод, к чьей запальчивостипримешивалась теперь робость, внушаемая этим человеком, который такспокойно отказывался от собственных выгод. - В этом нет нужды, - слегка махнув рукой, ответил Кэлеб так же мягко иучастливо, как прежде. - То, что он сказал мне, дальше меня не пойдет,разве только что-нибудь сейчас неведомое мне заставит меня рассказать обэтом. Если вы корысти ради обидели людей, присвоили себе обманом чужое,вы, наверное, раскаиваетесь... и рады были бы воротить прошлое, да невыходит, и на душе у вас, я думаю, тяжко, - Кэлеб замолк на мгновение ипокачал головой, - так зачем же мне делать вашу жизнь еще горше? - Но вы... вы делаете ее горше, - жалобно воскликнул Булстрод. - Жизньмоя стала еще горше, когда вы от меня отвернулись. - Так уж приходится, - еще мягче и участливей ответил Кэлеб и слегкаразвел руками. - Простите. Я вас не осуждаю, я не говорю: он - дурнойчеловек, а я - праведный. Сохрани меня бог. Я ведь не знаю что и как.Бывает, совершив дурной поступок, человек сохраняет чистоту помышлений, датолько жизнь его уже нечиста. Если так случилось с вами, что ж, я оченьвам сочувствую. Но совесть не велит мне впредь на вас работать. Вот и все,мистер Булстрод. Остальное похоронено так глубоко, как только можно. Всеговам доброго. - Минутку, мистер Гарт! - торопливо воскликнул Булстрод. - Могу ли ясчитать, что вы мне дали торжественное обещание никогда и никому неповторять это гнусное - пусть даже с некоторой долей истины, - но в целомзлонамеренное измышление? Кэлеб вспыхнул и негодующе сказал: - Зачем бы я все это говорил, если бы не думал так? Вас я не боюсь. Асплетничать не привык. - Простите, я так взволнован... этот негодяй меня измучил. - Полно, стойте! Не вы ли сами сделали его еще хуже, используя длясвоей выгоды его пороки? - Вы так охотно верите ему и несправедливы ко мне, - сказал Булстрод,доведенный до отчаяния тем, что не может назвать все рассказанное Рафлсомложью; и в то же время довольный, что Кэлеб не поставил его переднеобходимостью отрицать возведенные против него обвинения. - Нет, - ответил Кэлеб и протестующе поднял руку, - я с радостью поверюв лучшее, если меня убедят. Я вовсе не лишаю вас возможности оправдаться.А рассказывать о чужих грехах я считаю преступным, если только это неделается с целью защитить невиновного. Вот каковы мои взгляды, мистерБулстрод, и подтверждать свои обещания клятвой мне нет нужды. Всегодоброго, сэр. Вернувшись к вечеру домой, Кэлеб словно между прочим сказал жене, что унего вышли небольшие разногласия с Булстродом и об аренде Стоун-Кортатеперь речи нет, да и вообще он отказался впредь вести дела банкира. - Он, наверное, слишком совал нос во все? - сказала миссис Гарт,предположив, что мистер Булстрод задел самое уязвимое место Кэлеба, неразрешив ему распоряжаться по собственному усмотрению организацией работ изакупкой строительных материалов. - Э, - ответил Кэлеб, наклонив голову и хмуро махнув рукой. Жест этот, как знала миссис Гарт, обозначал, что продолжать разговор еемуж не намерен. А Булстрод почти сразу же после его ухода сел на лошадь и отправился вСтоун-Корт, чтобы быть там раньше Лидгейта. В его воображении торопливой чередой проносились всевозможныепредположения и картины - отражение его надежд и тревог; так глубокиепотрясения отдаются вполне явственным звоном в ушах. Мучительное унижение,которое он пережил, когда Кэлеб Гарт, узнав о его прошлом, отказался иметьс ним дело, сменялось и уже чуть ли не вытеснилось облегчением при мысли,что слушателем Рафлса оказался не кто иной, как Кэлеб. Казалось,провидение извещало его о своем намерении спасти его от бедствий: делаприняли оборот, при котором он мог не опасаться огласки. Внезапная болезньРафлса, случайная встреча, которая привела его именно в Стоун-Корт, сулилинадежды, в предвкушении которых сердце Булстрода радостно замирало.Сколько полезных дел он сможет совершить, если над ним не будет нависатьугроза бесчестья, если он сможет спокойно вздохнуть. Он мысленно приносилклятву еще больше посвятить себя добрым делам, он надеялся получитьвоздаяние за свои благие намерения, он пытался себя уверить, что такимвоздаянием может быть смерть ближнего. Он знал, что надо говорить: "Дасвершится воля твоя", и часто говорил эти слова. Но он всей душой мечтал,чтобы по воле божьей умер этот ненавистный ему человек. И все-таки, приехав в Стоун-Корт, Булстрод невольно содрогнулся,увидев, как изменился Рафлс. Он побледнел и ослабел, однако главныеперемены были иные, душевного свойства. Вместо наглого мучителя передБулстродом был растерянный, перепуганный человек, который более всегобоялся, не рассердится ли на него банкир за то, что не осталось денег...правда, он не виноват... его ограбили, половину той суммы отняли насильно.Он вернулся просто потому, что болен, а его кто-то преследует, кто-тогонится за ним, но он никому ничего не сказал, он не проронил ни словечка.Булстрод, не понимая значения этих симптомов, стал требовать от негочистосердечных признаний и обвинять во лжи: как смеет Рафлс утверждать,будто никому не сказал ни словечка, если он только что все рассказалчеловеку, который привез его в своей двуколке в Стоун-Корт? Рафлсклятвенно заверял, что ни в чем таком не повинен. Он действительно ничегоне помнил, ибо время от времени разум его помрачался, и признание, котороеон под влиянием каких-то призрачных соображений сделал в разговоре сКэлебом, тотчас улетучилось из его памяти. У Булстрода екнуло сердце, когда он убедился, что несчастный невменяеми нет ни малейшей возможности выяснить самое главное, а именно: непосвятил ли он в тайну еще кого-нибудь, кроме Кэлеба Гарта? Экономка ссамым простодушным видом сообщила Булстроду, что после отъезда мистераГарта гость попросил у нее пива и, как видно очень скверно чувствуя себя,не сказал за весь день ни единого слова. В Стоун-Корте, судя по всему, онне проболтался. Подобно прислуге "Шиповника", миссис Эйбл предположила,что незнакомец принадлежит к разряду "родственничков", являющих собойпроклятье богачей; сперва она причислила его к родне мистера Ригга,которая, вполне естественно, должна была слететься роем на оставшееся безхозяйского глаза имущество. Как он мог одновременно являться родственникомБулстрода, было менее ясно, но миссис Эйбл с мужем порешили, что "всякоеслучается", - суждение, предоставившее столь обильную пищу уму, что миссисЭйбл лишь покачала головой и воздержалась от иных догадок. Не прошло и часа, как приехал Лидгейт. Булстрод встретил его у порогабольшой гостиной, где находился больной, и сказал: - Я пригласил вас, мистер Лидгейт, к несчастному, который много леттому назад был моим служащим. Затем он уехал в Америку, где боюсь, велпраздный и распутный образ жизни. Я считаю своим долгом помочь этомуобездоленному. Он был как-то связан с Риггом, прежним владельцем фермы,чем объясняется его присутствие здесь. Полагаю, он серьезно болен: егорассудок явно поврежден. Я намерен помочь ему чем только можно. Лидгейт, в памяти которого был слишком свеж последний разговор сбанкиром, не испытывал желания вступать с ним без нужды в беседу и в ответлишь кивнул головой, но, перед тем как войти в комнату, он машинальнообернулся и спросил: "Как его фамилия?", ибо врач справляется о фамилияхстоль же неизменно, как политикан, вербующий избирателей. - Рафлс, Джон Рафлс, - ответил Булстрод, надеясь, что, как бы ниобернулись дела Рафлса в дальнейшем, Лидгейт не узнает о нем большеничего. Внимательно осмотрев больного, Лидгейт распорядился уложить его впостель и по возможности не тревожить, после чего вышел вместе сБулстродом в другую комнату. - Боюсь, его болезнь серьезна, - первым начал разговор банкир. - И да, и нет, - неуверенно ответил Лидгейт. - Застарелые осложнениямогут привести к самым неожиданным последствиям; но во всяком случае, унего крепкое телосложение. Я не думаю, что этот приступ окажется роковым,хотя организм больного, разумеется, ослаблен. За ним требуетсявнимательный уход. - Я сам останусь здесь, - сказал Булстрод. - Миссис Эйбл и ее мужнесведущи в таких делах. Если вы окажете мне любезность передать запискумиссис Булстрод, я вполне могу здесь переночевать. - В этом едва ли есть необходимость, - сказал Лидгейт. - Больной ведетсебя вполне смирно, он даже робок на вид. Позже он, возможно, начнетбуйствовать. Но в доме есть мужчина... ведь так? - Я уже несколько раз оставался здесь на ночь, чтобы побыть вуединении, - равнодушно сказал Булстрод. - Могу остаться и сейчас. Еслипотребуется, миссис Эйбл и ее муж сменят меня и мне помогут. - Прекрасно. Стало быть, я могу дать предписания не миссис Эйбл, а вам,- сказал Лидгейт, не удивляясь тому, что Булстрод ведет себя несколькостранно. - Значит, вы полагаете, есть надежда на выздоровление? - спросилБулстрод, когда Лидгейт дал все указания. - Да, если не возникнут новые осложнения, признаков которых я пока необнаружил, - ответил Лидгейт. - Ему может стать хуже, но если все моиуказания будут соблюдаться, я полагаю, он поправится уже через несколькодней. Только не делайте никаких послаблений. Помните, ему ни в коем случаенельзя употреблять крепких напитков. Таких больных, как этот человек, чащеубивает не болезнь, а неверное лечение. Могут возникнуть новые симптомы.Завтра утром я вновь его навещу. Взяв записку для миссис Булстрод, Лидгейт отправился в путь и, преждечем прийти к определенным выводам о состоянии больного, оживил в памятинаучный спор о лечении при отравлении алкоголем, разгоревшийся с новойсилой после того, как доктор Уэр опубликовал результаты своихмногочисленных наблюдений, сделанных в Америке (*171). Лидгейтзаинтересовался этим вопросом еще в бытность за границей, он былубежденным противником распространенной врачебной практики, при которойбольным разрешали употреблять алкоголь и прописывали большие дозы опия;сообразуясь с этим убеждением, Лидгейт успешно претворял свою методу вжизнь. "Человек этот болен, - думал он, - но сил у него еще много. Вероятно,он один из тех, кого опекает Булстрод. Любопытно, как тесно переплелись вего характере доброта и жестокость. По отношению к некоторым онудивительно неотзывчив и в то же время не жалеет хлопот и тратит уймуденег на благотворительные цели. Наверное, он каким-то таинственнымспособом определяет, о ком печется провидение. Обо мне оно, как видно, непечется". Струйка горечи, пробившаяся из обильного источника, разлилась в потокеего мыслей и все ширилась, когда он приближался к Лоуик-Гейт. Он еще небыл дома после утреннего разговора с Булстродом, так как записку банкираему вручили в больнице; впервые Лидгейт возвращался домой лишенный надеждына спасительное средство, которое поможет ему раздобыть достаточно денег,чтобы удержать и сохранить все то, что делало его жизнь выносимой, все то,что позволяло молодым супругам не остаться наедине со своей бедой, когдауже нельзя будет не видеть, как мало они способны послужить друг другуопорой. Лидгейту легче было бы примириться с отсутствием ее любви, чемубедиться, что его любовь не искупает в глазах Розамонды иные потери.Гордость его мучительно страдала от перенесенных и предстоящих унижений,но еще мучительнее было предугадывать, что Розамонда в нем увидит главнуюпричину своего несчастья и краха всех надежд. Уловки нищеты всегдаказались ему жалкими, он не помышлял, что мог бы сам прибегнуть к ним, носейчас он начал представлять себе, как любящая и связанная общимипомыслами супружеская пара может весело смеяться над своей подержанноймебелью и расчетами по поводу покупки масла и яиц. Впрочем, поэтичностьэтих сценок казалась столь же недоступной, как беззаботность золотоговека; бедняжка Розамонда была неспособна понять прелести рая в шалаше.Погруженный в печальные мысли, он спешился и вошел в дом, не ожидая найтитам ничего приятного, кроме обеда, и приняв решение сегодня же рассказатьРозамонде о том, как потерпела неудачу его просьба к Булстроду. Чем скорееон подготовит ее, тем лучше. Но обед пришлось надолго отложить. Войдя, он обнаружил в доме человека,посланного поверенным Дувра, и, справившись, где миссис Лидгейт, узнал,что она наверху в своей спальне. Лидгейт поднялся к жене. Она лежала накровати, бледная, с безучастным выражением лица. Он сел подле нее и,наклонившись к ней, с мольбой воскликнул: - Бедная моя Розамонда, прости меня! Будем же и в горе любить другдруга. Ничего не отвечая, Розамонда устремила на него печальный, безнадежныйвзгляд; затем голубые глаза ее увлажнились слезами, губы задрожали.Лидгейт не выдержал, он слишком много перенес за этот день. Опустив головуна ее подушку, он заплакал. На следующее утро он позволил ей пойти к отцу - сейчас, казалось, он немог ничего запрещать ей. Розамонда возвратилась через полчаса и сказала,что папа и мама приглашают ее временно пожить у них, пока в доме такоетворится. Денег папа не обещал, он говорит, если он поможет расплатиться сэтим долгом, то появится десяток новых. Дочь может погостить у них, покаЛидгейт не наведет порядка в своем доме. - Ты не возражаешь, Тертий? - Делай как тебе угодно, - сказал он. - Но ничего рокового в ближайшийдень не случится. Тебе вовсе незачем так спешить. - Я подожду до завтра, - сказала Розамонда, - мне еще нужно уложить моивещи. - Я на твоем месте подождал бы чуть подольше... мало ли что можетпроизойти, - с горькой иронией заметил Лидгейт. - Вдруг я сломаю шею, иэто значительно облегчит твою участь. Беда Лидгейта и Розамонды заключалась в том, что его нежное обращение сженой порою нарушалось, вопреки голосу рассудка и побуждению сердца,гневными вспышками, полными иронии или укора. Розамонда их считаласовершенно неоправданными, возмущалась жестокостью мужа, и нежности в ихотношениях становилось все меньше. - Я вижу, ты не хочешь, чтобы я уходила, - с ледяной кротостьюпроизнесла она. - Так почему же не сказать об этом прямо, без грубостей? Япробуду здесь столько, сколько ты прикажешь. Лидгейт ничего ей не ответил и вышел из дому. Он чувствовал себярастерянным, разбитым, а под глазами у него появились темные тени, которыхРозамонда не замечала прежде. Ей неприятно было на него смотреть. Любоеогорчение Тертий ухитряется сделать и вовсе невыносимым.