«Мидлмарч» Джордж Элиот. Главы 50-59

50

"Лоллард пусть скажет поученье нам". "Ну нет, ему я поучать не дам. Клянусь душой отца! Господне слово И слушать непотребно от такого! - Промолвил шкипер. - Дайте волю плуту, Посеет он тотчас раздор и смуту!" Джеффри Чосер, "Кентерберийские рассказы"

Доротея спокойно прожила во Фрешит-Холле неделю, прежде чем началанаконец задавать опасные вопросы. Каждое утро они с Селией сидели впрехорошенькой верхней гостиной, соединенной с маленькой оранжереей;Селия, вся в белом и бледно-лиловом, словно букетик разноцветных фиалок,следила за достопримечательными действиями малютки, которые представлялисьстоль загадочными ее неискушенному уму, что она то и дело прерывалабеседу, взывая к нянюшке с просьбой истолковать их. Доротея в трауресидела рядом и сердила Селию чрезмерно грустным выражением лица; в самомделе: ведь дитя совершенно здорово, и, право же, если еще при жизни мужбыл таким докучливым и нудным, и потом... да, разумеется, сэр Джеймс всерассказал жене, весьма решительно ее предупредив, что об этом ни в коемслучае не следует говорить Доротее, до тех пор пока скрывать уже будетнельзя. Но мистер Брук не ошибся, предсказывая, что Доротея не сможет долгобездействовать, когда ее ждут дела; она знала, в чем состоит сутьзавещания, написанного мужем уже после женитьбы, и, едва освоившись сосвоим положением, принялась обдумывать, что надлежит сделать ей, новойвладелице Лоуик-Мэнора и попечительнице прихода. Однажды утром, когда дядюшка, нанеся свой обычный визит, проявилнеобычную оживленность, вызванную, как он объяснил, тем обстоятельством,что уж теперь-то парламент наверняка будет вот-вот распущен, Доротеясказала: - Дядя, мне, кажется, пора заняться приходскими делами. После того какТакер получил приход, муж ни разу не назвал при мне ни одного священника вкачестве своего предполагаемого преемника. Пожалуй, я возьму поскорееключи, поеду в Лоуик и разберу бумаги мужа. Может быть, среди них найдетсячто-нибудь проливающее свет на его желания. - Не стоит спешить, моя милая, - негромко сказал мистер Брук. - Еслитебе так уж хочется, поедешь попозже. Я ознакомился у вас в Лоуике ссодержанием всяких ящиков и конторок, там нет ничего, кроме, знаешь ли,высоких материй и... завещания. Все это может подождать. Что до Лоуикскогоприхода, у меня есть идея... я сказал бы, недурная Мне очень горячорекомендовали Тайка... однажды мне уже пришлось способствовать егоназначению на должность. Благочестивый человек, на мой взгляд... именното, что тебе требуется, дорогая. - Я предпочла бы познакомиться с ним поближе и составить собственноемнение, если только мистер Кейсобон не выразил на его счет каких-либопожеланий. Может быть, к завещанию есть приписка, какие-нибудь указаниядля меня, - сказала Доротея, которую не покидала мысль, что указания этидолжны быть связаны с работой ее мужа. - Ничего относящегося к приходу, дорогая моя, ничего, - сказал мистерБрук, вставая и протягивая племяннице руку, - и относящегося к егоизысканиям, знаешь ли, тоже. В завещании об этом ничего не говорится. У Доротеи задрожали губы. - Ну, ну, милая, тебе еще рано думать обо всех этих вещах. Попозже,знаешь ли. - Я совершенно здорова, дядя. Мне хочется уйти в работу с головой. - Ну, ну, там видно будет. Мне пора бежать... уйма дел накопилась...кризис... политический, знаешь ли, кризис. Да, и кроме того, Селия ималыш, ты теперь тетка, знаешь ли, а я нечто вроде деда, - беспечновыпалил на прощанье мистер Брук, стремясь поскорее убраться и сказатьЧеттему, что не его (мистера Брука) вина, если Доротея пожелаетознакомиться с бумагами, оставленными мужем. Когда дядюшка вышел из комнаты, Доротея откинулась в кресле и взадумчивости опустила взгляд на скрещенные руки. - Додо, гляди! Посмотри на него! Видела ты что-либо подобное? -звонким, ликующим голосом обратилась к ней Селия. - Что там такое, Киска? - спросила Доротея, рассеянно подняв глаза. - Как что? Его нижняя губка. Смотри, как он ее вытянул, словно рожицухочет состроить. Ну не чудо ли! Какие-то у него свои мыслишки. Жаль, нянявышла. Да посмотри же на него. Крупная слеза покатилась, наконец, по щеке Доротеи, когда она взглянулана ребенка и постаралась улыбнуться. - Не надо убиваться, Додо, поцелуй малыша. Ну, из-за чего ты такгорюешь? Ты сделала все, что в твоих силах, и гораздо больше. Теперь тыможешь совершенно успокоиться. - Пусть сэр Джеймс отвезет меня в Лоуик. Мне нужно поскорее просмотретьтам все бумаги... может быть, для меня оставлено письмо. - Никуда ты не поедешь, пока не позволит мистер Лидгейт. А он тебе покаеще этого не разрешил (ну, вот и няня; возьмите малыша и погуляйте с нимпо галерее). Кроме того, Додо, ты, как всегда, выдумываешь чепуху... яведь вижу, и меня зло разбирает. - Какую чепуху я выдумала, Киска? - кротко спросила Доротея. Сейчас она почти готова была признать умственное превосходство Селии ис тревогой ждала ответа: какую же это она выдумала чепуху? Селияпочувствовала свое преимущество и решила им воспользоваться. Ведь никто незнает Додо так хорошо, как она, никто не знает, как с ней надо обходиться.После рождения ребенка Селия ощутила, что преисполнена здравого смысла иблагоразумия. Кто станет спорить, что там, где есть ребенок, все идет какположено, а заблуждения, как правило, возникают из-за отсутствия этогоосновного регулятора. - Я ясно вижу, что ты думаешь, Додо, - сказала Селия. - Тебе нетерпится узнать, не пора ли взяться за какую-нибудь неприятную работу,только потому, что так было угодно твоему покойному супругу. Словно малонеприятного у тебя было прежде. А он этого и не заслуживает, ты скоро самаузнаешь. Он очень скверно поступил с тобой. Джеймс ужасно на негорассердился. Я, пожалуй, расскажу тебе в чем дело, подготовлю тебя. - Селия, - умоляюще произнесла Доротея, - не мучь меня. Расскажи мневсе немедля. У нее мелькнула мысль, что мистер Кейсобон лишил ее наследства - такуюновость она вполне могла перенести. - Твой муж сделал приписку к завещанию, и там говорится, что поместьене достанется тебе, если ты выйдешь замуж... то есть... - Это совсем не важно, - ничуть не взволновавшись, перебила Доротея. - Если ты выйдешь замуж за мистера Ладислава, а не за кого-то еще, -словно не слыша ее, продолжила Селия. - Разумеется, с одной стороны, это ивпрямь не важно - ведь тебе даже в голову не придет выходить замуж замистера Ладислава; тем более скверно поступил мистер Кейсобон. У Доротеи мучительно покраснели лицо и шея. Но Селия считала, чтосестру необходимо отрезвить дозой горькой истины. Додо пора уж исцелитьсяот всех этих причуд, из-за которых она портит себе здоровье. И онапродолжала спокойным, ровным тоном, словно речь шла о распашонках малютки: - Так сказал Джеймс. Он говорит, что это отвратительно и недостойноджентльмена. А Джеймс в таких делах лучший судья. Мистер Кейсобон как быстарался создать впечатление, что ты можешь когда-нибудь захотеть выйтизамуж за мистера Ладислава... это просто смешно. Джеймс, правда, говорит,что это сделано, чтобы у мистера Ладислава не возникла мысль жениться натебе ради твоих денег, как будто он посмел бы сделать тебе предложение!Миссис Кэдуолледер говорит, что с таким же успехом ты могла бы выйти замужза итальянца, который ходит с белыми мышами! Но мне пора взглянуть намалыша, - добавила Селия точно тем же тоном, набросила легкую шаль ивыскользнула из комнаты. К тому времени Доротею снова бросило из жара в холод, и, обессиленная,она откинулась в кресле. С ней творилось нечто странное - словно в смутнойтревоге она внезапно осознала, что ее жизнь принимает некую новую форму, асама она подвергается метаморфозе, в результате которой память не можетприспособиться к деятельности ее нового организма. Устойчивые преждепредставления сместились - поведение ее мужа, ее почтительная преданностьему, случавшиеся между ними разногласия... и самое главное, ее отношение кУиллу Ладиславу. Мир, в котором она существовала, мучительно преображался;и лишь одно она понимала отчетливо: ей нужно подождать и все обдуматьзаново. Одна из происшедших с ней перемен казалась страшной, как грех:внезапное отвращение к покойному мужу, который скрывал от нее свои мыслии, как видно, извращенно истолковывал все ее поступки и слова. Потом она стрепетом ощутила в себе еще одну перемену, неизъяснимую тоску по УиллуЛадиславу. Никогда прежде не возникала у нее мысль, что при каких-нибудьобстоятельствах он может стать ее возлюбленным; вообразите себе, каквосприняла она сообщение, что кто-то видел его в этом свете, что, можетбыть, он сам не исключал такой возможности... а тем временем перед неймелькали картины, о которых ей не следовало думать, возникали вопросы, накоторые не скоро найдется ответ. Прошло, казалось, много времени - сколько именно, Доротея не знала, -затем она услышала, как Селия говорит: - Ну, довольно, нянюшка; он теперь успокоился и посидит у меня наруках. Сходите поешьте, а пока Гарриет пусть побудет в соседней комнате. - Мне кажется, До до, - продолжала Селия, которая заметила лишь, чтоДоротея сидит, откинувшись на спинку кресла, и слушает с покорным видом, -мистер Кейсобон был очень злой человек. Мне он никогда не нравился иДжеймсу тоже. У него, по-моему, в губах было что-то злое. И, по-моему,даже твой христианский долг вовсе не обязывает тебя мучиться ради мужа,который так с тобой поступил. Надо благодарить провидение, что ты от негоизбавлена. Уж мы-то не стали бы его оплакивать, верно, малыш? -доверительно обратилась Селия к бессознательному регулятору и центрувселенной, обладателю удивительнейших ручонок, на которых даже рослиноготки, а на головке, если снимешь чепчик, столько волос, что просто...ну, просто, неизвестно что... одним словом, Будда на западный образец. В этот критический момент доложили о приходе Лидгейта, который,обменявшись несколькими словами с дамами, сказал: - Боюсь, вы сегодня хуже себя чувствуете, миссис Кейсобон. Васчто-нибудь встревожило? Дайте пощупать ваш пульс. Рука Доротеи была холодна, как мрамор. - Сестра хочет ехать в Лоуик, просматривать бумаги, - сказала Селия. -Ей не нужно этого делать, ведь верно? Лидгейт помолчал. Потом ответил, глядя на Доротею: - Трудно сказать. По-моему, миссис Кейсобон следует делать то, чтобудет более всего способствовать ее душевному покою. А покой этот невсегда достигается запрещением действовать. - Благодарю вас, - с усилием проговорила Доротея. - Не сомневаюсь, чтовы дали правильный совет. Меня ожидает множество дел. Зачем же мне сидетьздесь сложа руки? - Потом, заставив себя вспомнить о вещах, не связанных спредметом, вызвавшим ее волнение, вдруг добавила: - Мне кажется, вы знаетевсех жителей Мидлмарча, мистер Лидгейт. Вам придется ответить мне намножество вопросов. У меня серьезная забота. Я должна кому-то поручить нашприход. Знаете вы мистера Тайка и все... - Но тут силы ее иссякли. Доротеявнезапно умолкла и залилась слезами. Лидгейт дал ей выпить успокоительные капли. - Пусть миссис Кейсобон делает то, что хочет, - сказал он сэру Джеймсу,к которому зашел перед уходом. - Я считаю, что полная свобода действий длянее полезней всех лекарств. Наблюдая Доротею во время кризиса, наступившего после смерти мужа,Лидгейт увидел, что жизнь ее нелегка, и понял - почему. В мучительнойборьбе с собой ей приходилось подавлять свои чувства, а не успела онавыйти на волю, как ее ожидала новая темница. Сэру Джеймсу ничего не оставалось, как последовать совету Лидгейта,когда он выяснил, что Селия уже рассказала Доротее о неприятной для нееприписке к завещанию. Теперь ему нечем было отговариваться, у него не былопричин оттягивать исполнение нужного дела. И когда на следующий деньДоротея попросила сэра Джеймса отвезти ее в Лоуик, он тотчас согласился. - Мне совершенно не хочется сейчас жить в Лоуике, - сказала Доротея. -Я бы там просто не выдержала. У вас с Селией мне гораздо приятней. Издалидаже удобнее обдумать, что нужно сделать в поместье. А потом мне быхотелось пожить немного у дяди в Типтон-Грейндже, вновь походить по темместам, где я гуляла прежде, наведаться в деревню к крестьянам. - По-моему, сейчас для этого не время. Ваш дядя занят политическойкампанией, а вам лучше держаться подальше от подобных, дел, - сказал сэрДжеймс, для которого Типтон-Грейндж сейчас был прежде всего местомобитания Ладислава. Но ни сэр Джеймс, ни Доротея не сказали друг другу нислова о приписке к завещанию, они оба чувствовали, что упомянуть об этомневозможно. Сэр Джеймс даже в разговорах с мужчинами предпочитал незатрагивать щекотливых вопросов, для Доротеи же эта тема была запретной,ибо выставляла напоказ несправедливость мистера Кейсобона. В то же времяей хотелось, чтобы сэр Джеймс узнал о ее споре с мужем по поводу моральныхправ Уилла Ладислава на наследство, - ей казалось, сэр Джеймс поймет тогдатак же ясно, как она, что странное и оскорбительное для нее условие,оговоренное в завещании мужем, вызвано главным образом его решительнымнесогласием признать права Уилла, а не просто личными чувствами, говоритьо которых ей было бы еще труднее. Признаем также: ей хотелось объяснитьвсе это и ради самого Уилла, поскольку ее родственники, кажется, видели внем лишь объект благотворительности мистера Кейсобона. Как можно егосравнивать с итальянцем, ходящим с белыми мышами? Эта фраза миссисКэдуолледер издевательски сверкала перед ней, словно выведенная во тьмебесовским пальцем. В Лоуике Доротея перерыла все бюро и ящики, осмотрела все места, гдемуж хранил бумаги, но не нашла ничего, адресованного ей лично, заисключением "Сводного обозрения", - по-видимому, первого из поручений,которые он для нее готовил. Вверяя свои труды Доротее, мистер Кейсобонбыл, как всегда, медлителен и полон сомнений; передавая свою работу, онточно так же, как выполняя ее, чувствовал себя скованным, словнопередвигался в полутемной вязкой среде; его недоверие к способностиДоротеи распорядиться заготовленным им материалом умерялось только ещебольшим недоверием к иным редакторам. Но достаточно узнав характерДоротеи, он наконец преодолел свою недоверчивость: если Доротея что-нибудьрешила сделать, она это сделает, и мистер Кейсобон с удовольствиемпредставлял себе, как, понуждаемая данным ему словом, она трудится непокладая рук над возведением гробницы, на которой начертано его имя.(Мистер Кейсобон, разумеется, не называл гробницей будущие тома своихсочинений, он называл их "Ключом ко всем мифологиям".) Однако времядвигалось быстрее - он опоздал и успел лишь попросить у жены обещания,опасаясь, как бы она не выскользнула из его холодеющих рук. Но она выскользнула. Связанная данным из жалости обязательством, онамогла бы взвалить на себя труд, который, как подсказывал ей разум, не имелни малейшей цели, кроме соблюдения верности, - а это наивысшая цель.Однако сейчас разум ее не обуздывала почтительная покорность, ее разум былраспален оскорбительным открытием, что покойный муж опорочил их союзскрытностью и недоверием. Сейчас его уже не было с ней, живого,страдающего человека, который возбуждал ее жалость, осталась только памятьо тягостном подчинении мужу, чьи мысли оказались такими низменными и чьенепомерное себялюбие заставило его пренебречь заботой о сохранении доброгоимени, так что, позабыв о гордости, он уронил себя в глазах простыхсмертных. От поместья - этого символа оборвавшихся брачных уз - она срадостью бы отказалась, удовольствовавшись собственным состоянием, если быне связанные с этим наследством обязанности, пренебречь которыми она немогла. Ее тревожило множество вопросов, относящихся к поместью: права лиона, считая, что половина его должна отойти Уиллу Ладиславу; впрочем, этосейчас невозможно, мистер Кейсобон решительно и жестко пресек ее попыткивосстановить справедливость; Доротея негодовала, но не сделала бы и шага,чтобы уклониться от исполнения его воли. Отобрав деловые бумаги, которые она хотела изучить, она вновь заперлабюро и ящики, так и не найдя в них ни единого обращенного к ней слова, ниединого свидетельства, что угнетенный тоской одиночества муж испытывалжелание повиниться или оправдаться перед нею; и она уехала во Фрешит,убедившись, что он в глубоком и незыблемом молчании выразил в последнийраз свою суровую волю и проявил свою неправедную власть. Сейчас она решила обратиться к своим непосредственным обязанностям, иоб одной из них ей тут же принялись напоминать окружающие. Лидгейт неоставил без внимания ее слова о назначении приходского священника и припервой же возможностей вернулся к этой теме, в надежде исправить зло,допущенное им в тот раз, когда он подал решающий голос за недостойногокандидата. - Вместо того чтобы говорить о мистере Тайке, - сказал он, - я расскажувам о другом человеке - о мистере Фербратере, священнике церкви святогоБотольфа. Приход у него очень бедный и почти не может обеспечитьсвященника и его семью. На попечении мистера Фербратера находятся мать,тетка и сестра. Я думаю, из-за них он и не женился. Мне не приходилосьслышать лучших проповедников - его красноречие отличают простота инепринужденность. Он мог бы проповедовать после Латимера (*142) в соборесвятого Павла. Он на любую тему говорит прекрасно: оригинально, ясно,просто. Я считаю его незаурядным человеком, он способен на гораздобольшее, чем то, что сделал. - Почему же он не сделал то, что мог бы? - спросила Доротея, которуютеперь интересовали все не осуществившие своих замыслов люди. - Трудно сказать, - ответил Лидгейт. - Я на собственном опыте убедился,как сложно следовать своему призванию, когда на каждом шагу встречаешьстолько препятствий. Фербратер часто намекал, что занялся не своим делом.Должность священника небольшого прихода слишком незначительна для такойличности, как он, и, полагаю, не представляется ему интересной. Он увлеченестественной историей и всевозможными научными вопросами, и ему нелегкосовместить эти склонности с саном священника. Лишних денег у него нет -едва хватает на самое необходимое, поэтому он пристрастился к картам, а вМидлмарче не найти дома, где не играли бы в вист. Мистер Фербратер играетради денег и выигрывает немало. Из-за этого, конечно, ему приходитсяводить компанию с людьми, стоящими ниже его, и не всегда удается ревностновыполнять свои обязанности, но это мелочи, а если говорить о главном, ясчитаю его одним из самых безупречных людей, каких встречал. В нем нет нидвоедушия, ни злобы - черт характера, часто присущих людям, сохраняющимвнешнюю благопристойность. - Хотелось бы мне знать, испытывает ли он укоры совести из-за своегопристрастия? - сказала Доротея. - Есть ли у него желание избавиться отнего? - Не сомневаюсь, что он охотно от него избавился бы, если бы ненуждался в деньгах: он с удовольствием бы занялся более серьезными вещами. - Дядя говорит, что мистера Тайка называют святым человеком, -задумчиво проговорила Доротея, которой, с одной стороны, хотелось вернутьвремена древнехристианского рвения, а с другой - избавить мистераФербратера от необходимости прибегать к сомнительным источникам дохода. - Не стану уверять вас, что Фербратер святой человек, - сказал Лидгейт.- Он, собственно, и не метит в святые. Он всего лишь священник,заботящийся о том, чтобы жизнь его прихожан стала лучше. Говоря по правде,я считаю, что под святостью в наши дни подразумевают нетерпимость ковсему, в чем священник не играет главной роли. Нечто в этом роде язаметил, наблюдая мистера Тайка в больнице: его гневные наставления преждевсего направлены на то, чтобы никто не смел забывать о мистере Тайке. Ипотом, вообразите - святой в Лоуике! Он, подобно святому Франциску, долженсчитать, что надобно проповедовать птицам. - Вы правы, - сказала Доротея. - Трудно представить себе, какие выводыизвлекают наши фермеры и работники из благочестивых поучений. Я пролисталасобрание проповедей мистера Тайка, в Лоуике такие проповеди не нужны - яимею в виду его рассуждения о напускном благочестии и апокалиптическихпророчествах. Я часто думаю о том, как различны пути, которыми идутпроповедники христианства, и считаю самым верным тот, что распространяетэто благо как можно шире, - то есть деятельность, заключающую в себебольше добра и привлекающую больше последователей. Право же, лучше слишкоммногое прощать, чем порицать слишком многое. Но мне хотелось бы увидетьмистера Фербратера и послушать его проповеди. - Непременно послушайте, - сказал Лидгейт. - Уверен, что они произведутна вас впечатление. Его многие любят, но у него есть и враги: всегданайдутся люди, которые не могут простить одаренному человеку, что он нетаков, как они. А то, что он приохотился добывать деньги игрой, и правдабросает тень на его репутацию. Вы, разумеется, редко видитесь с жителямиМидлмарча, а вот мистер Ладислав, секретарь вашего дядюшки, большойприятель всего семейства Фербратеров и с удовольствием пропоет хвалу этомупастырю. Одна из старушек - тетушка Фербратера, мисс Ноубл, - поразительнотрогательное создание, воплощение самозабвенной доброты, и мистерЛадислав, как галантный кавалер, иногда ее сопровождает. Я их как-товстретил в переулке, вы представляете себе Ладислава: некий Дафнис (*143)в жилете и фраке ведет под руку миниатюрную старую деву... эта пара словновдруг явилась из какой-то романтической комедии. Но самую лучшуюрекомендацию Фербратеру вы получите, увидев и услышав его. К счастью для Доротеи, этот разговор происходил в ее гостиной безпосторонних свидетелей, и она спокойно выслушала все сказанное оЛадиславе, упомянутом доктором по простоте душевной. Как всегдаравнодушный к сплетням, Лидгейт совершенно позабыл предположениеРозамонды, что Уилл, как видно, без ума от миссис Кейсобон. В эту минутуон старался лишь расхвалить семью Фербратеров и, стремясь предваритьобвинения недоброжелателей, умышленно подчеркнул самое скверное, что моглобыть сказано о священнике. После смерти мистера Кейсобона доктор почти невидел Ладислава, и никто не предупредил его, что при миссис Кейсобон неследует упоминать о доверенном секретаре мистера Брука. Когда Доротеяосталась одна, ей все время представлялся Ладислав - такой, каким егоувидел доктор в переулке, и это ей мешало сосредоточиться на делахЛоуикского прихода. Что думает о ней Уилл Ладислав? Узнает ли он о томобстоятельстве, при одной мысли о котором у нее горят щеки, как никогда вжизни не горели? Что он подумает, узнав о нем? Но главное, она так ясносебе представляла, как он улыбается, склонившись к миниатюрной старойдеве. Итальянец с белыми мышами! Наоборот, человек, способный понятьчувства каждого и разделить бремя чужих мыслей, а не навязывать с железнымупорством свои.

51

Воплощена и в Партиях Природа. Здесь правит логика такого рода: Один - во Многих, Многие в Одном. Есть части - вместе целым их зовем. В Природе род из видов состоит, Но высшим может быть и низший вид. Внутри же вид и сам подразделен. Так "за" - не "против", так и Вы - не Он. И тем не менее Вы схожи с Ним, Как тройка с тройкой, как один с одним.

Слухи о завещании мистера Кейсобона еще не дошли до Ладислава: вокругроспуска парламента и предстоящих выборов поднялся такой же шум и гам,какой разводили в старину на ярмарках бродячие актеры, норовя переманить ксебе побольше зрителей, и почти полностью заглушил пересуды о частныхделах. Не за горами были знаменитые "сухие выборы", на которыхпредполагалось в обратной пропорции оценить глубины общественного сознанияуровнем спроса на спиртное. Уилл Ладислав находился в гуще событий, и,хотя его не оставляла мысль об изменившемся положении Доротеи, он ни с кемне собирался обсуждать этот предмет, и когда Лидгейт попробовал рассказатьему о новостях в Лоуикском приходе, довольно раздраженно ответил: - Какое мне до всего этого дело? Я не вижусь с миссис Кейсобон и едвали увижусь, поскольку она живет теперь во Фрешите, где я никогда не бываю.Фрешит - логово тори, и я со своей газетой там не более желанный гость,чем браконьер с ружьем. Уилл стал еще обидчивее после того, как заметил, что мистер Брук,прежде чуть ли не насильно старавшийся затащить его в Типтон-Грейндж,теперь, казалось, норовил устроиться так, чтобы Уилл бывал там как можнореже. Этим хитроумным маневром мистер Брук откликнулся на упреки сэраДжеймса Четтема, и чувствительный к малейшим новшествам такого рода Уиллтут же сделал вывод, что его не допускают в Типтон из-за Доротеи. Сталобыть, ее родные относятся к нему с недоверием? Их опасения совершеннонапрасны; они глубоко ошибаются, если вообразили его себе в роли нищегопроходимца, пытающегося завоевать расположение богатой вдовы. До сих пор Уилл не очень ясно себе представлял, какая пропасть отделяетего от Доротеи, - он понял это в полной мере, лишь подойдя к ее краю иувидев Доротею на той стороне. Задетый за живое, он уже подумывал, неуехать ли ему из здешних мест: ведь любая его попытка сблизиться сДоротеей непременно будет истолкована нелестным для него образом, и,возможно, даже сама Доротея, если ее близкие станут чернить его, отнесетсяк нему с подозрением. "Мы разделены навеки, - решил Уилл. - С тем же успехом я мог остаться вРиме: она не была бы дальше от меня". Но нередко то, что мы принимаем забезысходность, - на деле оказывается жаждой надежды. У Ладислава тут жевыискалось множество причин не уезжать - его гражданская совесть не моглаему позволить уехать в столь критическую минуту, покинув в беде мистераБрука, которого надлежало "натаскать" перед выборами, не говоря уж о том,что Ладиславу предстояло вести прямым и косвенным путем агитациюизбирателей. Он отнюдь не собирался выходить из игры в ее разгаре, когдаисход борьбы мог решить каждый кандидат, даже столь легкомысленный илегковесный, каким бывает только настоящий джентльмен. Как следуетвышколить мистера Брука и внушить ему, что его обязанность состоит в том,чтобы проголосовать за билль о реформе, а не в том, чтобы доказать своюнезависимость и право когда угодно удалиться от дел, было нелегкойзадачей. Предсказание мистера Фербратера насчет "запасного" четвертогокандидата еще не сбылось, поскольку ни "Общество по выдвижению кандидатовв парламент", ни какая-либо другая коалиция, стремящаяся обеспечить партииреформистов большинство, не считала нужным вмешиваться, пока у реформистовв качестве второго кандидата числился мистер Брук, готовый лично взять насебя траты, необходимые для его избрания. Так что борьба пока шла лишьмежду бывшим депутатом тори, Пинкертоном, нынешним депутатом виговБэгстером, прошедшим в парламент на последних выборах, и будущимнезависимым депутатом Бруком, согласившимся связать себя только на сейраз. Мистер Хоули и его партия не пожалеют сил, чтобы добиться избранияПинкертона, и мистер Брук мог рассчитывать на успех, либо если все, ктоможет голосовать и за него и за Бэгстера, отдадут голоса только ему, либоесли все сторонники тори переметнутся к реформистам. Последнее,разумеется, было предпочтительнее. Идея переманить противников в свой лагерь представлялась мистеру Брукунеобычайно заманчивой, а его уверенность, что на людей с неопределеннымивзглядами лучше всего действуют неопределенные обещания, и его склонностьто и дело менять свои взгляды на диаметрально противоположные доставлялиУиллу Ладиславу немало хлопот. - В таких делах нужна тактичность, - говорил мистер Брук. - Людямследует идти навстречу, проявлять терпимость, говорить что-нибудь вроде:"да, конечно, в этом что-то есть" и тому подобное. Я согласен с вами - нашслучай особый - народ выразил свою волю... политические союзы... и такдалее... но, право же, мы порой слишком все обостряем, Ладислав. Кпримеру, наниматели, платящие по десять фунтов (*144), - почему именно подесять? Где-то надо провести черту - согласен, но почему на десяти? Этововсе не такой простой вопрос, как кажется. - Ну конечно, - нетерпеливо ответил Уилл. - Однако если вы будетедобиваться последовательной реформы, жители Мидлмарча сочтут васбунтовщиком и едва ли за вас проголосуют. Если же вам угодно балансироватьмежду вигами и тори, сейчас для этого не время. В конце каждого спора мистер Брук соглашался с Ладиславом, который емупредставлялся подобием Берка с закваской Шелли, но спустя некоторое времяизбранный им путь снова казался ему самым многообещающим и мудрым. Он былв отличном настроении, и его не останавливала даже угроза крупныхрасходов; его умение властвовать умами было испытано пока лишь насобрании, где ему пришлось быть председателем и объявлять ораторов; атакже в беседе с местным избирателем, в результате которой мистер Брукуверился, что он прирожденный тактик и, к сожалению, слишком поздно нашелсвое призвание. Он, правда, не чувствовал себя столь победительно последиалога с мистером Момси, главным представителем сословия лавочников,величайшей общественной силы Мидлмарча, и, разумеется, одним из самыхненадежных избирателей в городе, желающим снабжать чаем и сахаром в равнойстепени как сторонников, так и противников реформы, пребывая с теми и сдругими в состоянии бескорыстной дружбы, и, подобно избирателям минувшихвеков, ощущающим, что обязанность выдвигать депутатов - тяжкое бремя, ибодаже если ты и можешь до определенной поры обнадеживать все партии, торано или поздно возникает прискорбная необходимость огорчить кого-нибудьиз своих постоянных клиентов. Мистер Момси привык получать большие заказыот мистера Брука из Типтона, однако и среди сторонников Пинкертона былонемало таких, чье мнение представлялось ему особенно веским привоспоминании о количестве отвешиваемых им колониальных товаров. МистерМомси, рассудив, что мистер Брук, будучи "не особо мозговитым", не станетгневаться на бакалейщика, который под давлением обстоятельств отдаст голосза его противника, разоткровенничался с этим джентльменом, сидя впримыкающей к лавке гостиной. - Касательно этой реформы, сэр, взгляните на нее в семейном свете, -говорил он, приветливо улыбаясь и позвякивая мелочью в кармане. -Поддержит она миссис Момси и поможет ей вырастить шестерых ребятишек,когда меня не станет? Я вас спрашиваю для проформы, я-то знаю, каковответ. Отлично, сэр. Так вот скажите, что я должен делать как муж и какотец, когда ко мне приходят господа и говорят: "Поступайте как вамвздумается, Момси, но ежели вы подадите голос против нас, я стану покупатьколониальные товары в другой лавке: мне нравится думать, когда я сыплюсахар в грог, что я оказываю пользу родине, поддерживая торговцев честногонаправления". Эти самые слова мне были сказаны, сэр, в том самом кресле, вкотором вы сейчас сидите. Разумеется, не ваша милость говорила мне такое,мистер Брук. - Ну конечно, ну конечно! Что за мелочность! Пока мой дворецкий непожалуется на качество ваших товаров, мистер Момси, - успокоительнопроизнес мистер Брук, - пока он мне не скажет, что вы прислали скверныйсахар, пряности... что-нибудь в этом роде, я не отдам ему распоряженияделать заказы в другой лавке. - Ваш покорный слуга, сэр, и премного вам обязан, - сказал мистерМомси, чувствуя, что политические горизонты несколько прояснились. -Приятно отдать голос за джентльмена, рассуждающего так благородно. - Что ж, знаете ли, мистер Момси, вы не раскаетесь, если примкнете кнашей партии. Мало-помалу реформа коснется всех... от нее никому неуйти... она, знаете ли, вроде азбуки... если не начать с нее, то не будети всего остального. Я ничуть не возражаю против того, что вы смотрите надело в семейном свете, но возьмем общественное благо. Все мы, знаете ли,одна семья, все связаны между собой. Вот, скажем, выборы: а вдруг онипринесут пользу жителям Капштадта? Ведь никто не знает, какое действиемогут произвести выборы, - заключил мистер Брук, чувствуя, что несколькозарапортовался, и тем не менее от души наслаждаясь. Однако мистер Момсивозразил ему весьма решительно: - Прошу прощения, сэр, но этого я не могу себе позволить. Когда я отдаюсвой голос, я должен знать, что делаю, должен знать, какое действие,простите великодушно, это произведет на мою кассу и счетную книгу. О ценахчто говорить, их никогда не угадаешь. Покупаешь скоропортящийся товар посуществующей цене, а цена вдруг падает... я в таких случаях недопытываюсь, отчего да почему, принимаю как должное - не возносись, мол.Но что касается одной семьи, так ведь всегда, надеюсь, есть должник икредитор, и никакой реформе этого не отменить, иначе я подам свой голос зато, чтобы все оставалось как прежде. Не много сыщется людей, которым такмало, как мне, нужны перемены, то есть мне лично - для меня и для моейсемьи. Я не из тех, которым нечего терять, я семьянин и уважаемыйприхожанин, и опять же этакий покупатель, как ваша милость, вы ведьизволили мне обещать, что, за кого бы я ни отдал свой голос, вы от меня неоткажетесь, лишь бы товар был хорош. После этого обмена мнениями мистер Момси поднялся наверх и похвасталжене, что мистеру Бруку из Типтона с ним не сладить и что он теперь непрочь принять участие в голосовании. Мистер Брук после этой беседы не стал хвастать перед Ладиславом своимитактическими дарованиями, а тот рад был уверить себя, что его участие вобработке избирателей ограничивается чисто теоретической деятельностью ион не спускается ниже таких высот, как подготовка фактов для предстоящейдискуссии. Разумеется, у мистера Брука имелись агенты, отлично понимавшие,что представляет собой мидлмарчский избиратель и какие средства надопустить в ход, дабы использовать его невежество на благо реформы, -средства, удивительно похожие на те, которые пускали в ход противникиреформы. Уилл не обращал на все это внимания. В нашей жизни ничего нельзясделать, не только выдвигать кандидатов в парламент, но даже вкушать пищуи одеваться, если слишком уж раздумывать о том, каким образом тыосуществляешь эти процессы. Чтобы делать грязные дела, существуют люди сгрязными руками. Уилл уверил себя, что его роль в выдвижении мистера Брукабезупречна. Зато весьма сомнительным представлялся ему успех на поприще, избранномим для осуществления правого дела. Он писал речи и памятные записки дляречей, но ему становилось все яснее, что мистер Брук, оказавшись переднеобходимостью проследить ход какой-либо мысли, непременно сбивался соследа, бросался разыскивать утерянный след, после чего с большим трудомнаходил обратную дорогу. Служить родине, собирая различные документы, -одно, а запоминать содержание этих документов - совсем другое. Нет уж!Заставить мистера Брука вспомнить нужные доводы в нужный момент можнобыло, лишь заталкивая эти доводы ему в голову столь усердно, чтобы ничегодругого она не могла вместить. Но куда их затолкнуть, если голова мистераБрука и без того забита всякой всячиной? Мистер Брук и сам замечал, что,когда он выступает с речами, ему несколько мешают идеи. Впрочем, репетиторской деятельности Ладислава предстояла в ближайшеевремя проверка, ибо накануне дня выдвижения кандидатов мистер Брук долженбыл держать речь перед достопочтенными избирателями Мидлмарча с балкона"Белого оленя", откуда открывался обширный вид на край рыночной площади иперекресток. Стояло чудесное майское утро, и, казалось, многое внушалонадежду: забрезжила перспектива дружественных отношений между комитетомБэгстера и комитетом Брука, причем мистер Булстрод, мистер Стэндиш,либеральный адвокат, и такие фабриканты, как мистер Плимдейл и мистерВинси, придавали этому альянсу прочность, почти достаточную для того,чтобы противостоять мистеру Хоули с союзниками, обосновавшимися в "Зеленомдраконе". Мистер Брук, довольный тем, что ему удалось приглушитьнегодующий рев "Рупора" преобразованиями, произведенными им за последниеполгода у себя в поместье, и уловивший при въезде в город несколькоприветственных кликов, почувствовал, что его сердце забилось бодрее подбледно-желтым жилетом. Но при критических обстоятельствах мы зачастуюобнаруживаем счастливую способность забывать все, что происходило ранеечем минуту назад. - Дела идут недурно, э? - говорил мистер Брук, поглядывая насобиравшуюся толпу. - По крайней мере, на публику я пожаловаться не могу.Право же, это приятно - выступать перед собственными, знаете ли, соседями. Ткачи и кожевники Мидлмарча, в отличие от мистера Момси, не считалимистера Брука своим соседом и испытывали к нему не больше привязанности,чем если бы он только сию минуту был прислан к ним из Лондона в посылке.Впрочем, они довольно благосклонно выслушали ораторов, представлявших имкандидата, хотя один из них - политический деятель из Брассинга, прибывшийсообщить обитателям Мидлмарча, в чем заключается их долг, - произнес речьстоль пространную, что она вызвала опасения, удастся ли кандидатучто-нибудь к ней добавить. Тем временем толпа становилась гуще, и когдадеятель завершал свою речь, мистер Брук, который по-прежнему вертел вруках очки, перебирал лежавшие перед ним бумаги и переговаривался счленами комитета с видом человека, которого не страшит приближающеесяиспытание, вдруг утратил всю свою уверенность. - Я выпью еще рюмку хереса, Ладислав, - с беззаботным видом обратилсяон к Уиллу, который стоял у него за спиной и тут же вручил ему сейбодрящий напиток. Это было ошибкой, ибо вторая рюмка хереса, последовавшаявскоре после первой, оказала сильное воздействие на организм мистераБрука, всегда воздержанного в питье, и вместо того чтобы сосредоточить егосилы, распылила их. Посочувствуем ему: сколько английских джентльменовтяжко страждут, витийствуя по поводу сугубо частных дел! А ведь мистерБрук желал служить отечеству, войдя в парламент, что, впрочем, также моглобы остаться его сугубо частным делом, если бы, вступив однажды на этотпуть, он не обязал себя витийствовать при любых обстоятельствах. Начало речи не тревожило мистера Брука; он не сомневался, что здесь всебудет хорошо, со вступлением он справится шутя, выпалит его гладко, какстихотворную цитату из Попа. Отчалить от берега будет несложно, но егострашило плавание в открытом море. "А вопросы? - напомнил бес, внезапно шевельнувшийся где-то подложечкой. - Кто-нибудь может спросить о программе". - Ладислав, - вслух произнес мистер Брук. - Дайте-ка мне заметки поповоду нашей программы. Когда мистер Брук явился на балконе, гул приветствий прозвучал ничутьне тише, чем вопли, крики, рев и прочие проявления несогласия, оказавшиесястоль умеренными, что мистер Стэндиш (стреляный воробей) шепнул на ухососеду: "Скверный признак, черт побери! Хоули наверняка приготовилкакую-то каверзу". Впрочем, приветствия всегда приятны, и ободренныймистер Брук выглядел образцовым кандидатом, когда, с торчавшими изнагрудного кармана заметками, поигрывал очками правой рукой, а левойопирался на перила. Особенно неотразимы были бледно-желтый жилет, короткоостриженные светлые волосы и непроницаемое выражение лица. Он начал не безбойкости: - Джентльмены... избиратели Мидлмарча! Начало оказалось столь удачным, что небольшая пауза напрашивалась самасобой. - Я невероятно рад, что стою здесь... ни разу в жизни не был я так горди счастлив... так счастлив, знаете ли. Дерзко употребленный мистером Бруком ораторский прием таил в себеопасность: вступление, которое он собирался выпалить играючи, вдругзавязло, ведь даже цитата из Попа может, "ускользая, раствориться", еслинас снедает страх и лишняя рюмочка хереса как дымок окутывает мысли.Ладислав, стоявший за его спиною у окна, подумал: "Сорвалось. Теперь однанадежда: рывок не вышел, так, может быть, выберется хоть ползком". А темвременем мистер Брук, растеряв все прочие путеводные нити, обратился ксобственной особе и ее талантам - предмет и выигрышный, и уместный в речилюбого кандидата. - Я ваш близкий сосед, добрые друзья мои... известен вам как судья... янеизменно занят общественными вопросами... например, возьмем машины иследует ли их ломать... многие из вас работают с машинами, и в последнеевремя я занимался этим предметом. Машины, знаете ли, ломать не стоит:пусть все развивается - ремесла, промышленность, коммерция, обментоварами... и тому подобное... с времен Адама Смита все это должноразвиваться. Взглянем на глобус. "Взгляд наблюдателя, не зная преград,должен охватить все, от Китая до Перу" (*145), - сказал кто-то там,по-моему, Джонсон... "Рассеянный" (*146), знаете ли. Я это в каких-топределах осуществил... правда, до Перу не добрался... но за границу все жеездил... иначе нельзя. Я побывал в Леванте, куда мы посылаем кое-что,производимое в Мидлмарче... ну, и опять же на Балтийском море. НаБалтийском, да. Так, блуждая среди воспоминаний, мистер Брук, быть может, благополучноворотился бы из далеких морей к собственной особе, если бы не дьявольскаявыходка его неприятелей. В один и тот же миг ярдах в десяти от мистераБрука и почти напротив него поднялось над толпой чучело намалеванного натряпке оратора: светло-желтый жилет, очки, непроницаемое выражение лица; итут же воздух огласили повторяемые голосом Панча слова, которые произносилмистер Брук. Все посмотрели на открытые окна в домах, расположенных противбалкона: одни были пусты, в других виднелись смеющиеся лица слушателей.Повторенные даже без злого умысла слова оратора, выступающего с жаром,непременно звучат издевательски; здесь же, без сомнения, наличествовалзлой умысел - невидимый насмешник либо повторял за мистером Бруком каждоеслово, либо норовил выбрать из речи что-нибудь посмешней. То здесь, то тамслышался смех, и когда голос выкрикнул: "На Балтийском, да", все слушателиразразились дружным хохотом, и, если бы членов комитета не удерживалочувство солидарности и преданность великому делу, символом которого волейсудеб стал "Брук из Типтона", они, возможно, засмеялись бы тоже. МистерБулстрод возмущенно спросил, чем занята полиция, но голос за шиворот несхватишь, а попытка изловить чучело кандидата была небезопасной, ибо,возможно, как раз этого и добивался Хоули. Что до оратора, он не мог осознать ничего, кроме того, что мысли отнего куда-то ускользают: у него даже немного шумело в ушах, и,единственный из всех присутствующих, он так и не расслышал вторивший емуголос и не заметил своего изображения. Не много сыщется эмоций,поглощающих нас столь же безраздельно, как волнение по поводу того, что мысобираемся сказать. Мистер Брук слышал смех, но он был готов к тому, чтотори затеют во время его речи суматоху, к тому же его будоражило иотвлекало в этот миг радостное предчувствие: казалось, затерявшееся вначале речи вступление вот-вот готово воротиться и вызволить его избалтийских морей. - Это напоминает мне, - продолжил мистер Брук, с непринужденным видомзасовывая в карман руку, - если бы я, знаете ли, нуждался в прецеденте...но когда ты прав, прецеденты не нужны, впрочем, возьмем Чэтема (*147), немогу утверждать, что я стал бы поддерживать Чэтема или Питта... ПиттаМладшего... он не был человек с идеями, а нам, знаете ли, нужны идеи. - К черту идеи! Нам нужен билль, - выкрикнул в толпе грубый голос. И тотчас же невидимый Панч, до тех пор копировавший мистера Брука,повторил: "К черту идеи! Нам нужен билль". Публика расхохоталась ещегромче, а мистер Брук, прервавший в этот миг свою речь, наконец-торасслышал давно уже вторившее ему эхо. Но поскольку оно передразнивалотого, кто его перебил, и ввиду этого казалось дружественным, он учтивоотозвался: - Вы не так уж неправы, мой добрый друг, мы ведь и встретились длятого, чтобы поговорить откровенно... Свобода мнений, свобода печати,свобода... в этом роде, да? Что касается билля, то вы получите билль. -Тут мистер Брук, замолкнув на мгновение, надел очки и вытащил изнагрудного кармана заметки жестом делового человека, намеренного перейти кподробностям. Панч подхватил: - Вы получите билль, мистер Брук, путем предвыборной обработкиизбирателей, и место за пределами парламента получите, а с вас позвольтеполучить круглую сумму - пять тысяч фунтов семь шиллингов и четыре пенса. Грянул дружный хохот, а мистер Брук, побагровев, уронил очки,растерянно огляделся и увидел наконец чучело, продвинувшееся ближе кбалкону. Затем он увидел, что оно самым плачевным образом замарано яйцами.Мистер Брук, вспылив, ощутил подъем душевных сил и поднял голос. - Шутовские выходки, проказы, издевательства над преданностью истине...все это прекрасно. - Тут тухлое яйцо угодило в плечо мистеру Бруку, аголос повторил: "Все это прекрасно", после чего яйца посыпались градом,нацеленные по большей части в чучело, но иногда, как бы случайно, попадаяи в оригинал. В толпе сновало множество никому не известных людей, свист,вопли, рев, завывание дудок слились в невообразимый шум, еще болееоглушительный из-за криков тех, кто пробовал унять смутьянов. Перекричатьтакой шум было решительно невозможно, и мистер Брук капитулировал.Поражение казалось бы не столь досадным, если бы вся баталия не выгляделакак ребяческая шалость. Грозное нападение, в результате которого репортермог бы сообщить читателям об "опасности, коей подверглись ребравысокоученого джентльмена", или почтительнейше засвидетельствовать, чтонад "перилами мелькнули подметки башмаков этого джентльмена", быть может,оказалось бы менее огорчительным. Мистер Брук, вернувшись в комнату, где собрались члены комитета,небрежно произнес: - Довольно неудачно вышло, знаете ли. Мало-помалу я завладел бывниманием слушателей... но попросту не успел. Я подобрался бы и к биллю, -добавим он, взглянув на Ладислава. - Впрочем, в день выдвижения кандидатавсе наладится. Но члены комитета не были убеждены, что все наладится; наоборот, ониимели вид довольно мрачный, а политический деятель из Брассинга что-тобойко строчил, словно строил уже новые планы. - Это штучки Боуера, - уклончиво заявил мистер Стэндиш. - Уверен в этомстоль же твердо, как если бы его имя было напечатано на афише. Боуер -великий мастер чревовещания и, черт побери, проявил сейчас незаурядноемастерство! Хоули недавно угощал его обедом: у Боуера множество всякихталантов. - Вы, Стэндиш, знаете ли, никогда не говорили мне о нем, не то я тожепригласил бы его обедать, - сказал бедный мистер Брук, то и дело радиблага родины приглашавший к себе кого-нибудь отобедать. - Во всем Мидлмарче не найти такого ничтожества, как Боуер, - негодующесказал Ладислав, - но, кажется, у нас все зависит от ничтожеств. Уилл, порядком разгневанный и на себя и на патрона, ушел домой изаперся, всерьез подумывая распрощаться с "Пионером", а заодно и смистером Бруком. Что его удерживает тут? Если ему суждено уничтожитьнепреодолимую пропасть между собой и Доротеей, то лишь уехав из Мидлмарчаи добившись совсем иного положения, а отнюдь не прозябая в этом городишке,где, как прислужник Брука, он пользуется все большим и большимпрезрением... и по заслугам. Затем он принялся мечтать об успехах, которыхдостигнет... ну, скажем, через пять лет: сейчас, когда общественнаядеятельность становится все популярней и распространяется по всей стране,умение говорить речи и писать статьи на политические темы приобретаетбольшую ценность, и он сможет завоевать высокое положение в свете,уравнявшись с Доротеей. Пять лет... если бы только знать, что для нее он -не то что другие, если бы как-нибудь дать ей понять, что он устраняетсялишь до тех пор, пока не сможет рассказать ей о своей любви, не унижаясебя. О, тогда бы ему ничего не стоило уехать и сделать карьеру,представлявшуюся вполне осуществимой в двадцать пять лет, когда невозникает сомнений, что талант влечет за собой славу, а слава -восхитительнейшее из житейских благ. Он недурно говорит и пишет; какое быпоприще он ни избрал, он преуспеет на нем и, уж разумеется, употребит весьсвой пыл только ради торжества здравого смысла и справедливости. И так лиуж невероятно, что в один прекрасный день он вознесется над простымисмертными, чувствуя себя вполне достойным этого? Без сомнения, ему следуетпокинуть Мидлмарч, отправиться в столицу и, изучив юриспруденцию, обрестиславу. Только не тотчас: сперва необходимо как-то известить о своих намеренияхДоротею. Ему не будет покоя, пока она не поймет, почему он не мог бы наней жениться, даже если бы оказался ее избранником. А до этих пор оностанется на месте и еще некоторое время будет терпеть мистера Брука. Но вскоре у него появились основания подозревать, что мистер Брук готовпредупредить его намерение. Глас народа и внутренний голос, слившисьвоедино, побудили этого филантропа принять ради блага человечества болеерешительные меры, чем обычно, а именно - отказаться от борьбы в пользудругого кандидата, передав последнему все средства, коими он пользовался вборьбе за голоса. Мистер Брук сам назвал эту меру решительной, но при этомдобавил, что его организм оказался более чувствительным к волнениям, чемон представлял себе вначале. - У меня возникло неприятное ощущение в груди... следует бытьпоосторожней, - сказал он, объясняя Ладиславу положение дел. - Я долженвовремя остановиться. Пример бедняги Кейсобона - это, знаете ли,предупреждение. Порой я двигался тяжеловесно, однако проложил дорогу.Нелегкая это работа - бороться за голоса избирателей, верно, Ладислав?Полагаю, она вам надоела. Впрочем, наш "Пионер" подготовил почву...указал, в каком направлении надо двигаться, и тому подобное. Теперь иболее заурядный человек, чем вы, мог бы продолжить вашу работу... болеезаурядный, знаете ли. - Вам угодно, чтобы я отказался от места? - вспыхнув, сказал Уилл,вскочил из-за стола и сделал несколько шагов, держа руки в карманах. - Яготов уйти, как только вы пожелаете. - Что касается моих лично желаний, дорогой Ладислав, то я, знаете ли,придерживаюсь самого лестного мнения о ваших способностях. А вот по поводу"Пионера" у меня состоялся разговор кое с кем из наших приверженцев, и онисклонны взять газету в свои руки... в известной мере, компенсировав мнеэто... иными словами, они намерены сами заняться "Пионером". А при такомобороте дела вы, возможно, предпочтете оставить работу в газете...приискать более подходящее поле деятельности. Эти люди, может быть, неоценят вас в такой степени, в какой всегда ценил вас я, почитая своимalter ego, правой рукой... хотя я никогда не сомневался, что вас ждет инаядеятельность. Я собираюсь во Францию. Но я вам напишу всевозможныерекомендательные письма... к Олторпу (*148), к кому угодно. Я знаком сОлторпом. - Чрезвычайно вам обязан, - гордо ответил Ладислав. - Коль скоро вырасстаетесь с "Пионером", не стану утруждать вас заботой о моих дальнейшихдействиях. Возможно, я предпочту остаться тут еще на некоторое время. Когда мистер Брук ушел, Уилл подумал: "Родственники, как видно,требуют, чтобы он отделался от меня, и он уже не стремится меня удержать.Я пробуду здесь так долго, как сумею. Уеду же когда мне вздумается и вовсене потому, что они меня испугались".

52

И не было столь низкого служенья, Чтоб сердцу этому казалось низко. Уильям Вордсворт

В этот июньский вечер, когда мистер Фербратер объявил своим домашним,что ему предложили Лоуикский приход, все сияло счастьем в старомоднойгостиной и даже знаменитые юристы на портретах имели довольный вид.Матушка мистера Фербратера не притронулась ни к чаю, ни к тостам и,сохраняя всегдашнюю грациозную сдержанность манер, а свое волнениеобнаруживая только румянцем и блеском глаз, внезапно делающими старуюженщину такой, какой она бывала в юности, с убеждением сказала: - Мне особенно приятно, Кэмден, что ты это заслужил. - Когда человеку достается хорошее место, матушка, все его заслуги ещевпереди, - ответил сын, не пытаясь скрыть ликования. Радость, сиявшая наего лице, была столь выразительной, что, казалось, выставляла напоказ иего внутренний мир: не только восторженное состояние души, но даже мысликак бы читались в его взгляде. - Теперь уж, тетушка, - продолжал он, потирая руки и переводя взгляд намисс Ноубл, что-то негромко попискивавшую про себя, - на столе у насвсегда найдутся леденцы, которые вы будете утаивать для детишек, и высможете раздаривать великое множество новых чулок и еще усерднее штопатьсвои собственные. Мисс Ноубл кивнула племяннику с приглушенным робким смешком, ибо вчесть полученного им назначения уже смахнула в корзиночку лишний кусоксахара. - Что касается тебя, Уинни, - говорил священник, - я не станупрепятствовать твоему браку с любым из лоуикских холостяков, например, смистером Соломоном Фезерстоуном, если окажется, что ты в него влюблена. Мисс Уинифред, которая весь вечер смотрела на брата, как всегда нарадостях плача от души, сквозь слезы улыбнулась и сказала: - Ты должен показать мне пример, Кэм: это тебе теперь нужно жениться. - С удовольствием. Но кто же влюбится в меня? Я такой неказистый истарый, - сказал священник, встав, отодвигая стул и окидывая себявзглядом. - Как по-вашему, матушка? - Ты красивый мужчина, Кэмден, хоть и не такой представительный, кактвой отец, - ответила старая дама. - Я бы хотела, чтобы ты женился на мисс Гарт, братец, - сказала миссУинифред. - Нам так весело жилось бы с нею в Лоуике. - Вот прекрасно! По-твоему выходит, невест можно выбирать, как кур нарынке, стоит мне вымолвить слово, и любая согласится, - сказал мистерФербратер, не называя той, кого ему прочили в невесты. - Нам любая не нужна, - сказала мисс Уинифред. - Но вы-то, матушка, выбыли бы довольны, если бы он женился на мисс Гарт, ведь верно? - Я всегда одобрю выбор сына, - с величавой скромностью произнесламиссис Фербратер, - и буду очень рада твоей женитьбе, Кэмден. Когда мыпереедем в Лоуик, тебе придется дома играть в вист, а Генриетта Ноубл -игрок никудышный. (Миссис Фербратер всегда именовала так торжественно своюминиатюрную сестру.) - Я обойдусь теперь без виста, матушка. - Чего ради, Кэмден? В мое время вист не считался предосудительнымразвлечением для духовных лиц, - довольно резко возразила миссисФербратер, не ведавшая, какое значение имеет в жизни ее сына вист, и неодобрявшая новых веяний. - Мне теперь некогда играть, у меня будет два прихода, - сказалсвященник, уклоняясь от обсуждения достоинств этой игры. Он уже сказал по этому поводу Доротее: - Я не считаю себя обязанным отказываться от прихода святого Ботольфа,но возьму в тот приход младшего священника, который будет получать большуючасть денег. Так я выражу свое согласие с теми, кто требует, чтобы однодуховное лицо не занимало нескольких мест. Главное - не отказываться отдуховной власти, а добросовестно использовать ее. - Я об этом думала, - сказала Доротея. - Если бы речь шла только обомне, то мне легче отказаться и от власти и от денег, чем сохранять их. Мнекажется, я совершенно недостойна права назначать священника, и в то жевремя я чувствую, что не должна передавать это право другим, коль скорооно мне поручено. - Это уж моя обязанность поступать так, чтобы вы не раскаялись в том,как осуществили свое право, - сказал мистер Фербратер. Он принадлежал к тем людям, чья совесть становится более чуткой, когдатяготы жизни перестают их терзать. Не выставляя напоказ свое раскаяние, онустыдился в глубине души, что вел себя менее достойно, чем иные миряне. - Я не раз сожалел, что сделался священником, - сказал он как-тоЛидгейту, - но, наверное, лучше не сожалеть, а постараться быть хорошимсвященником. Вот как просто все становится, когда получаешь богатыйприход, - добавил он с улыбкой. Говоря это, мистер Фербратер полагал, что исполнение долга не окажетсяобременительным. Однако Долг любит подсовывать неожиданные сюрпризы, онпохож на нескладеху приятеля, которого любезно пригласили в гости, а онвдруг сломал ногу, входя в ворота. Не прошло и недели, как Долг нагрянул к нему в кабинет, приняв личинуФреда Винси, только что возвратившегося домой со степенью бакалавра. - Неловко вас беспокоить, мистер Фербратер, - сказал Фред, и на егокрасивом открытом лице появилось трогательно смущенное выражение, - но выединственный из моих друзей, с кем я мог бы посоветоваться. Как-то я ужеделился с вами своими сомнениями, и вы были так добры, что я не удержалсяи пришел к вам снова. - Садитесь и рассказывайте, Фред, я сделаю все, что в моих силах, -сказал священник и продолжал, готовясь к переезду, упаковывать в сверткиразные вещицы. - Я хотел вам сказать... - Фред замялся, потом решительно продолжил: -Я могу сейчас принять сан, и, говоря по правде, ничего другого мне неостается. У меня нет охоты стать священником, но было бы жестоко сказатьоб этом отцу, после того как он потратил столько денег на мое образование.- Фред опять немного помолчал и повторил: - Ничего другого мне неостается. - А я ведь уже разговаривал по этому поводу с вашим отцом, Фред, норазговор ни к чему не привел. По его мнению, менять что-нибудь поздно.Впрочем, одну преграду вы уже преодолели. Что еще вас беспокоит? - Да просто то, что мне это не по душе. Я не люблю богословия,проповедей, не люблю напускать на себя серьезный вид. Мне нравится ездитьверхом и делать то же, что и все другие. Это совсем не значит, что менятянет к недозволенным вещам, но быть таким, как полагается священнику, уменя нет желания. Ну а что же мне остается еще? Я бы занялся сельскимхозяйством, но отец не может выделить мне капитал. Сделать меня своимкомпаньоном он тоже не может. И уж конечно, мне нельзя сейчас начинатьучиться сызнова, чтобы стать адвокатом или врачом, так как отец считает,что мне уже пора хоть что-нибудь зарабатывать. Легко, конечно, говорить,что, мол, не следует мне идти в священники; с тем же успехом мне могутпосоветовать уйти в лес и жить среди зверей. Голос Фреда звучал ворчливо и обиженно, и мистер Фербратер не удержалсябы от улыбки, если бы не старался угадать, о чем умалчивает Фред. - Вы в чем-нибудь не согласны с догматами... с нашим символом веры? -спросил он, добросовестно пытаясь выяснить, что беспокоит его гостя. - Нет, символ веры тут ни при чем. Куда уж мне опровергать его, когдалюди гораздо ученее и умнее меня целиком с ним согласны. По-моему, с моейстороны было бы довольно глупо высказывать разные сомнения, какой же ясудья в таких делах, - простодушно ответил Фред. - Если так, то вам, наверно, приходило в голову, что, даже не ощущаяособого призвания, вы могли бы стать хорошим приходским священником? - Конечно, если мне придется быть священником, я постараюсь исполнятьсвои обязанности честно, хотя они едва ли будут мне по нраву. Вы считаетеэто достойным осуждения? - То, что вы примете сан под давлением обстоятельств? Это зависит отвашей совести, Фред... от того, насколько вы все взвесили и ясно ли себепредставили, чего от вас потребует ваше положение. О себе могу толькосказать, что я был небезупречен, и это меня удручает. - Но есть еще одно препятствие, - краснея, продолжал Фред. - Я об этомраньше не рассказывал, но вы, может быть, догадались, я иногда, наверное,проговаривался. Мне очень нравится одна девушка, я люблю ее с детства. - Мисс Гарт, я думаю? - спросил священник, очень внимательноразглядывая какие-то ярлычки. - Да, она. Если бы Мэри вышла за меня, я бы на все согласился. И язнаю, с ней я стал бы порядочным человеком. - Так вы полагаете, что она отвечает вам взаимностью? - Она никогда этого сама не скажет; а с меня уже давно взяла слово, чтоя больше не буду с ней разговаривать на эту тему. Так вот Мэри-то большевсех настроена против того, чтобы я сделался священником, я это знаю. А яне могу от нее отказаться. Мне кажется, я ей по сердцу Вчера вечером явидел миссис Гарт, и она сказала, что Мэри сейчас гостит в Лоуике у миссФербратер. - Да, она любезно согласилась помочь моей сестре. Вы хотите поехать вЛоуик? - Нет, но у меня к вам огромная просьба. Мне неловко вам докучать, ноесли вы коснетесь этого вопроса, вас-то Мэри, наверное, выслушает...словом, насчет того, идти ли мне в священники. - Довольно щекотливое поручение вы мне даете, милый Фред. Онопредполагает, что мне известны ваши чувства, и в этом случае заговорить смисс Гарт о вашем будущем - все равно что спросить ее, отвечает ли она вамвзаимностью. - Именно это мне и надо выяснить, - без обиняков подтвердил Фред. - Яничего не смогу решить, пока не узнаю, как она ко мне относится. - То есть от полученного вами ответа зависит, станете ли высвященником? - Если Мэри скажет, что не пойдет за меня, кем бы я ни стал, из меня невыйдет толку. - Глупости, Фред. Любовь проходит, а последствия опрометчивых решенийостаются. - Не такая любовь, как моя: сколько я себя помню, я всегда любил Мэри.Отказаться от надежды для меня все равно что вдруг сделаться безногимкалекой. - Не обидится ли мисс Гарт на мое непрошеное вмешательство? - Не обидится, уверен, что не обидится. Вас она больше всех уважает,она не станет с вами, как со мной, переводить разговор на шутки. Мне бы ив голову не пришло ни к кому, кроме вас, обращаться с такими разговорами ипросьбами. Ведь вы единственный наш общий добрый друг. - Фред немногопомолчал и жалобно добавил: - Все-таки она не может не признать: япорядком потрудился, чтобы получить степень. Должна же она наконецпочувствовать, что я всегда буду ради нее стараться, не жалея сил. После недолгой паузы мистер Фербратер отложил в сторону готовые сверткии, протянув Фреду руку, сказал: - Хорошо, мой мальчик. Я исполню вашу просьбу. В тот же день мистер Фербратер отправился в Лоуик на недавноприобретенной лошадке. "Я замшелый старый пень, - думал он, - забиваетменя молодая поросль". Он нашел Мэри в саду, где она обрывала лепестки роз и сбрызгивала ихводой, разложив на простыне. Солнце клонилось к закату, и тень от высокихдеревьев покрыла травянистые тропинки, по которым Мэри ходила без зонтикаи шляпы. Не заметив мистера Фербратера, неслышно подошедшего по траве, онанаклонилась, чтобы сделать выговор черному с рыжими подпалинами терьеру,который упорно забирался на простыню и нюхал сбрызнутые водой лепестки.Левой рукой взяв песика за передние лапы, она укоризненно грозила емууказательным пальцем правой, а он смущенно морщил лоб. - Жучок, Жучок, мне стыдно за тебя, - строго выговаривала ему Мэризвучным низким голосом. - Умные собаки так себя не ведут: все подумают,что ты глупенький молодой джентльмен. - Вы суровы к молодым джентльменам, мисс Гарт, - проговорил за ееспиной священник. Мэри выпрямилась и покраснела. - С Жучком иначе нельзя, - ответила она, смеясь. - А с молодыми джентльменами можно? - С некоторыми, наверное, можно, поскольку некоторые из них со временемпревращаются в очень достойных людей. - Рад, что вы это признаете, ибо я как раз собираюсь походатайствоватьперед вами за одного молодого джентльмена. - Надеюсь, не за глупого, - сказала Мэри, снова наклоняясь к розам, иее сердце тревожно забилось. - Нет, хотя главное его достоинство не мудрость, а искренность илюбящее сердце. Впрочем, оба эти свойства даруют человеку больше мудрости,чем многие думают. Я полагаю, вы уже догадались по приметам, кто этотюноша? - По-моему, да, - смело ответила Мэри, и руки у нее похолодели, а лицостало серьезным, - мне кажется, это Фред Винси. - Он попросил меня узнать, как бы вы отнеслись к тому, чтобы он сталсвященником? Надеюсь, вы не сочтете, что я позволил себе слишком многое,обещав выполнить его просьбу. - Нет, что вы, мистер Фербратер, наоборот, - сказала Мэри, оставив,наконец, в покое розы и скрестив руки, но все еще не поднимая глаз, -всякий раз, когда вы со мной говорите, я радуюсь и чувствую себяпольщенной. - Однако прежде, чем мы приступим к обсуждению этой темы, я хотелкоснуться одного вопроса, о котором мне сообщил по секрету ваш батюшка -кстати, это случилось в тот самый вечер, когда я в прошлый раз исполнилпросьбу Фреда, сразу же после того, как он уехал готовиться к экзамену.Мистер Гарт мне рассказал, что произошло в ту ночь, когда умерФезерстоун... о том, как вы отказались сжечь завещание. Он сказал, что васмучают угрызения совести, так как вы невольно помешали Фреду получить внаследство десять тысяч фунтов. По этому поводу я хочу вам сообщить однувещь, которая, может быть, вас успокоит, убедив, что от вас не требуетсяискупительной жертвы. Мистер Фербратер замолчал и посмотрел на Мэри. Он не собирался лишатьФреда ни малейших преимуществ, но, приступая к разговору с Мэри, считал,что и ее необходимо освободить от заблуждений, под влиянием которых иныеженщины выходят замуж, считая, что таким образом они заглаживают свою винуперед будущим мужем, а сами делают его на всю жизнь несчастным. Мэрипокраснела и не произнесла ни слова. - Я хочу сказать, что ваш поступок не отразился на судьбе Фреда. Как явыяснил, предыдущее завещание не имеет силы, если последующее уничтожено.Его легко было оспорить, и это сделали бы наверняка. Так что вы можете нетревожиться. - Благодарю вас, мистер Фербратер, - взволнованно сказала Мэри, - яочень тронута вашей заботой. - Ну, а теперь я могу продолжать. Фред, как вам известно, получилстепень бакалавра. С этой задачей он справился, и таким образом возниквопрос, как он поступит далее? Его положение настолько сложно, что онготов послушаться отца и стать священником, хотя вам лучше, чем кому-либо,известно, как решительно он противился этому прежде. Я с ним побеседовална эту тему и, признаюсь, не вижу непреодолимых препятствий к тому, чтобыон принял сан. Фред говорит, что он приложит все старания, чтобы как можнолучше выполнять свои обязанности, однако при одном условии. Если условиеэто окажется исполнимым, я помогу Фреду всем, что в моих силах. Спустянекоторое время - разумеется, не сразу - он может стать младшимсвященником в приходе святого Ботольфа, где у него найдется столько дел,что положенное ему жалованье будет немногим меньше того, которое я получалтам как приходский священник. Но повторяю: есть одно условие, безсоблюдения которого все эти блага не осуществятся. Он открыл мне своесердце, мисс Гарт, и просил походатайствовать за него перед вами.Выполнение этого условия полностью зависит от ваших чувств. Мэри казалась столь взволнованной, что мистер Фербратер сказал:"Давайте немного пройдемся", - и когда они шли по дорожке, добавил: - Попросту говоря, Фред не предпримет ничего, что помешает емусохранить ваше расположение, зато, надеясь стать вашим мужем, он будетревностно заниматься любым делом, к которому вы отнесетесь одобрительно. - Я не могу обещать, мистер Фербратер, что выйду за него замуж, но одноя знаю твердо: если он станет священником, я не буду его женой. Все, чтовы говорите, свидетельствует о вашем благородстве и доброте, я вовсе несобираюсь разубеждать вас. Но все девушки насмешницы, у нас свой,особенный подход, - добавила Мэри немного лукаво, отчего ее застенчивыйответ прозвучал еще милее. - Он просит точно передать ему, что вы об этом думаете, - сказал мистерФербратер. - Я не могу любить того, кто смешон, - сказала Мэри, ограничиваясь лишьэтим доводом. - У Фреда достаточно знаний и здравого смысла, чтобы создатьсебе доброе имя на каком-нибудь мирском поприще, но стоит мне представить,как он читает проповедь, благословляет прихожан и наставляет их на путьистинный или молится у одра больного, и мне кажется, будто передо мнойкарикатура. Ведь священником он станет только ради положения в обществе, апо-моему, нет ничего более низкого, чем доказывать таким дурацким способомсвое благородство. Я всегда так думала, когда глядела на мистера Кроуза,на его аккуратненький зонтик и ничтожное лицо и слушала его жеманныесентенции. Какое право имеет такой человек олицетворять христианство,словно церковь существует для того, чтобы разные олухи могли карабкатьсявверх по общественной лестнице... Словно... - Мэри вдруг замолкла. Онанастолько увлеклась, что заговорила с мистером Фербратером, как с Фредом. - Молодые девицы строги; в отличие от мужчин они не представляют себе,как нелегко добывать хлеб насущный, хотя вы, возможно, являетесьисключением. Надеюсь, к Фреду Винси вы относитесь лучше, чем к тем, о комс таким презрением только что говорили? - Ну разумеется. У него много здравого смысла, но, сделавшисьсвященником, он не сможет его проявить. Фред будет ненатурален в этойроли. - Тогда ответ ваш совершенно ясен. Став священником, он теряет надежду? Мэри кивнула. - А если он, не побоявшись трудностей, решится добывать средства ксуществованию другим путем... вы не лишите его надежды? Может онрассчитывать, что вы станете его женой? - По-моему, незачем повторять снова то, что я однажды уже сказалаФреду, - ответила Мэри с некоторой досадой. - Я имею в виду, что незачемему задавать подобные вопросы, намекая, будто он способен на серьезныедела, и в то же время ничего серьезного не делать. Мистер Фербратер некоторое время помолчал и, когда на обратном пути ониостановились в тени клена, проговорил: - Я понимаю, что вам неприятны всякие попытки связать вас, однако вашечувство к Фреду может исключать для вас возможность новой привязанности, аможет и не исключать ее, то есть Фред либо может рассчитывать, что выбудете его ждать и не выйдете замуж, либо его может постигнутьразочарование. Простите меня, Мэри, - я когда-то называл вас по имени,наставляя в вопросах веры, - но если от расположения женщины зависитсчастье чьей-то жизни... может быть, даже не одной... по-моему, онапоступит благородно, отвечая на вопросы откровенно и прямо. Мэри тоже помолчала, пораженная не настойчивостью мистера Фербратера, аего тоном, в котором звучало сдержанное волнение. У нее мелькнула мысль, не говорит ли он и о себе, однако Мэри сочла ееневероятной и устыдилась. Ей никогда не приходило в голову, что кто-нибудьможет ее полюбить, кроме Фреда, обручившегося с ней кольцом от зонтика ещев ту пору, когда она носила носочки и ботинки со шнурками; и уж совсемнемыслимо, чтобы на нее обратил внимание мистер Фербратер, самый умныйчеловек в узком кружке ее знакомых. У нее осталось только ощущение, чтовсе это очень неправдоподобно и, очевидно, порождено ее фантазией, однолишь ясно и определенно - от нее ждут ответа. - Поскольку вы считаете это моим долгом, мистер Фербратер, я отвечу,что я слишком привязана к Фреду и не променяю его на другого. Я не смогубыть счастливой ни с кем, если сделаю несчастным Фреда. Слишком глубокоукоренилось во мне чувство благодарности за то, что он всегда любил менятак сильно, так волновался, не ушиблась ли я, еще когда мы были детьми. Яне могу представить себе, что какое-то новое чувство может вытеснить моюпривязанность к нему. Но мне хотелось бы, чтобы он добился уважения всехокружающих. Только, пожалуйста, скажите ему, что, пока этого не будет, яне обещаю выйти за него замуж. Я не хочу, чтобы мои родители огорчались истыдились из-за меня. Фред волен выбрать себе другую невесту. - В таком случае, моя миссия выполнена полностью, - сказал мистерФербратер, протягивая руку Мэри, - и я немедленно возвращаюсь в Мидлмарч.Теперь, когда Фред окрылен радостной надеждой, мы его куда-нибудьпристроим, и я надеюсь дожить до той поры, когда смогу вас обвенчать. Даблагословит вас бог! - Пожалуйста, не уезжайте, разрешите напоить вас чаем, - сказала Мэри.Слезы выступили у нее на глазах, ибо нечто неопределимое, нечто похожее насдерживаемую боль послышалось ей в словах мистера Фербратера, и онапочувствовала себя такой же несчастной, какой была однажды, увидев, какдрожали руки ее отца в минуту душевной тревоги. - Нет, милая моя, не надо. Мне пора. Через три минуты священник сидел в седле, совершив подвиг великодушия,гораздо более тяжкий, чем отказ от игры в вист и даже сочинение проповедейо пользе раскаяния.

53

То, что кажется со стороны непоследовательностью, может быть воспринято как неискренность поверхностными наблюдателями, склонными механически прилагать всевозможные "если" и "потому" к огромному переплетению невидимых побегов, существование коих обусловлено взаимным воздействием и взаимным доверием.

Мистер Булстрод еще в ту пору, когда он только присматривался к Лоуику,разумеется, очень хотел, чтобы новый приходский священник оказался ему понраву. Он счел истинным наказанием свыше, как за свои собственные грехи,так и за грехи нации в целом, то обстоятельство, что именно тогда, когдаон сделался хозяином Стоун-Корта, мистер Фербратер стал священникомлоуикской церкви и прочел первую проповедь фермерам, работникам и сельскиммастеровым. Мистер Булстрод отнюдь не собирался особенно часто посещатьпрелестную лоуикскую церквушку, не собирался он также и подолгу проживатьв Стоун-Корте: он купил эту прекрасную ферму и роскошную усадьбу простодля того, чтобы иметь удаленное от города прибежище, которое путемприобретения новых земельных угодий и украшения жилища он, может быть, современем превратит в нечто достойное сделаться его резиденцией, куда онсможет ездить отдохнуть от руководства деловыми операциями и где сможетспособствовать процветанию евангельской истины с особой успешностью, каквладелец расположенных в этой местности земель, площадь которых волеюпровидения намеревался по случаю приумножать и впредь. Неопровержимымдоказательством правильности избранного им пути послужила неожиданнаялегкость, с которой мистер Булстрод приобрел Стоун-Корт, хотя всеполагали, что мистер Ригг Фезерстоун вцепился в полученное им наследство,словно это райские кущи. Бедный Питер Фезерстоун тоже рассчитывал на это ичасто представлял себе, как, упокоившись в сырой земле, будет радоваться,что его жабоподобный наследник роскошествует в старинной уютной усадьбе,неизменно вызывая изумление и неудовольствие остальных претендентов. Но не так легко предугадать, что наши ближние считают раем. Мы судим овещах, исходя из собственных желаний, ближние же наши не всегда настолькооткровенны, чтобы намекнуть, чего желают они сами. Сдержанный ирассудительный Джошуа Ригг не дал своему родителю возможности заподозрить,что Стоун-Корт не является для него величайшим из благ... к тому же оночень хотел унаследовать ферму. Но как Уоррен Гастингс (*149), глядя назолото, мечтал приобрести Дейлсфорд, так Джошуа Ригг, глядя на Стоун-Корт,мечтал обрести золото. Он очень ярко и отчетливо представлял себе, в чемзаключается его величайшее благо, ибо волею обстоятельств унаследованнаяим ненасытная жадность приняла особую форму: величайшим благом для негобыло стать менялой. Еще мальчиком для посылок в порту, он заглядывал вокна меняльных лавок, как другие мальчишки заглядывают в витриныкондитерских; постепенно детские восторги превратились во всепоглощающуюстрасть; он многое намеревался сделать разбогатев, в том числе жениться набарышне из благородных, но он не предавался безудержным мечтам об этихрадостях и развлечениях. Одной радости он жаждал всей душой - открыть вкаком-нибудь оживленном порту меняльную контору, окружить себявсевозможными запорами и манипулировать денежными знаками всех государств,холодно и надменно встречая завистливые взгляды, устремляемые на негосквозь железную решетку бессильной Алчностью. Сила этой страсти подвиглаего искать знаний, потребных для ее удовлетворения. И в то время как всесчитали, что он водворится навсегда на унаследованной им ферме, сам Джошуасчитал, что близится тот час, когда он водворится в Северной Гаванисчастливым обладателем хитроумнейших замков и несгораемых шкафов. Но довольно. Мы рассматриваем совершенную Джошуа Риггом негоцию с точкизрения мистера Булстрода, а для него она - счастливое событие, а можетбыть, и доказательство, что цель, которой он бесплодно добивался до сихпор, одобрена свыше; он понял это именно так, но, не будучи уверенполностью, вознес благодарственную молитву в сдержанных выражениях. Егосомнения не были порождены тревогой по поводу того, как отразится продажаимения на судьбе Джошуа Ригга, - судьба Джошуа Ригга не значилась ни водном из районов, входивших в метрополию провидения, возможно, оназатерялась где-то в колониях; нет, сомнения мистера Булстрода возникалипри мысли, не обернется ли для него достижение заветной цели такой жекарой, какой уже явилось появление в приходе мистера Фербратера. Эти опасения мистер Булстрод не высказывал вслух с целью обмануть своихближних, он действительно так думал, он так же искренне считал наиболеевероятным это истолкование событий, как вы, придя к иному мнению, убежденыв вероятности вашей теории. Ибо если наши теории эгоистичны, из этогосовсем не следует, что они неискренни, скорее наоборот: чем больше мыублажаем наш эгоизм, тем тверже наша убежденность. Как бы там ни было, но, то ли вследствие одобрения, то ли - кары свыше,мистер Булстрод через год с небольшим после смерти Питера Фезерстоунасделался владельцем Стоун-Корта, и родственники бывшего владельца утешалисебя, строя многочисленные догадки, что сказал бы по такому поводупокойный Питер, "буде он сподобился узнать об этом". Козни усопшегообернулись против него же, и для Соломона Фезерстоуна не существовалобольшего удовольствия, чем бесконечно рассуждать о том, как судьбаперехитрила его хитрого братца. Для миссис Уол источником меланхолическогоутешения служило доказательство, что фабриковать фальшивых Фезерстоунов илишать наследства настоящих - занятие бесперспективное; а сестрица Марта,когда вести достигли Меловой Долины, сказала: "Ох-ох-хо! Стало быть,всевышний совсем не так уж одобряет богадельни". Миссис Булстрод, любящая супруга, радовалась, что покупка Стоун-Кортаблаготворно скажется на здоровье ее мужа. Редко выпадал день, когда бы онне уезжал туда осмотреть то тот, то другой участок своей новой фермы, идивны были вечера в сельской тиши, напоенной запахом недавно убранногосена, с которым смешивалось дыхание роскошного старинного сада. Однаждывечером, когда солнце еще стояло над горизонтом и золотыми светильникамигорело в просветах между ветвями раскидистого орехового дерева, мистерБулстрод остановил свою лошадь у ворот, поджидая Кэлеба Гарта, который,как было условлено, встретился с ним тут, чтобы обсудить устройство стокав конюшне, а сейчас отправился на ригу дать наставления управляющему. Сельская тишь и царивший тут мирный покой привели мистера Булстрода впревосходное расположение духа и навеяли несвойственную ему безмятежность.Он сознавал, что он весьма недостойный христианин, но можно сознавать этоне испытывая боли, если ощущение своего несовершенства не принимает впамяти отчетливых очертаний, не обжигает стыдом и не пронзает уколомсовести. Мало того, отвлеченное сознание своей греховности может статьдаже источником величайшего удовлетворения, если глубиной ее мы будемповерять глубину отпущения, почитая себя орудием божественного промысла.Память так же переменчива, как настроение, картины прошлого меняются,словно в диораме. Мистеру Булстроду почудилось в этот миг, что закатноесолнце светит в точности так же, как в те вечера, когда он зеленым юнцомпроповедовал в окрестностях Хайбери. С какой охотой возвратился бы онсейчас к благочестивым занятиям того времени. Тексты сохранились в памяти,сохранилось и умение их истолковывать. Но тут его оторвало от грезвозвращение Кэлеба Гарта, который тоже был верхом и только тронул поводья,собираясь повернуть от ворот вместе с Булстродом, как вдруг воскликнул: - А это кто? Что еще за личность в черном шагает там по проселку? Явидел этаких на скачках, подобные субъекты всегда шныряют там в толпе. Мистер Булстрод повернул лошадь и посмотрел на проселок, но ничего неответил. Человека, который шагал по дороге, мы уже немного знаем, этомистер Рафлс, чья внешность не претерпела никаких изменений, если несчитать того, что он носил теперь черный костюм и траурную ленту на шляпе.Когда мистер Рафлс приблизился к воротам, лицо его оживилось; не спуская смистера Булстрода глаз, он энергически размахивал на ходу тростью и вконце концов воскликнул: - Ей-богу, это Ник! Ей же богу, Ник, хотя двадцать пять лет обошлисьвесьма неблагосклонно с нами обоими! Как поживаешь, старина? Уж кого-кого,а меня ты тут не ожидал. Ну что ж, поздороваемся. Мистер Рафлс не просто был немного возбужден, он кипел от возбуждения.Мистер Булстрод, как заметил Гарт, поколебался, но все же холодно протянулРафлсу руку, сказав: - Я и впрямь не ожидал вас встретить на этой уединенной ферме. - Принадлежащей моему пасынку, - ответствовал Рафлс и принял гордуюпозу. - Я уже бывал у него здесь. А знаешь, я не особенно-то удивляюсьтому, что встретил тебя, старина, мне, видишь ли, попало в руки однописьмо... как ты сказал бы, волею провидения. И все же я рад до смерти,что на тебя наткнулся. К пасынку можно и не заходить, он не особенно комне привязан, а матушка его, увы, скончалась. По правде говоря, я приехаллишь ради тебя, любимейший мой друг, намеревался разузнать твой адрес,потому что... взгляни-ка! - Рафлс вытащил из кармана измятый лист бумаги. Будь здесь на месте Кэлеба Гарта любой другой человек, он почтинаверняка поддался бы искушению замешкаться, дабы выяснить все, чтоудастся, о человеке, как видно, знающем о таких событиях из жизни мистераБулстрода, о каких и не догадывался никто в Мидлмарче, о делах, полныхтаинственности и возбуждавших любопытство. Но не таков был Кэлеб - у негопочти отсутствовали наклонности, в немалой мере свойственные обычнымлюдям, в том числе и любопытство по поводу дел своих ближних. А уж если ончувствовал, что может узнать нечто постыдное о человеке, Кэлеб и подавнопредпочитал оставаться в неведении; когда ему приходилось говоритькому-нибудь из своих подручных о его проступке, он смущался больше, чемсам провинившийся. Сейчас он пришпорил лошадь и, сказав: "Мне пора домой,всего вам доброго, мистер Булстрод", рысцой потрусил прочь. - Ты не указал в этом письме свой полный адрес, - продолжал Рафлс. -Вот уж не похоже на такого образцового дельца, как ты. "Шиповник"... Этогде угодно можно встретить. Ты живешь где-то здесь неподалеку, верно? Слондонскими делами расквитался начисто... может быть, стал помещиком...приобрел усадьбу, куда и пригласишь меня в гости. Господи боже, скольколет прошло! Старуха небось давно уже скончалась, безмятежно удалилась врайскую обитель, так и не узнав, как бедствует ее дочка, верно? Но чтоэто? Ты такой бледный, прескверный вид у тебя, Ник. Если ты едешь домой, япровожу тебя. Всегда бледное лицо мистера Булстрода и впрямь приобрело землистыйоттенок. Пять минут тому назад закатный свет, который озарял его идущийпод уклон жизненный путь, простирал свои лучи и на столь памятное до сихпор утро жизни грех представлялся отвлеченным понятием, для искуплениякоторого вполне достаточно молчаливого раскаяния, самоуничижение -действом, совершаемым втайне, а оценивать его поступки мог только он сам,сообразуясь со своими понятиями о религии и о божественном промысле. Ивдруг, словно силою какого-то гнусного волшебства, перед ним вырос этоткраснолицый, громкоголосый призрак, цепкий и неуступчивый, - наследиепрошлого, не возникавшее в его представлениях о каре свыше. Впрочем,мистер Булстрод уже прикидывал в уме, как быть, а необдуманные речи ипоступки не входили в его привычку. - Я собирался домой, - сказал он. - Но могу немного отложить поездку.Если угодно, отдохните тут. - Благодарю, - поморщившись, ответил Рафлс. - Что-то у меня прошлаохота встречаться с пасынком. Я лучше провожу тебя домой. - Ваш пасынок, если это мистер Ригг Фезерстоун, здесь больше не живет.Ферма принадлежит теперь мне. Рафлс вытаращил глаза и изумленно присвистнул, после чего сказал: - Ну что же, в таком случае не стану спорить. Я и так уж досытанашагался по дорогам. Никогда не увлекался пешими прогулками, да иверховой ездой. Мне больше по душе изящный экипаж и резвая лошадка. Вседле я чувствую себя не совсем ловко. Представляю, как ты рад, что янагрянул к тебе в гости, старина! - продолжал он, сворачивая вслед замистером Булстродом к дому. - Ты помалкиваешь, да ведь ты привык скрыватьрадость, когда удача плывет тебе в руки... вот о руке наказующей ты всегдаговорил с жаром... загребать жар чужими руками ты мастер. Восхищенный собственным остроумием, мистер Рафлс игриво брыкнул ногой,чем окончательно вывел из терпения собеседника. - Если мне не изменяет память, - с холодной яростью произнес мистерБулстрод, - наши прерванные много лет тому назад отношения не отличалисьтакой короткостью, как вы стараетесь изобразить, мистер Рафлс. Желаемыевами услуги будут оказаны охотнее, если вы оставите фамильярный тон, длякоторого не служит основанием наше былое знакомство, едва ли сделавшеесяболее близким после многолетнего перерыва. - Тебе не нравится, что я зову тебя Ник? Но я всегда так называл тебямысленно, а с глаз долой совсем не значит, что из сердца вон. Богомклянусь, мое дружеское расположение с годами стало крепче, как выдержанныйконьяк. Кстати, надеюсь, в доме таковой найдется. В прошлый раз, когда ятут гостил, Джош доверху наполнил мою фляжку. Мистер Булстрод все еще не осознал, что поиздеваться над ним Рафлсухочется даже больше, чем выпить, и что, обнаруживая перед ним свою досаду,он только подливает масла в огонь. Зато он ясно понял, что спорить сРафлсом бесполезно, и со спокойным, решительным видом отдал распоряжениеэкономке по поводу устройства гостя. К тому же его успокаивала мысль, что экономка, прежде служившая уРигга, могла подумать, что Рафлс остановился у них в доме просто какприятель прежнего владельца. Когда в большую гостиную были принесены графин коньяку и закуска ипосетитель остался с хозяином наедине, мистер Булстрод сказал: - У нас с вами настолько различные привычки, мистер Рафлс, что обществодруг друга едва ли доставит нам удовольствие. А потому умней всего нам какможно скорее расстаться. Вы выразили желание встретиться со мной, из чегоя делаю вывод, что вы намерены заключить со мной какую-то сделку. Ввидуособых обстоятельств я предлагаю вам переночевать в этом доме, а самвернусь рано утром еще до завтрака и выслушаю то, что вы имеете мнесообщить. - Сердечно рад, - ответил Рафлс, - у тебя весьма уютно... правдаскучновато, долго я бы тут не выдержал, но одну ночь, так и быть,потерплю, вдохновленный этим славным напитком и надеждой на завтрашнюювстречу с тобой. Ты гораздо гостеприимнее моего пасынка: Джош злится, чтоя женился на его матери, с тобой же у меня всегда были самые дружескиеотношения. Мистер Булстрод, подумав, что игривость и задиристость Рафлса взначительной степени порождены возлияниями, решил не вступать с ним впереговоры, пока гость не протрезвеет. И все-таки по дороге домой он спугающей ясностью представил себе, как трудно прийти с таким человеком ксоглашению, которого бы тот не нарушил. Он не мог подавить желаниеизбавиться от Джона Рафлса, хотя не исключал, что его неожиданноепоявление определено свыше. Дух зла мог избрать Рафлса, дабывоспрепятствовать мистеру Булстроду стать орудием божественного промысла,но препятствие можно преодолеть, увидев в нем очередную разновидность карысвыше. Как не похож был этот час мучительных раздумий на те часы, когда онв безопасности вел с собой диспут, в результате которого пришел к выводу,что его тайные прегрешения прощены, а служение принято. Ведь этипрегрешения, даже когда он совершал их... не были ли они уже отчастиосвящены его искренним желанием посвятить себя и все ему принадлежащееисполнению божественного промысла? Может ли он после этого считать себяпросто камнем преткновения и оплотом зла? Ибо кому дано понять силы,побуждающие его действовать? Кого не соблазнит возможность очернить всюего жизнь и истины, которые он защищает? С юных лет у мистера Булстрода выработалась привычка приписывать своисамые эгоистические побуждения вмешательству небесных сил. Однако дажеговоря и размышляя о земной орбите и солнечной системе, мы чувствуем идвижемся, сообразуясь с твердой землей и текущим днем. И вот в чередуплавно следующих друг за другом теоретических положений - так же явственнооткуда-то глубоко изнутри дают о себе знать во время отвлеченныхрассуждений о физических муках озноб и боль приближающейся лихорадки - вего сознание вкралось предвидение бесчестья перед лицом ближних и жены.Ибо боль, как и степень бесчестья, зависит от вашего восприятия. Если вывсего-навсего стремитесь избежать уголовного преследования, ничто, кромескамьи подсудимых, не послужит для вас бесчестьем. Но мистер Булстродстремился стать образцовым христианином. На следующее утро к половине восьмого он возвратился в Стоун-Корт.Старинная усадьба никогда не выглядела так приветливо; пышно расцвелиогромные белые лилии, а настурции с красивыми, посеребренными росойлистиками, словно спасаясь бегством, карабкались по низкой каменной стене;даже шорохи и шумы дышали покоем. Но прелесть усадьбы померкла в глазах еевладельца, как только он ступил на гравий парадной аллеи и стал дожидатьсясошествия мистера Рафлса, на завтрак с которым был обречен. Вскоре оба они сидели в гостиной и пили чай с тостами, поскольку Рафлсне выразил желания позавтракать более плотно в столь ранний час. Вопрекиожиданию своего собеседника, он не так уж сильно переменился за ночь, -настроение у него испортилось, и, пожалуй, он с еще большим удовольствиемиздевался над Булстродом. В утреннем свете мистер Рафлс производил явноменее приятное впечатление. - Не располагая избытком времени, мистер Рафлс, - сказал банкир,который отхлебнул один лишь глоток чаю и, разломив тост, не притронулся кнему, - буду признателен, если вы сообщите без отлагательств, по какомуповоду вы пожелали со мной встретиться. Думаю, у вас есть постоянное местожительства и вам не терпится возвратиться домой. - Да ведь не бесчувственный же я человек, захотелось повидать старогодруга, Ник... я уж буду называть тебя Ником - все мы называли тебя юнымНиком, когда прослышали, что ты надумал жениться на старой вдове.Некоторые утверждали, что ты смахиваешь на Старого Ника (*150), вини в томсвою матушку, это ведь она нарекла тебя Никласом. Неужели ты не рад нашейвстрече? А я-то надеялся погостить у тебя в каком-нибудь милом особнячке.В моем доме все пошло прахом после того, как скончалась жена. По сутиговоря, мне все равно где жить, я и тут согласен поселиться. - Могу я узнать, почему вы возвратились из Америки? Я считал, чтовыраженное вами непреодолимое желание отправиться туда после получениясоответствующей суммы равносильно обязательству не возвращаться. - Отродясь не слыхивал, что если человек захотел куда-то поехать, этозначит, будто он хочет прожить там всю жизнь. Я и прожил около десяти летв Америке, пока не надоело. Но теперь уж я не возвращусь туда, Ник. - Тутмистер Рафлс, подняв взгляд на Булстрода, хитровато ему подмигнул. - Вы намерены заняться каким-нибудь делом? К чему вы испытываетепризвание? - Призвание мое, благодарю, жить в свое полное удовольствие. Я теперьобойдусь без работы. Разве что возьму на себя комиссию, скажем, потабачной части, так, чтобы попутешествовать немного и провести время вприятной компании. Но при этом я должен твердо знать, что человек янезависимый. Вот что мне требуется, силы у меня уже не те, хотя румянецпоярче твоего, дружище Ник. Мне требуется независимость. - Вы можете рассчитывать и на независимость, если обязуетесь непоявляться более в наших краях, - сказал мистер Булстрод, которому,пожалуй, не вполне удалось скрыть, как для него желателен такой исход. - Я поступлю так, как сочту удобным, - холодно ответил Рафлс. - Незнаю, почему бы мне не обзавестись в ваших краях кое-какими знакомствами.Свое общество я ни для кого не считаю зазорным. Когда я вышел из почтовойкареты, я оставил у заставы чемодан... там у меня смена белья,настоящего... клянусь честью! Не одни манишки и манжеты. Дружба счеловеком в таком элегантном костюме с траурными лентами и всякой всячинойвозвысит тебя в глазах здешних светских господ. - Мистер Рафлс, отодвинувсвой стул от стола, оглядел себя, и в первую очередь штрипки. Его главнойцелью было позлить Булстрода, но он и вправду думал, что его внешний видпроизводит неотразимое впечатление и что он не только остроумен и красив,но в траурном облачении выглядит человеком, принадлежащим к высшим кругам. - Если вы хотите от меня чего-нибудь добиться, мистер Рафлс, -помолчав, сказал Булстрод, - вам следовало бы считаться с моими желаниями. - О, разумеется, - с комической любезностью воскликнул Рафлс. - Именнотак я всегда поступаю. При моей помощи ты провернул недурное дельце, а мнечто досталось? Лучше бы я рассказал старухе, что нашел ее дочку и внука,думал я потом не раз, совесть бы тогда была спокойнее, ведь у меня некаменное сердце. Но, полагаю, ты уже похоронил старуху и теперь ей всеравно. А ты нажил состояние на этом выгодном богоугодном дельце. Сталважной птицей, купил землю и живешь тут по-барски. От прежней веры ты неотступился? Благочестия не поубавилось? Или для солидности перешел в лоноангликанской церкви? Рожа, скроенная мистером Рафлсом, который хитровато подмигнул и высунулязык, показалась мистеру Булстроду страшней кошмарного видения, ибонеопровержимо свидетельствовала о бедствии, случившемся не во сне, анаяву. Мистер Булстрод испытал мучительное отвращение и, не проронив нислова, прикинул в уме, не дать ли Рафлсу привести свои угрозы висполнение, после чего просто назвать его клеветником. Все вскореубедятся, что он сомнительная личность, и не придадут значения его словам."За исключением тех случаев, когда он будет рассказывать неприглядныеистины о тебе", - шепнула прозорливая совесть. И еще одно: не видя ничегострашного в том, чтобы спровадить Рафлса в чужие края, мистер Булстрод немог без содрогания себе представить, как, отрицая подлинные факты, он темсамым допустит явную ложь. Одно дело вспоминать об отпущенных ему грехах,еще проще оправдывать свои поступки общим падением нравов, и совсем другое- лгать сознательно. Но поскольку Булстрод ничего не сказал, мистер Рафлс продолжал, дабы нетратить попусту время: - Мне, ей-богу, меньше твоего везло! Я порядком хлебнул горя вНью-Йорке. Эти янки большие ловкачи, и благородному человеку невозможноиметь с ними дело. Вернувшись в Англию, я женился на милой женщине,владелице табачной лавки... очень любила меня... но она мало занималасьторговлей. Когда-то, много лет назад, ее пристроил к делу один приятель,но за эти годы почти все прибрал к рукам ее сын. Нам с Джошем никогда неудавалось поладить. Впрочем, наступать себе на ногу я не давал, я привык кизысканному обществу. У меня все как на ладони, все честно. Ты уж необижайся, что я раньше тебя не навестил. Болею, поворотливость не та. Ядумал, ты еще в Лондоне, ведешь торговлю да творишь молитву, но вот невстретил тебя там. Сам видишь, Ник, я тебе послан... может быть, на благонам обоим. Мистер Рафлс завершил свою речь комически-елейным тоном: религиозноервение всегда служило предметом его остроумия. И если лукавство,воздействие которого направлено на низменные свойства человека, можноназвать остротою ума, то мистер Рафлс был, пожалуй, неглуп, ибодвусмысленные шуточки, которые он словно наобум выпаливал, следовали другза другом в строгой очередности, как шахматные ходы. Тем временем Булстродобдумал ответный ход и как можно решительнее сказал: - Вам не мешало бы помнить, мистер Рафлс, что человеку, стремящемусянезаконно воспользоваться своим преимуществом, не следует зарываться. Яничем вам не обязан, однако готов назначить вам ежегодную ренту ивыплачивать ее каждые три месяца до тех пор, пока вы не нарушите обещанияне появляться в наших краях. Выбор зависит от вас. Если вы непременнозахотите тут остаться, даже на короткий срок, вы ничего от меня неполучите. В таком случае я не желаю вас знать. - Ха-ха! - воскликнул Рафлс, делая вид, что умирает от смеха. - Вточности как собачка одного вора, не желавшая знать полицейского. - Ваши инсинуации не производят на меня впечатления, сэр, - с яростьюсказал Булстрод. - Я не считаюсь нарушителем закона, и ваше вмешательствотут ничего не может изменить. - Ты, любезнейший, не понимаешь шуток. Я просто-напросто имел в виду,что я не в силах отказаться от знакомства с тобой. Впрочем, шутки всторону. Пенсия каждые три месяца мне не подходит. Я дорожу своейсвободой. Мистер Рафлс встал и раза два гордо прошелся по гостиной, взбрыкиваяногой и изображая глубочайшую задумчивость. Наконец, он остановился передБулстродом и произнес: - Вот как мы поступим! Выложи две сотни фунтов - право же, умереннаяцена, - и я уеду, клянусь честью, возьму чемодан у заставы и уеду. Однакоя не согласен променять свою вольность на какую-то дрянную ренту. Я будуприезжать и уезжать, когда мне заблагорассудится. Возможно, я сочтуудобным больше здесь не появляться и ограничиться дружеской перепиской, аможет быть, и нет. Деньги у тебя с собой? - У меня только сто фунтов, - сказал Булстрод, обрадованныйперспективой немедленно избавиться от Рафлса, пусть даже на неопределенныйсрок. - Если вы мне сообщите адрес, я тотчас вышлю остаток. - Нет уж, я дождусь, пока ты привезешь его, - сказал Рафлс. - Япрогуляюсь, потом перекушу, а тем временем ты возвратишься. Булстрод, хилый от природы и еще больше ослабевший после перенесенныхза последние часы волнений, чувствовал себя сейчас в унизительнойзависимости от неуязвимого крикуна. Он был рад любой ценой добиться хотьвременной передышки. Он уже встал, намереваясь выполнять распоряжениеРафлса, как вдруг последний, подняв вверх палец, словно его внезапноосенило, сказал: - Я тебе не говорил, но я ведь еще раз попробовал разыскать Сару; такаямолодая и красивая... совесть замучила меня. Я не нашел ее, зато узнал изаписал фамилию ее мужа. Но вот незадача - записную книжку потерял.Правда, если я эту фамилию услышу, я ее вспомню. Голова у меня работает нехуже, чем в молодости, только всякие там имена, будь они неладны, вылетаютиз памяти. Иногда я точь-в-точь как ведомость сборщика налогов, в которойне проставлены фамилии. Однако если я узнаю что-нибудь о ней или ее семье,я сообщу тебе, Ник. Ты, наверное, захочешь ей помочь, падчерицей ведь тебеприходится. - Без сомнения, - ответил Булстрод со свойственным ему невозмутимымвыражением светло-серых глаз. - Хотя это, вероятно, вынудит меня сократитьсумму, предназначенную для уплаты вам. Когда банкир вышел из комнаты, Рафлс с лукавым видом подмигнул емувслед, а затем обернулся к окну поглядеть, как отправляется в путь егожертва. Его губы искривились в улыбке, потом он коротко и торжествующерассмеялся. - Как же их фамилия, дьявол ее забери? - вполголоса проговорил он,почесывая голову и сосредоточенно сдвинув брови. Он отнюдь не стремилсяупражнять свою память, пока ему не пришло в голову поддразнить Булстродана новый лад. - Начинается с буквы "Л", да она, кажется, чуть ли не из одних только"л" состоит, - продолжал он, чувствуя, что вот-вот вспомнит увертливуюфамилию. Но предчувствие обмануло его, а умственные упражнения вскореутомили; мало кто испытывал такую неприязнь к одиночеству и так нуждался вслушателях, как мистер Рафлс. Он предпочел провести время за приятнойбеседой с управляющим и экономкой, от которых выведал все, что емухотелось знать о положении мистера Булстрода в Мидлмарче. После этого ему, однако, пришлось поскучать, а для развлеченияприбегнуть к хлебу с сыром и элю, и, оставшись в гостиной с этимиприпасами наедине, он внезапно хлопнул себя по колену и воскликнул:"Ладислав!" Память бессознательно сработала как раз тогда, когда онотказался от попыток оживить ее, как обычно и бывает, и, неожиданновспомнив забытое, даже ненужное имя, мы испытываем такое же глубокоеудовлетворение, как со вкусом чихнув. Рафлс тотчас вынул записную книжку ивписал туда диковинную фамилию, не ожидая, что она когда-нибудь емупригодится, а просто на всякий случай. Он не собирался сообщать фамилиюБулстроду - пользы для себя он этим не мог извлечь, а люди его склада всвоих действиях всегда руководствуются возможностью извлечь пользу. Он был доволен достигнутым успехом; к трем часам пополудни взял узаставы свой чемодан и влез в дилижанс, избавив мистера Булстрода отпечальной необходимости лицезреть уродующее ландшафт его усадьбы черноепятно, но не избавив его от опасения, что это черное пятно может появитьсявновь и даже превратиться в неотъемлемую принадлежность его домашнегоочага.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ВДОВА И ЖЕНА

54

В ее очах Амора откровенье. Преображает все ее привет. Там, где проходит, каждый смотрит вслед; Ее поклон - земным благословенье. Вздыхает грешник, шепчет он обет. Гордыню, гнев ее изгонит свет; О дамы, ей мы воздадим хваленье. Смиренномудрие ее словам Присуще, и сердца она врачует. Блажен ее предвозвестивший путь. Когда же улыбается чуть-чуть, Не выразить душе. Душа ликует: Вот чудо новое явилось вам! Данте, "Новая жизнь"

В то восхитительное утро, когда скирды сена в Стоун-Корте с такойбеспристрастной щедростью источали благоухание, словно мистер Рафлс ивпрямь заслуживал воскурения фимиама, Доротея уже возвратилась под кровлюЛоуик-Мэнора. За три месяца Фрешит порядком ей прискучил: она не моглачасами сидеть в позе святой Екатерины и восторженно любоваться ребенкомСелии, оставаться же безучастной к столь замечательному младенцу бездетнойтетке непозволительно. Появись в том нужда, Доротея с радостью бы пронесларебенка на руках хоть целую милю и только полюбила бы его еще сильнее, нотетушке, не признающей, что ее племянник - Будда, и вынужденной, ничего неделая, лишь восхищаться им, поведение дитяти представлялось однообразным,а ее стремление созерцать его имело предел. Ни о чем подобном не подозревала Селия, уверенная, что появление насвет крошки Артура (малютку нарекли в честь мистера Брука) заполнилорадостью жизнь бездетной вдовы. - Додо ведь не из тех, кто стремится иметь что-то свое... даже детей! -сказала мужу Селия. - И если бы у нее и родился ребенок, то ведь не такаядушка, как Артур, да, Джеймс? - Да, если бы он походил на Кейсобона, - сказал сэр Джеймс, сознавая,что несколько уклончиво отвечает на вопрос и сохраняет особое мнение поповоду совершенств своего первенца. - Вот именно! Даже подумать страшно! - сказала Селия. - Додо, по-моему,подходит быть вдовой. Нашего малютку она может любить как родного, и ейникто теперь не помешает осуществлять все ее затеи. - Жаль, что она не королева, - сказал рыцарственный сэр Джеймс. - А кем тогда были бы мы? Ведь тогда бы и мы стали кем-то другими, -возразила Селия, которой не понравился этот мудреный поворот фантазии. -Нет, пусть все остается без перемен. Поэтому, услышав, что Доротея собирается вернуться в Лоуик, Селияобиженно подняла бровки и, как обычно, с невиннейшим видом пустилашпильку: - Чем ты займешься в Лоуике, Додо? Сама же говорила, что там нечегоделать: все арендаторы такие зажиточные и опрятные, хоть плачь. А тут утебя столько удовольствий - ходить с мистером Гартом по Типтону изаглядывать во все дворы, даже самые запущенные. Теперь, когда дядя заграницей, вам с мистером Гартом совсем раздолье, а Джеймс, конечно,сделает все, что ты велишь. - Я стану часто приезжать, и мне еще заметней будет, как растет малыш,- сказала Доротея. - Но ты не сможешь видеть, как его купают, - возразила Селия, - а ведьэто самое лучшее, что у нас бывает. Она почти всерьез обиделась: право же, Додо просто бесчувственная, еслипо собственной воле расстается с малюткой. - Киска, голубушка, я специально для этого буду оставаться ночевать, носейчас мне нужно пожить одной, в своем доме. К тому же я хочу покорочепознакомиться с семьей Фербратеров, а с мистером Фербратером потолковать отом, что можно сделать в Мидлмарче. Теперь Доротея уже не стремилась употреблять всю силу своего характерана то, чтобы принудить себя покоряться чужой воле. Она рвалась всей душойв Лоуик и не считала себя обязанной объяснять причины столь внезапногоотъезда. Ее решение вызвало общее недовольство. Глубоко обиженный сэрДжеймс предложил на несколько месяцев переселиться всем семейством вЧелтенгем, прихватив и священный ковчег, именуемый также колыбелью; ну аесли уж и Челтенгем будет отвергнут, просто непонятно, что еще можнопредложить. Вдовствующая леди Четтем, вернувшаяся недавно из Лондона, где гостила удочери, выразила готовность по крайней мере написать миссис Виго ипопросить ее взять на себя обязанности компаньонки при миссис Кейсобон:мыслимо ли молодой вдове жить в одиночестве в деревне! Миссис Вигослучалось выступать в роли лектрисы и секретаря при особах королевскойфамилии, а по части образованности и утонченности чувств даже Доротея немогла иметь к ней претензий. Миссис Кэдуолледер сказала, оставшись наедине с Доротеей: - Да вы, милочка, просто рехнетесь там от тоски. Вам станут мерещитьсяпризраки. Всем нам приходится делать над собой небольшие усилия, чтобысохранить рассудок и не расходиться во мнениях с окружающими нас людьми.Для неимущих женщин и младших сыновей сумасшествие - своего родаприбежище, способ пристроиться. Но вам-то это зачем? Как я догадываюсь,вам несколько наскучила наша добрейшая вдовица, но представьте себе, какуюскуку вы сами нагоняли бы на всех, постоянно играя роль трагическойкоролевы и взирая на окружающих свысока. Уединившись в лоуикскойбиблиотеке, вы чего доброго вообразите себя центром вселенной. Вам было быполезно видеться по временам с людьми, которые не станут принимать на верукаждое ваше слово. Это хорошее отрезвляющее средство. - Я никогда не сходилась во мнениях с окружающими меня людьми, -надменно ответила Доротея. - Но я надеюсь, вы осознали свои заблуждения, милочка, - сказала миссисКэдуолледер, - а это доказательство здравости рассудка. Колкость была замечена, но не задела Доротею. - Нет, - ответила она. - Я по-прежнему считаю, что большинство людейсудят ошибочно очень о многом. Так что можно быть в здравом рассудке и нис кем не сходиться во мнениях, коль скоро чуть ли не весь свет то и деломеняет свои мнения. Миссис Кэдуолледер перестала спорить с Доротеей, но мужу сказала так: - Ей следовало бы, когда приличия позволят, вторично выйти замуж, нодля этого ее нужно ввести в общество. Четтемы, конечно, будут против. А яубеждена, что замужество пошло бы ей на пользу. Будь мы побогаче, япригласила бы к нам в гости лорда Тритона. Его когда-нибудь сделаютмаркизом, и никто не может отрицать, что из миссис Кейсобон получитсяобразцовая маркиза: в трауре она еще красивей, чем всегда. - Элинор, друг мой, оставь бедняжку в покое. Из твоих затей не выйдетровно ничего, - благодушно проговорил ее муж. - Ничего не выйдет? Чтобы создать супружескую пару, всегда знакомятженщину с мужчиной. Досадно, что ее дядюшка именно сейчас сбежал в Европуи запер Типтон-Грейндж. Туда и во Фрешит надо было бы пригласить как можнобольше подходящих женихов. Лорд Тритон именно то, что ей требуется: у негоуйма планов, как осчастливить нацию, и все планы совершенно безумные. Длямиссис Кейсобон лучшей партии не сыскать. - Пусть миссис Кейсобон сама выбирает себе жениха, Элинор. - Вы, умники, вечно чушь городите. Как может она выбирать сама, есливыбирать ей не из кого? Избранник женщины - это обычно единственныйдостижимый для нее мужчина. Помяни мое слово, Гемфри. Если о ней непозаботятся родные, как бы ей не подвернулся кто-нибудь похуже Кейсобона. - Боже тебя упаси упомянуть об этом при сэре Джеймсе, Элинор. Самаящекотливая тема. Он до смерти обидится, если ты ее коснешься без особойнужды. - Я и не думала ее касаться, - сказала миссис Кэдуолледер и развеларуками. - Селия рассказала мне о завещании, не дожидаясь расспросов, впервый же день. - Так-то так, но сейчас им желательно, чтобы об этом как можно меньшеговорилось, к тому же, как я понял, молодой джентльмен уезжает из нашихкраев. На это миссис Кэдуолледер ничего не сказала, только триждымногозначительно кивнула, и в ее темных глазах появилось саркастическоевыражение. Невзирая на увещания и уговоры, Доротея мягко настояла на своем. Кконцу июня в Лоуик-Мэноре распахнулись ставни всех окон, и утренний светбезмятежно озарял библиотеку, поблескивая на корешках томов с записямимистера Кейсобона, как блестит он в унылой пустыне на каменных глыбах,безмолвных памятниках забытой религии; а напоенные ароматом роз вечератихо прокрадывались в зелено-голубой будуар, излюбленное прибежищеДоротеи. Она начала с того, что обошла все комнаты, перебирая в памятиполтора года своей замужней жизни, и мысленно произносила целые речи,словно продолжала спор с покойным мужем. Долгое время провела она вбиблиотеке и не успокоилась до тех пор, пока не расположила все тома сзаписями в таком порядке, который, по ее мнению, избрал бы мистерКейсобон. Жалость к мужу, принуждавшая ее быть сдержанной при его жизни,владела ею и сейчас, даже когда она мысленно с негодованием укоряла его иобвиняла в несправедливости. Один ее поступок, вероятно, вызвал бы улыбкуу людей рационального склада. Она аккуратно уложила в конверт тетрадь снадписью "Сводное обозрение". Поручить миссис Кейсобон" и запечаталавместе со следующей запиской: "Вы напрасно поручили мне это. Неужели Вы непонимаете, что душа моя не может настолько подчиниться Вашей, чтобы япосвятила себя делу, в которое не верю? Доротея". Конверт она спрятала вящик своего стола. Этот безмолвный разговор не покажется несерьезным, если вспомнить, чтоДоротея начала его и приводила все доводы под влиянием чувства,являвшегося истинной причиной ее возвращения в Лоуик. Ей очень хотелосьвстретиться с Уиллом Ладиславом. С какой целью - она сама не знала,сделать что-либо для него было не в ее силах: связанная волей мужа, она немогла исправить нанесенный Ладиславу ущерб, но всей душою жаждала с нимвстретиться. Могло ли быть иначе? Когда во времена волшебников принцессазамечала в стаде четвероногое существо, которое к ней иногда приближалось,умоляюще на нее взирая человеческими глазами, о чем она раздумывала,совершая прогулку, чего ждала, когда мимо проходило стадо? Разумеется, онаждала этого взгляда и сама его узнавала. Если бы минувшее уходило внебытие, исчезая бесследно из сердца и памяти, наша жизнь стала бы неболее ценной, чем мишура, сверкающая при свечах и превращающаяся в мусор снаступлением дня. Доротее и в самом деле хотелось покороче познакомиться ссемьей Фербратеров и, главное, встретиться и поговорить с новымсвященником, но ей помнился также рассказ доктора о дружбе Ладислава состаренькой мисс Ноубл, и она ждала, не наведается ли он к Фербратерам. Впервое же воскресенье, перед тем как войти в церковь, она явственноувидела его точь-в-точь как в прошлый раз - одиноко сидящим на скамьесвященника, но когда она вошла в церковь, скамья оказалась пустой. По будням, навещая семейство Фербратеров, она тщетно прислушивалась, непроронит ли хоть одна из дам словечко об Уилле Ладиславе, но миссисФербратер, казалось, была готова говорить обо всех жителях округи за однимисключением. - Возможно, некоторые из прежних прихожан мистера Фербратера иногдабудут приезжать на его проповеди в Лоуике. Как вы думаете? - сказалаДоротея, презирая себя за то, что задает этот вопрос с тайной целью. - Если у них есть разум, то будут, - ответила старая дама. - Я вижу, выотдаете должное моему сыну. Его дед, мой отец, был превосходный священник,супруг же мой занимался адвокатурой... Что не мешало ему сохранятьбезукоризненную честность - причина, по которой мы не стали богаты.Говорят, что судьба - женщина, и при этом капризная. Но по временам онабывает доброй женщиной и воздает достойным по заслугам. Так, например,случилось, когда вы, миссис Кейсобон, предложили этот приход моему сыну. Миссис Фербратер вновь принялась за вязание, весьма довольная своеймаленькой речью, но совсем иное хотелось бы услышать Доротее. Бедняжка!Она не знала даже, по-прежнему ли Уилл Ладислав живет в Мидлмарче, и непосмела бы спросить об этом никого, кроме Лидгейта. Однако именно сейчасона смогла бы повидаться с Лидгейтом, только специально послав за ним илисама отправившись его разыскивать. Возможно, Уилл Ладислав, узнав обоскорбительной для него приписке к завещанию ее мужа, решил, что им большене нужно встречаться, и, быть может, она не права, ища встречи, котораяпредставляется всем ее близким излишней. И все же неизменное "мне этогохочется" завершало все ее благоразумные рассуждения столь женепроизвольно, как прорывается наружу тщетно сдерживаемый плач. Им ивпрямь довелось встретиться, но разговаривали они принужденно и сухо, чегоникак не ожидала Доротея. Однажды утром около одиннадцати Доротея сидела в будуаре, разложивперед собой карту поместья и прочие бумаги, которые намеревалась изучить,чтобы составить представление о положении своих дел и доходе. Она еще неприступала к работе и сидела, сложив руки на коленях и глядя на луга,раскинувшиеся вдали за липовой аллеей. Сияло солнце, ни один листок нешевелился, знакомый ландшафт выглядел столь же неизменным, какимпредставлялось Доротее ее будущее существование, бесцельное и полноепокоя... бесцельное, если только она сама не найдет, на что излить своюкипучую энергию. Вдовий чепец, сшитый по моде тех времен, окружал ее лицоовальной рамкой и увенчивался стоячей оборкой на маковке. Черное платье,на которое не пожалели крепа, воплощало глубочайший траур, но суроваяторжественность одежды еще больше оттеняла свежесть молодого лица ипытливую бесхитростность взгляда. Ее вывело из задумчивости появление Тэнтрип, пришедшей доложить, чтомистер Ладислав внизу и просит разрешения повидать госпожу, если неслишком рано. - Я приму его, - сказала Доротея, тотчас встав, - проводите его вгостиную. Из всех комнат в доме гостиная менее всего напоминала ей о тяготах еесупружеской жизни - на узорчатой ткани обоев красиво выделялась белая сзолотом мебель; в комнате было два высоких зеркала, пустые столы... инымисловами, гостиная была одной из тех комнат, в которых совершеннобезразлично, где сидеть. Она находилась под будуаром, и в ней такжеимелось окно-фонарь, выходившее на липовую аллею. Когда Прэтт проводилУилла Ладислава в гостиную, окно было открыто и незваные крылатые гости,которые по временам с жужжанием влетали в комнату, придавали ей обитаемыйи менее официальный вид. - Рад снова видеть вас здесь, сэр, - сказал Прэтт, задержавшись, чтобыпоправить штору. - Я пришел только попрощаться, Прэтт, - сказал Уилл, желая известитьдаже дворецкого, что гордость не позволяет ему увиваться вокруг миссисКейсобон, когда она стала богатой вдовой. - Очень печально слышать это, сэр, - сказал Прэтт и удалился. Поскольку прислугу не полагалось посвящать в господские дела, Прэтт,разумеется, уже был наслышан об обстоятельстве, о котором ничего не ведалЛадислав, и пришел к определенным выводам. Он, собственно, был согласен сосвоей невестой Тэнтрип, заявившей: - Твой хозяин был ревнив, как бес, и, к слову, напрасно. Не такогополета птица мистер Ладислав, чтобы хозяйка до него снизошла, уж я-то еезнаю. Горничная миссис Кэдуолледер говорит, сюда едет какой-то лорд, чтобына ней жениться, когда окончится траур. Уиллу не пришлось в ожидании Доротеи долго расхаживать по комнате сошляпой в руке. Эта встреча очень отличалась от их первой встречи в Риме,когда Уилл был охвачен смущением, а Доротея спокойна. На сей раз глубокоудрученный Уилл был, однако, полон решимости, зато Доротея не могла скрытьволнения. Перед самым порогом гостиной она ощутила, как нелегка для неебудет долгожданная беседа, и, когда Уилл к ней приблизился, мучительнопокраснела, что случалось с ней не часто. Сами не зная почему, они обамолчали. Доротея на мгновение протянула ему руку, затем они сели другпротив друга у окна, на маленьких козетках. Уилл чувствовал себя крайненеловко: ему трудно было предположить, что Доротея так к нему перемениласьлишь потому, что овдовела. Казалось бы, ничто не могло повлиять на ееотношение к нему... разве только - эта мысль возникла сразу - родственникивнушили ей дурное мнение о нем. - Надеюсь, вы не считаете мой визит непозволительной вольностью, -сказал Уилл. - Покидая эти края и вступая в новую жизнь, я не мог непопрощаться с вами. - Вольностью? Конечно, нет. Вы огорчили бы меня, если бы не пожелали сомной проститься, - ответила Доротея, чья привычка говорить с предельнойискренностью возобладала над неуверенностью и волнением. - И скоро выедете? - Думаю, очень скоро. Я намерен изучить юриспруденцию в столице,поскольку, как я слышал, это единственный путь к общественнойдеятельности. В ближайшее время на политическом поприще предстоит сделатьмногое, и я намерен внести свою лепту. Некоторым людям удается достичьвысокого положения, не имея ни связей, ни денег. - И это еще больше их возвышает, - с жаром сказала Доротея. - К тому жеу вас столько дарований. Дядя рассказывал, какой вы прекрасный оратор, чтоваши речи можно слушать без конца и как отлично вы умеете объяснить всенепонятное. К тому же вы добиваетесь справедливости для всех людей. Этоменя радует. Когда мы встречались в Риме, мне казалось, вас занимаеттолько поэзия, искусство и все иное, украшающее жизнь обеспеченных людей,таких как мы. И вот я узнаю, что вас заботит участь всего человечества. Говоря это, Доротея преодолела смущение и стала такой, как всегда. Онасмотрела на Уилла полным восхищения, доверчивым взглядом. - Значит, вы довольны, что я уезжаю на многие годы и вернусь, толькодобившись положения в свете? - спросил Уилл, в одно и то же время усиленностараясь не уронить своего достоинства и растрогать Доротею. Она не заметила, как долго ему пришлось ждать ответа. Отвернувшись кокну, она смотрела на розовые кусты, и ей виделись в них долгие - из летав лето - годы, которые она проведет здесь в отсутствие Уилла. Опрометчивоеповедение. Но Доротея не привыкла думать о том, как она ведет себя, онадумала только о том, как печальна предстоящая разлука с Уиллом. Когда вначале разговора он рассказал о своих планах, ей показалось, что она всепонимает: Уилл знает, решила она, о последнем распоряжении мистераКейсобона и потрясен им так же, как она сама. Он испытывает к ней лишьдружеские чувства, он и не помышлял ни о чем таком, что могло датьоснование ее мужу так оскорбить их обоих; эти дружеские чувства ониспытывает к ней и сейчас. Подавив беззвучное рыдание, Доротея проговорилаясным голосом, который дрогнул под конец, - так он был слаб и мягок: - Я думаю, вы приняли правильное решение. Я счастлива буду узнать, чтовы добились признания. Но будьте терпеливы. Оно, возможно, придет нескоро. Уилл не мог понять, как он удержался от того, чтобы не упасть к ееногам, когда нежно дрогнувший голос вымолвил: "не скоро". Впоследствии онговорил, что мрачный цвет и изобилие траурного крепа на ее платье,очевидно, помогли ему обуздать этот порыв. Он не шелохнулся и сказал: - Я ничего не буду знать о вас. А вы меня забудете. - Нет, - сказала Доротея. - Я никогда вас не забуду. Я не забываюлюдей, с которыми меня свела судьба. Моя жизнь бедна событиями и едва лиизменится. Чем еще заниматься в Лоуике, кроме как вспоминать давспоминать, ведь правда? Она улыбнулась. - Боже милостивый! - не выдержав, вскрикнул Уилл, встал, все еще держав руке шляпу, подошел к мраморному столику и, внезапно повернувшись,прислонился к нему спиной. Кровь прихлынула к лицу и шее Уилла, казалось,он чуть ли не взбешен. У него возникло впечатление, что они оба медленнопревращаются в мрамор и только сердца их живы и глаза полны тоски. Новыхода он не видел. Что она о нем подумает, если он, с отчаяннойрешимостью шедший сюда прощаться, закончит разговор признанием, из-закоторого его могут счесть охотником за приданым? Мало того, он не на шуткуопасался, что такое признание произведет неблагоприятное впечатление и наДоротею. Она встревоженно всматривалась в него, испугавшись, не обидела ли его.А тем временем ей не давали покоя мысли, что ему, наверное, нужны деньги,и она не в состоянии ему помочь. Если бы хоть дядюшка остался здесь, можнобыло бы обратиться к нему за содействием! Терзаясь мыслью, что Уиллнуждается в деньгах, а ей досталась причитающаяся ему доля, и видя, какупорно он отворачивается и молчит, она предложила: - Я подумала, не захотите ли вы взять миниатюру, что висит наверху...ту великолепную миниатюру, где изображена ваша бабушка. Если у вас естьжелание ее иметь, мне кажется, я не вправе оставлять ее у себя. Онапоразительно на вас похожа. - Вы очень любезны, - раздражительно ответил Уилл. - Нет, я неиспытываю такого желания. Не так уж утешительно иметь при себеизображение, которое на тебя похоже. Гораздо утешительнее, если его хотятиметь другие. - Я подумала, что вам дорога ее память... я подумала... - тут Доротеяосеклась, решив не касаться истории тетушки Джулии, - право же, вамследовало бы взять эту миниатюру как семейную реликвию. - Зачем мне брать ее, когда у меня ничего больше нет? Человек, всеимущество которого помещается в чемодане, должен хранить в памяти семейныереликвии. Уилл сказал это не думая, просто не сдержал раздражения - кто невспылит, если в такую минуту тебе предлагают бабушкин портрет. Но Доротеюбольно задели его слова. Она встала и, сдерживая гнев, холоднопроговорила: - Вы гораздо счастливее меня, мистер Ладислав, именно потому, что у васничего нет. Уилл испугался. Тон, которым это было произнесено, ясно указывал, чтоему больше нечего здесь делать. Выпрямившись, он направился к Доротее. Ихвзгляды встретились, вопросительно и печально. Им не удавалось объяснитьсяоткровенно, и они могли только строить догадки о мыслях друг друга. Уилл,которому не приходило в голову, что он имеет право на полученное Доротеейнаследство, не сумел бы без посторонней помощи понять чувства, владевшиеею в эту минуту. - До сих пор меня не огорчала моя бедность, - сказал он. - Но онаделается хуже проказы, если разлучает человека с тем, что для него всегодороже. У Доротеи сжалось сердце, и ее негодование утихло. Она ответиласочувственно и грустно: - Беда приходит разными путями. Два года назад я не подозревала обэтом... не знала, как неожиданно может нагрянуть горе, как оно связываеттебе руки и заставляет молчать, хотя слова рвутся наружу. Я даже презиралаженщин за то, что они не пытаются изменить свою жизнь и не стремятся клучшему. Мне очень нравилось поступать по-своему, но от этого занятия япочти отказалась, - весело улыбаясь, закончила она. - Я не отказался, но мне редко приходится поступать по-своему, - сказалУилл. Он стоял в двух шагах от нее, обуреваемый противоречивымистремлениями и желаниями... ему хотелось заручиться неопровержимымдоказательством ее любви, и он с ужасом представлял себе, в какомположении окажется, получив такое доказательство. - Бывает так, что мы неможем добиться самого желанного для нас, ибо преграды непреодолимы,оскорбительны. Вошел Прэтт и доложил: - Сэр Джеймс Четтем дожидается в библиотеке, сударыня. - Попросите сэра Джеймса сюда, - немедленно сказала Доротея. И Доротею, и Уилла в этот миг словно пронизало электрическим током. Вобоих запылала гордость, и, не глядя друг на друга, они ждали сэраДжеймса. Пожав руку Доротее, сэр Джеймс нарочито небрежно кивнул Ладиславу,который с такой же мерой небрежности ответил на кивок, а затем подошел кДоротее и сказал: - Должен проститься с вами, миссис Кейсобон, и, вероятно, надолго. Доротея протянула в ответ руку и сердечно с ним попрощалась.Пренебрежительное и невежливое обращение сэра Джеймса с Уиллом задело еесамолюбие и вернуло ей решительность и твердость; от ее замешательства неосталось ни следа. А когда Уилл вышел из комнаты, она с таким спокойнымсамообладанием взглянула на сэра Джеймса, спросив: "Как Селия?", что онвынужден был скрыть досаду. Да и что было толку ее обнаруживать?Представить себе Ладислава в роли возлюбленного Доротеи сэру Джеймсу былостоль неприятно, что он предпочел скрыть свое недовольство и тем самымотмести возможность подобных предположений. Если бы кто-нибудь спросил,что именно его так ужасает, очень вероятно, что на первых порах он бы недал более полного и внятного ответа, чем нечто вроде "этот Ладислав!"...хотя, поразмыслив, возможно, сослался бы на приписку к завещаниюКейсобона, которая, предусматривая для Доротеи особую кару, если онавздумает выйти замуж за Уилла, делала недопустимыми любые отношения междуними. Ощущение собственного бессилия только увеличивало его антипатию кУиллу. Сэр Джеймс и не догадывался о важности своей роли. Он вошел в гостинуюкак олицетворение сил, побуждающих Уилла расстаться с Доротеей, дабы неуронить свою гордость.

55

В ней есть изъян? Когда б он был у вас! Изъян - вина прекрасного броженье, Изъян - всеочищающий огонь. Преображающий густую тверди тьму В хрустальный путь сияющего солнца.

Если молодость называют порой надежд, то часто только потому, чтомолодое поколение внушает надежды старшему; ни в каком возрасте, кромеюности, люди не бывают так склонны считать неповторимым и последним любоечувство, решение, разлуку. Каждый поворот судьбы представляется имокончательным лишь потому, что он для них в новинку. Говорят, пожилыеперуанцы так и не приобретают привычки хладнокровно относиться кземлетрясениям, но, вероятно, они допускают, что за очередным толчкомпоследуют и другие. Для Доротеи, еще не пережившей ту пору юности, когда опушенные длиннымиресницами глаза, омывшись ливнем слез, сохраняют чистоту и свежесть,только что раскрывшегося цветка, прощание с Уиллом знаменовало полныйразрыв отношений. Он уезжает бог весть на сколько лет и, если когда ивернется, то уже совсем иным. Ей неведомо было его истинное умонастроение- гордая решимость не позволить никому заподозрить в нем корыстногоавантюриста, домогающегося благосклонности богатой вдовы, - и перемену вего обращении Доротея объяснила тем, что Уилл, как и она сама, счелприписку к завещанию мистера Кейсобона грубым и жестоким запретом,наложенным на их дружбу. Никому, кроме них двоих, не интересные беседы,которыми они наслаждались со всем восторженным пылом молодости, навекиотошли в прошлое, став драгоценным воспоминанием. И она предаласьвоспоминаниям, не сдерживаясь более. В этом горьком наслаждении тоже небыло ни проблеска надежды, и Доротея погрузилась в его сумрачную глубину,без слез выплакивая боль. Она сняла со стены миниатюру, чего никогда неделала прежде, и держала перед собой, упиваясь сходством между этойженщиной, в свое время так же безжалостно осужденной людьми, и ее внуком,осуждению которого она противилась и сердцем и умом. Сможет ли кто-нибудь,согретый нежностью женского сердца, упрекнуть ее за то, что она держала наладони овальную миниатюру и прижималась к ней щекой, словно надеясь такимобразом утешить безвинно осужденных? Она тогда еще не знала, что этоЛюбовь посетила ее, как озаренный отблеском рассвета краткий сон наканунепробуждения, - что это Любовь свою оплакивала она, когда таял перед еевзором милый образ, изгоняемый суровой явью дня. Она только чувствовала,что ее судьба непоправимо изменилась, утрачено нечто важное, и еще болееотчетливо, чем прежде, представляла себе свое будущее. Люди с пылкимсердцем в поисках непроторенного пути нередко посвящают жизньосуществлению своих призрачных замыслов. Однажды, когда Доротея наведалась во Фрешит, согласно обещаниюнамереваясь там переночевать и присутствовать при купании дитяти, к обедуявилась миссис Кэдуолледер, чей супруг отправился на рыбную ловлю. Стоялтеплый вечер, и даже в уютной гостиной, из распахнутого окна которойоткрывался вид на пологий зеленый берег заросшего лилиями маленького прудаи яркие клумбы, была такая духота, что Селия, порхающая по комнате в беломкисейном платьице и с непокрытой кудрявой головкой, призадумалась, каковоже приходится ее сестре во вдовьем чепце и траурном платье. Правда, мысльэта возникла лишь после того, как кончилась возня с младенцем, и Селиямогла себе позволить думать о постороннем. Она немного посидела,обмахиваясь веером, затем проворковала: - Додо, душечка, сними чепец. Как тебе только дурно не делается в такомнаряде! - Я привыкла к этому чепцу, он для меня все равно что раковина дляулитки, - с улыбкой отозвалась Доротея. - Без него я чувствую себянеловко, как раздетая. - Нет, душечка, его необходимо снять: на тебя смотреть и то жарко, -сказала Селия и, положив веер, подошла к Доротее. Очаровательное зрелищеявляла собой эта юная мать в белом кисейном платье, когда, сняв чепец свысокой, более осанистой сестры, бросила его на кресло. В тот миг, когдатемно-каштановые косы упали, распустившись, на плечи Доротеи, в комнатувошел сэр Джеймс. Он взглянул на освобожденную от неизменного убораголовку и удовлетворенно сказал: "О!" - Это я сняла его, Джеймс, - сообщила Селия. - Додо совсем не нужно такрабски блюсти траур. Вовсе незачем ей носить чепец в кругу семьи. - Селия, дружок мой, - возразила леди Четтем. - Вдове положено носитьтраур по крайней мере год. - Если она не выйдет за это время замуж, - сказала миссис Кэдуолледер,любившая иногда ужаснуть подобными высказываниями свою добруюприятельницу, вдовствующую леди. Раздосадованный сэр Джеймс, нагнувшись, принялся играть с болонкойСелии. - Надеюсь, это бывает весьма редко, - сказала леди Четтем тоном,предостерегающим от таких крайностей. - Кроме миссис Бивор, никто из нашихродственников не вел себя подобным образом, и лорд Гринзел оченьогорчился, когда она так поступила. Ее первый брак не был удачным, темболее странно, что она поспешила замуж вторично. Расплата оказаласьжестокой. Говорят, капитан Бивор таскал ее за волосы и целился в нее иззаряженного пистолета. - Значит, плохо выбирала! - сказала миссис Кэдуолледер, в которуюсловно какой-то бес вселился. - Если плохо выбрать мужа, брак не можетбыть удачным, не важно, первый он или второй. Не особая заслуга бытьпервым мужем у жены, если заслуга эта - единственная. Я предпочла быхорошего второго мужа плохонькому первому. - Ради красного словца вы чего только не наговорите, моя милая, -сказала леди Четтем. - Не сомневаюсь, что уж вы-то не стали быпреждевременно вступать в брак, если бы скончался наш милейший мистерКэдуолледер. - О, я зароков не даю, а что, если иначе не сведешь концов с концами?Закон, по-моему, не запрещает выходить замуж второй раз, мы все жехристиане, а не индусы. Разумеется, если женщина сделала неудачный выбор,ей приходится мириться с последствиями, а те, кто совершает подобнуюоплошность дважды, не заслуживают лучшей участи. Но если жених родовит,красив, отважен - с богом, чем скорей, тем лучше. - Я думаю, мы неудачно выбрали тему разговора, - недовольно произнессэр Джеймс. - Что, если нам ее переменить? - Из-за меня не стоит, - сказала Доротея, сочтя момент удобным длятого, чтобы отвести туманные намеки по поводу блестящих партий. - Если выхлопочете ради меня, то уверяю вас, трудно найти вопрос, который волновалбы меня меньше, нежели замужество. Он занимает меня в той же мере, какразговор о женщинах, принимающих участие в охоте на лисиц: ими можновосхищаться, но их примеру я не последую. Так пусть же миссис Кэдуолледерразвлекается этим предметом, если для нее он интереснее других. - Любезнейшая миссис Кейсобон, - сказала леди Четтем самымвеличественным своим тоном, - вы, надеюсь, не подумали, что, упоминаямиссис Бивор, я намекала на вас. Мне просто вспомнился этот случай. Онабыла падчерицей лорда Гринзела, женатого вторым браком на миссис Теверой.К вам это не имеет ни малейшего отношения. - Ну, конечно, - сказала Селия. - Мы совершенно случайно начали этотразговор - из-за чепца Додо. А миссис Кэдуолледер говорит чистую правду.Во вдовьем чепце не выходят замуж, Джеймс. - Тс-с, милочка, - сказала миссис Кэдуолледер, - теперь я будуосмотрительнее. Я даже не стану поминать Дидону и Зенобию (*151). Тольковот о чем нам разговаривать? Я, к примеру, не позволю обсуждать природучеловеческую, коль скоро это природа и жен священников. Вечером, после отъезда миссис Кэдуолледер, Селия сказала, оставшись сДоротеей наедине: - Право, Додо, как только я сняла с тебя чепец, ты стала такой, какпрежде, и не только по наружности. Сразу же заговорила точь-в-точь, как вте времена, когда тебя так и тянуло со всеми спорить. Я только не поняла,Джеймсу ты возражала или миссис Кэдуолледер. - Ни ему, ни ей, - сказала Доротея. - Джеймс стремился пощадить моичувства, но он ошибся, думая, что меня встревожили слова миссисКэдуолледер. Я встревожилась бы лишь в том случае, если бы существовалзакон, обязывающий меня выйти замуж за образчик родовитости и красоты,который мне предложит эта дама или кто-либо другой. - Это так, только знаешь, Додо, если все же ты выйдешь замуж, то лучшеуж за родовитого и красивого, - сказала Селия, у которой мелькнула мысль,что мистер Кейсобон не был щедро наделен этими достоинствами, а потому немешало бы на сей раз заблаговременно предостеречь Доротею. - Успокойся, Киска, у меня совсем другие планы. Замуж я больше непойду, - сказала Доротея, тронув сестру за подбородок и с ласковойнежностью глядя на нее. Селия укладывала младенца, и Доротея зашла к нейпожелать спокойной ночи. - В самом деле никогда? - спросила Селия. - Ни за кого на свете, дажеесли он будет само совершенство? Доротея медленно покачала головой. - Ни за кого на свете. У меня замечательные проекты. Я намереваюсьосушить обширный участок земли и основать небольшую колонию, где все будуттрудиться, и непременно - добросовестно. Я буду знать там каждого, я стануих другом. Только сперва необходимо все подробно обсудить с мистеромГартом, он может рассказать мне очень многое из того, что я хочу узнать. - Ну, если у тебя есть проект, ты будешь счастлива, Додо, - сказалаСелия. - Может быть, маленькому Артуру, когда он вырастет, тоже понравитсясоставлять проекты, и он станет тебе помогать. Тем же вечером сэра Джеймса известили, что Доротея и впрямь твердорешила не выходить больше замуж и намерена посвятить себя "всяческимпроектам", наподобие тех, какие замышляла прежде. Сэр Джеймс на это ничегоне сказал. В глубине души он испытывал отвращение к женщинам, вступающимвторично в брак, и сватовство любого жениха, домогающегося руки Доротеи,представлялось ему кощунством. Он понимал, что это чувство выглядит нелепов глазах света, в особенности когда речь идет о женщине двадцати лет; светна вторичное замужество молодой вдовы смотрит как на дело вполнедозволенное, с которым, пожалуй, не следует медлить, и понимающеулыбается, когда вдова поступает соответственно. Однако если бы Доротеяпредпочла остаться одинокой, этот выбор более приличествовал бы ей.

56

Взгляните, сколько счастлив тот, Кто не слуга ни у кого: Правдивый ум - его оплот, И честность - ремесло его.

Не знает жажды славы он И пред опалой не дрожит. Пускай именья он лишен - Он сам себе принадлежит. Генри Уоттон (*152)

Доверие, которым прониклась Доротея к познаниям Кэлеба Гарта, узнав,что он одобрительно отозвался о ее домах, возросло еще сильней, когда вовремя ее пребывания во Фрешите сэр Джеймс уговорил ее объехать вместе сним и Кэлебом оба поместья, после чего Кэлеб, преисполнившись столь жеглубоким почтением к ней, сказал жене, что миссис Кейсобон обладаетпоразительным для женщины деловым складом ума. Вспомним, что под словом"деловой" Кэлеб разумел не коммерческие таланты, а умелое приложениетруда. - Поразительным! - повторил Кэлеб. - Она высказала одну мысль, котораяи мне не давала покоя, когда я еще был молодым пареньком. "Мистер Гарт, -сказала она, - я буду спокойнее чувствовать себя на старости лет, если втечение своей жизни осушу и сделаю плодородным большой участок земли ивыстрою на нем множество хороших домов, ибо труд этот полезен тем, кто егобудет выполнять, а результаты принесут людям благо". Именно так онасказала, таковы ее взгляды. - Они, надеюсь, не лишают ее женственности, - сказала миссис Гарт,заподозрив, что миссис Кейсобон не придерживается подобающих дамепринципов субординации. - Она необыкновенно женственна, - ответил Кэлеб, встряхнув головой. -Ты бы послушала, как она разговаривает, Сьюзен. Самыми простыми словами, аголос словно музыка. Боже милостивый! Будто слушаешь "Мессию" (*153) и"тотчас явилось воинство небесное, восхваляя господа и говоря". Звук ееголоса ласкает слух. Кэлеб очень любил музыку и, когда ему выпадала возможность прослушатькакую-нибудь ораторию, возвращался домой полный глубокого преклоненияперед этим монументальным сооружением из звуков и тонов и сидел взадумчивости, глядя в пол и держа пространные, беззвучные речи,обращенные, по всей видимости, к собственным ладоням. При такой общности взглядов неудивительно, что Доротея попросиламистера Гарта взять на себя ведение всех дел, связанных с тремя фермами имножеством входящих в Лоуик-Мэнор участков арендуемой земли. Корочеговоря, надежда Кэлеба трудиться в обоих поместьях теперь осуществилась."Дело ширилось", употребляя его же слова. Ширились разные дела, и самымновым из них была постройка железных дорог. Согласно проекту, колеюнамеревались проложить по землям Лоуикского прихода, где паслась скотина,чей покой дотоле не смущали новшества; так случилось, что рождениежелезных дорог проникло в сферу деятельности Кэлеба Гарта и определиложизненный путь двоих участников нашей истории, особо близких его сердцу. Проложить подводную железную дорогу, вероятно, оказалось бы непросто,однако дно морское не разделено между множеством землевладельцев,требующих возмещения всяческих ущербов, в том числе и нематериальных. ВМидлмарче постройку железной дороги обсуждали с таким же волнением, какбилль о реформе и ужасы холеры, причем самых крайних точек зренияпридерживались женщины и землевладельцы. Женщины, как старые, так имолодые, почитали путешествие по железной дороге делом опрометчивым инебезопасным, а их главным доводом служило утверждение, что они ни в коемслучае не согласятся сесть в вагон; доводы землевладельцев рознились междусобой не в меньшей мере, чем Соломон Фезерстоун и лорд Медликоут, впрочем,все единодушно придерживались мнения, что, продавая землю врагу ли родалюдского или железнодорожным компаниям, владельцы поместий должныпотребовать с них как можно больше денег за наносимый человечеству ущерб. Тугодумам наподобие мистера Соломона и миссис Уол, живущим насобственной земле, потребовалось много времени, чтобы сделать этот вывод;если воображение весьма живо рисовало им, как Большое пастбище разрезанопополам и противоестественным образом превращено в два треугольных выгона,то все, что касалось до строительства мостов и прибылей, представлялось имдалеким и маловероятным. - Все коровы, братец, начнут выкидывать телят - заявила миссис Уол сглубокой скорбью, - если эту колею проложат через Ближний выгон. То жесамое может случиться и с кобылой. Хорошенькое дело, когда имуществобедной вдовы расковыряют да раскидают лопатами и закон ее не защитит.Доберутся до моей земли, да и пойдут кромсать ее как вздумается, и кто имвоспрепятствует? Все знают: я за себя постоять не могу: - Лучше всего было бы ничего им не говорить, а поручить кому-нибудьотвадить их хорошенько, когда они тут все вымеряли и шпионили, - сказалСоломон. - По-моему, так сделали в Брассинге. Я уверен, это выдумки, что,мол, им больше негде прокладывать дорогу. Копали бы в другом приходе. Даразве можно возместить ущерб, после того как шайка головорезов вытопчетвесь урожай на твоем поле! Разве такая компания раскошелится? - Братец Питер, да простит его бог, получил деньги от компании, -ответила миссис Уол. - Только там был марганец, а не железные дороги,которые из нас всю душу вытрясут. - Ну, я одно только скажу тебе, Джейн, - заключил мистер Соломон,таинственно понизив голос, - чем больше мы будем вставлять компании палокв колеса тем больше она будет нам платить, если ей и впрямь так нужно,чтобы эти колеса крутились. Умозаключение, сделанное мистером Соломоном, возможно, не было стольбезупречным, как ему казалось, ибо предложенная им уловка не в большеймере сказывалась на постройке железнодорожных путей, чем дипломатическиеуловки на общем состоянии солнечной системы Тем не менее он принялся гнутьсвою линию в лучших дипломатических традициях, а именно - распускаятревожные слухи. Его земли располагались в наиболее удаленной от деревничасти прихода, и кое-кто из его работников жил в одиноко стоящих домишках,а остальные в поселке под названием Фрик, где имелась мельница и несколькокаменоломен, так что Фрик являлся своего рода центром доморощенной вялой исонной промышленности. Поскольку население Фрика не имело ни малейшего представления ожелезных дорогах, общественное мнение склонялось не в их пользу. Жителиэтих изобилующих заливными лугами мест не испытывали свойственной многимих собратьям тяги к неведомому, наоборот относились к нему подозрительно,полагая, что бедным людям нечего от него ждать, кроме беды. Даже слухи ореформе не пробудили радужных надежд во Фрике, ибо не сулили никакихопределенных выгод: дарового зерна Хайраму Форду на откорм свиньи,посетителям "Весов и гирь" - бесплатного пива, батракам трех местныхфермеров - увеличения жалованья ближайшей зимой. Реформа, не обещавшаятакого рода прямых благ, мало чем отличалась от нахваливающих свой товарразносчиков, а потому внушала подозрения разумным людям. Жители Фрика сголоду не помирали и были больше расположены к тяжеловеснойподозрительности, чем к легковерному энтузиазму - они скорей готовы былиповерить не в то, что провидение о них печется, сколько в то, что ононоровит их одурачить о каковом его стремлении свидетельствовала и погода. Настроенные таким образом обитатели Фрика служили благодатнымматериалом для деятельности мистера Соломона Фезерстоуна, обладающегоболее плодородными идеями на этот счет, ибо досуг и природные склонностипозволяли ему подвергнуть подозрению все сущее и на земле, и чуть ли не нанебесах. Соломон в ту пору был смотрителем дорог и, совершая объезды насвоем неторопливом жеребчике, не раз наведывался во Фрик поглядеть нарабочих в каменоломнях и останавливался неподалеку от них с загадочным исосредоточенным видом невольно наводившим на мысль, что его задержалиболее веские причины, чем простое желание передохнуть. Вдовольнаглядевшись, как идет работа, Соломон поднимал взгляд и устремлял его нагоризонт, и лишь после этого дернув поводья и слегка тронув жеребцахлыстом, побуждал его продолжить путь. Часовая стрелка двигалась быстрейчем мистер Соломон, обладавший счастливым убеждением что ему некудаспешить. У него была привычка останавливаться по пути возле всехземлекопов и подстригающих живую изгородь садовников и затевать полнуюнедомолвок и околичностей болтовню, охотно выслушивая даже уже знакомыеему вести и ощущая свое преимущество перед любым рассказчиком, посколькусам он никому из них не доверял. Правда, однажды, вступив в разговор свозчиком Хайрамом Фордом, он снабдил его кое-какими сведениями МистерСоломон полюбопытствовал, встречались ли Хайраму молодчики, которыешныряют в их краях с планками и всяческими инструментами; говорят, чтобудут строить, мол, железную дорогу, а на самом деле пес их разберет, ктоони такие и что затевают. И уж во всяком случае, они и виду не подают, чтособираются перевернуть вверх дном весь Лоуикский приход. - Э-э, да ведь тогда люди ездить друг к другу не станут, - сказалХайрам, тут же вспомнив о своем фургоне и лошадях. - Ну еще бы, - сказал мистер Соломон. - К тому же они расковыряют намвсю землю, а в приходе у нас отменная земля. Шли бы лучше в Типтон, говорюя. Да ведь как знать, чего ради они все это затеяли. Толкуют о поездках, акончится-то тем, что испортят землю и принесут вред бедным людям. - Лондонский народ, видать, - сказал Хайрам, смутно представлявший себеЛондон как средоточие враждебных деревне сил. - Да уж конечно: Говорят, когда они шныряли в окрестностях Брассинга,местные жители набросились на них, переломали ихние трубки на треногах, асамих вытолкали в шею, так что они навряд ли придут еще раз. - То-то весело, наверно, было, - сказал Хайрам, которому редко выпадалслучай повеселиться. - Я сам бы не стал впутываться в такие дела, - продолжал Соломон. - Ноговорят, для наших мест наступают скверные дни: было знамение, что разоряттут все эти молодчики, которые шастают взад и вперед по округе и хотятизрезать ее железными колеями; а стараются они ради того, чтобы захватитьв свои руки все перевозки, и уж тогда не останется у нас ни единойупряжки, не услышишь даже, как щелкает кнут. - Раньше чем до этого дойдет, я так щелкну кнутом, что у них ушипозакладывает, - сказал Хайрам, а мистер Соломон, дернув поводья,продолжил свой путь. Крапиву сеять нет нужды. Пагубное влияние железной дороги обсуждалосьне только в "Весах и гирях", но и на лугах, где в пору сенокоса оказалосьстолько собеседников, сколько редко собирается в деревне. Однажды утром, вскоре после того как Мэри Гарт призналась мистеруФербратеру в своих чувствах к Фреду Винси, у ее отца случилось дело наферме Йодрела, неподалеку от Фрика: нужно было измерить и оценитьпринадлежащий к Лоуик-Мэнору дальний участок, и Кэлеб рассчитывалпроизвести эту операцию как можно выгоднее для Доротеи (следуетпризнаться, что, ведя переговоры с железнодорожными компаниями, Кэлебупорно стремился выторговать у них побольше). Он оставил у Йодреладвуколку и, направляясь со своим подручным и межевой цепью туда, где емупредстояло работать, наткнулся на землемеров железнодорожной компании,устанавливающих ватерпас. Кэлеб перебросился с ними несколькими словами идвинулся дальше, подумав что они теперь все время будут наступать ему напятки. Стояло серенькое утро, из тех, какие бывают после небольшогодождика и сулят чарующую погоду к полудню, когда поредеют облака и отпролегающих между живыми изгородями проселков сладко повеет свежим запахомземли. Запах этот показался бы еще слаще Фреду Винси ехавшему верхом подороге, если бы он не истерзал себя бесплодными попытками придумать, чтопредпринять когда, с одной стороны, отец ждет не дождется, чтобы он принялсан, а, с другой стороны, Мэри грозится оставить его в таком случае,причем в мире деловых людей как видно, никому не нужен не умеющий ничегоделать и не располагающий капиталом молодой человек. Особенно угнетающе наФреда действовало то, что довольный его покорностью отец впал в благодушиеи отправил его сейчас к знакомому помещику с приятной миссией посмотретьборзых. Даже когда он выберет для себя определенное занятие, нелегко будетсообщить об этом отцу. Следовало впрочем, признать, что выбор занятия,который должен был предшествовать объяснению с отцом, являлся болеетрудной задачей: существует ли для молодого человека чья родня не всостоянии подыскать ему "место", мирская профессия, которая в одно и то жевремя приличествует джентльмену, прибыльна и не требует специальныхпознаний? В таком унылом настроении, оглядывая обсаженные живымиизгородями луга, он направлялся к Фрику где придержал немного лошадь враздумье, не свернуть ли к дому приходского священника и повидаться сМэри. Внезапно его внимание привлек шум, и в дальнем конце расположенногослева от него луга Фред заметил человек шесть-семь мужчин, одетых врабочие блузы и воинственно наступавших с вилами в руках на четырехземлемеров готовых отразить нападение, в то время как Кэлеб Гарт вместе сподручным уже поспешал к ним на выручку. Фреду, замешкавшемуся, чтобыотыскать калитку в изгороди, не удалось опередить людей в блузах, каковые,подкрепившись в обед пивом, работали не слишком-то усердно, зато сейчас,воинственно размахивая вилами гнали перед собой людей, одетых в сюртуки.Подручный Кэлеба парнишка лет семнадцати, успевший по его указаниюзахватить ватерпас, недвижно "лежал на земле, сбитый с ног Владельцысюртуков бегали проворнее, чем их притеснители, к тому же Фред прикрыл ихотступление, появившись перед блузами и столь внезапно их атаковав, чтовнес в их ряды смятение. - Что вы затеяли, чертовы олухи? - завопил Фред преследуя своихразбегающихся в разные стороны противников и вовсю орудуя хлыстом. - Япротив каждого из вас дам свидетельство под присягой. Свалили паренька наземлю и, кажется, убили насмерть. Всех вас повесят после следующей сессиисуда, с вашего позволения, - заключил Фред, который от души потом смеялся,вспоминая свои речи. Когда косари оказались по ту сторону изгороди, Фред осадил коня, и воттут-то Хайрам Форд, сочтя расстояние безопасным, вернулся к калитке ибросил вызов, прозвучавший гомерически, о чем сам он, разумеется, понятияне имел: - Трус ты, вот ты кто. Слезай с лошади, господинчик, да посмотрим, ктокого. Валяй, попробуй, подойди ко мне без лошади и без хлыста. Я из тебядушу вытрясу, право слово. - Погодите там немного, я скоро приду и отколочу вас всех по очереди,если вам приспичило, - сказал Фред, уверенный в своей способности учинитькулачную расправу над горячо любимыми собратьями. Однако прежде емухотелось вернуться к Кэлебу и распростертому на земле юноше. Тот вывихнул лодыжку и мучительно страдал от боли, но поскольку у негоне оказалось других повреждений, Фред усадил его на свою лошадь, накоторой паренек мог добраться до фермы Йодрела, где ему бы оказали помощь. - Пусть поставят лошадь в конюшню и скажут землемерам, что можновозвращаться, - заявил Фред. - Путь свободен. - Нет, нет, - возразил Кэлеб. - Их инструменты не в порядке. Импридется пропустить денек, да ничего не поделаешь. Прихвати с собой ихвещи, Том. Они тебя увидят и вернутся. - Я рад, что встретился вам в нужную минуту, мистер Гарт, - сказалФред, когда Том удалился. - Еще неизвестно, чем бы все это кончилось, еслибы кавалерия не подоспела вовремя. - Да, да, нам повезло, - несколько рассеянно ответил Кэлеб, поглядываяв ту сторону, где он работал, когда пришлось бежать на выручку кземлемерам. - Но вот... прах их побери... с дураками ведь только свяжись -мне сегодня тоже не удастся поработать. Без помощника мне не управиться смежевой цепью. Вот дела! - Словно позабыв о Фреде, он с огорченным видомдвинулся с места и вдруг повернулся и быстро спросил: - Ты сегодня чем-тозанят, молодой человек? - Ничем не занят, мистер Гарт. Я помогу вам с удовольствием, еслипозволите, - сказал Фред, чувствуя, что как бы оказывает внимание Мэри,предлагая помощь ее отцу. - Почему же, только тебе придется много нагибаться, упаришься порядком. - Это пустяки. Только сперва я разделаюсь с верзилой, который менявызвал на кулачный бой. Его нужно проучить. Это займет не более пятиминут. - Чушь! - решительно воскликнул Кэлеб. - Я сейчас сам с ними поговорю.Люди они невежественные. Наслушались сплетен. Где же бедным дурнямразобраться что к чему. - Тогда я пойду с вами, - сказал Фред. - Этого вовсе не нужно; оставайся где стоишь. Горячие головы там ненужны. Я о себе сам позабочусь. Обладавшему огромной силой Кэлебу почти неведом был страх, он боялсятолько двух вещей: как бы не обидеть кого и как бы ему не пришлосьговорить речь. Но на сей раз он счел себя обязанным произнести некоевоззвание. Кэлеб не испытывал сентиментальной жалости к трудовому люду,но, когда доходило до дела, всегда был снисходителен, и эта кажущаясянепоследовательность объяснялась очевидно тем, что он сам всю жизнь непокладая рук трудился. Он считал основой благополучия этих людей трудежедневный и добросовестный, без которого и сам не чувствовал себясчастливым; впрочем, мысленно он не отделял себя от них. Когда Кэлебподошел к косарям, они еще не принялись за работу и стояли, как обычностоят деревенские зеваки, каждый повернувшись боком к соседу и нарасстоянии двух-трех шагов от него. Довольно угрюмо уставились они наКэлеба, который быстро приближался к ним, держа одну руку в кармане, адругую сунув за борт жилета, и, как всегда благодушный и кроткий,остановился перед ними. - Это что же получается, ребята? - начал он по своему обычаю отрывисто,ощущая, что за каждой коротенькой фразой скрыто множество мыслей, подобноогромному пучку корней у растения, верхушка которого едва виднеется надводной гладью. - Как могли вы сотворить такую глупость? Кто-то наговорилвам небылиц, а вы подумали, что эти люди явились сюда со злым умыслом. - Ага! - откликнулся нестройный хор голосов, ибо каждый помешкал сответом в меру своей медлительности. - Вздор! Ничего подобного! Они ищут, где лучше проложить железнуюдорогу. А помешать строить дорогу вы, братцы, не можете, у вас не спросят,нравится вам это или нет. Зато будете смуту устраивать - попадете в беду.Эти люди имеют законное право ходить здесь. Запретить им этоземлевладельцы не могут, и, если вы будете им мешать, вам придется иметьдело с полицией, с судьей Блексли и кончится все наручниками имидлмарчской тюрьмой. Вы там довольно скоро можете оказаться, есликто-нибудь из землемеров пожалуется на вас. Тут Кэлеб сделал паузу, и, быть может, величайший оратор не выбрал былучшего времени для паузы и более красноречивых доводов, чем он. - Но ведь вы не замышляли ничего дурного. Кто-то вам сказал, чтожелезные дороги принесут беду. Этот человек солгал. Железная дорогакое-где кое-кому и может чем-то повредить, точно так же может повредить исолнце в небе. Но вообще железная дорога нужна. - Ага! Нужна! Важным птицам она нужна, чтобы денег загребать побольше,- заговорил старый Тимоти Купер, который не участвовал в потехе и во времяперепалки с землемерами ворошил сено на лугу. - Чего только я ненагляделся за свою жизнь, и войну видел, и мир, и каналы, и старого короляГеорга, и регента, и нового короля Георга, и еще одного нового короля,позабыл, как его звать... а бедному человеку все едино. Много было емупроку от каналов? Не прибавилось ни мяса, ни сала, деньжат самую малостьотложить и то сумеешь только, коли живешь впроголодь. Когда я молодым был,бедным людям получше жилось. Возьмем опять же эти самые дороги. От нихбедному человеку еще больший разор. Только вот на рожон прут одни дураки,я тут уже говорил ребятам. Все на этом свете для важных птиц. Вот и вы дляних стараетесь, мистер Гарт, а как же. Тимоти, жилистый старик, обломок прошлого, какие изредка ещевстречались в те времена, жил одиноко в своем домишке, держал накопленныеденьги в чулке, никоим образом не поддавался воздействию слов, не будучипроникнут духом феодализма, а судя по его недоверчивости, он ничего незнал и о "Веке Разума", и о "Правах Человека" (*154). Кэлебу приходилосьнелегко, как всякому, кто без помощи чуда пытается вразумить темныхпоселян, располагающих истиной, на их взгляд непреложной, ибо они ощутилиее всем нутром и готовы сокрушить словно дубинкой самые стройные иразумные доводы лишь потому, что истинность этих доводов они нутром неощутили. Кэлеб не приготовил на этот случай отговорок, да и не стал быприбегать к ним - он привык встречать трудности, честно "делая свое дело".Он ответил: - Если ты дурного мнения обо мне, Тим, спорить не стану: это не важно.Бедным людям, возможно, плохо - положение у них и впрямь тяжелое, только яне хочу, чтобы эти ребята сами сделали свое положение еще тяжелее. Когдателега перегружена, волам не станет легче оттого, что они выбросят впридорожный ров поклажу, - ведь они тащат и свой собственный корм. - Мы хотели только малость поразвлечься, - сказал Хайрам, почуяв, чемпахнет дело. - Больше мы ничего не хотели. - Ну ладно, обещайте мне, что не станете впредь затевать ничегоподобного, а я уговорю землемеров не жаловаться на вас. - Чего мне обещать, я к ихним затеям непричастный, - сказал Тимоти. - Это верно, но я говорю об остальных. И на том покончим, у меня нынчене меньше, чем у вас, работы, тратить время даром я не могу. Обещайте, чтоуйметесь без вмешательства полиции. - Мы их не тронем... пусть делают что хотят, - так формулировали косарисвои обещания, заручившись каковыми, Кэлеб поспешил к Фреду, дожидавшемусяего у ворот. Они принялись за работу, и Фред старался что есть сил. Он пришел вотличное настроение и веселился от души, когда, поскользнувшись на сыройземле, выпачкал свои щегольские летние панталоны. Привела ли его вликующее состояние одержанная над косарями победа, или он радовался тому,что помогает отцу Мэри? Ни то ни другое. Отчаявшись найти подходящеезанятие, он после утренних событий увидел перспективу, привлекательную длянего по ряду причин. Вполне возможно, новая идея осенила Фреда потому, чтои в душе мистера Гарта завибрировали смолкнувшие было струны. Стечениеобстоятельств, которое наталкивает нас на внезапное удачное решение, ведьне более чем искра, упавшая на смоченную керосином паклю. Фреду такойискрой с тех пор представлялась железная дорога. Впрочем, они с Кэлебомнарушали молчание только тогда, когда нужно было что-нибудь сказать поделу. И лишь когда они покончили с работой и возвращались к ферме Йодрела,мистер Гарт сказал: - Для такого занятия не обязательно быть бакалавром, а, Фред? - Сожалею, что не принялся за него прежде, чем мне вздумалось статьбакалавром, - ответил Фред. Помолчав, он уже менее решительно добавил: -Вы полагаете, я слишком стар для того, чтобы обучиться вашему делу, мистерГарт? - В нашем деле много чего нужно знать, мой мальчик, - улыбаясь, сказалмистер Гарт. - Большая часть того, что я усвоил, постигается толькоопытом: в книгах этого не вычитать. Но ты еще достаточно молод, чтобызаложить основу. Кэлеб произнес с жаром завершающую фразу и вдруг осекся. В последнеевремя у него сложилось впечатление, что Фред хочет стать священником. - Вы полагаете, выйдет толк, если я попытаюсь? - несколько оживившись,спросил Фред. - Там видно будет, - ответил Кэлеб, склонив голову набок и благоговейнопонизив голос. - Необходимы два условия: любить свою работу и не думать,как бы поскорее с ней разделаться и приняться за развлечения. И второе:нельзя ее стыдиться и считать, что другая была бы почетнее. Нужногордиться своим делом, гордиться тем, как ты искусен в нем, а не твердить:"Мне бы то, да это... занимался бы я тем, я бы себя показал". Кем бы нибыл человек, я за него не дам и двух пенсов, - Кэлеб, презрительно скрививгубы, щелкнул пальцами, - двух пенсов за него не дам, будь онпремьер-министр или батрак, если он дурно выполняет дело, за котороевзялся. - Вероятно, такое случится со мной, если я стану священником, - сказалФред, желая подвести разговор ближе к сути. - Тогда отступись, мой мальчик, - решительно сказал Кэлеб, - иначе утебя никогда не будет легко на душе. А коли будет, значит, грош тебе цена. - Мэри примерно так же считает, - покраснев, заявил Фред. - Я думаю, вызнаете, как я отношусь к Мэри, мистер Гарт, что я люблю ее всю жизнь иникого не полюблю так сильно, и надеюсь, вас это не сердит. Пока Фред говорил, лицо Кэлеба заметно смягчилось. Однако он сторжественной медлительностью покачал головой и сказал: - Дело становится еще серьезнее, если ты решил взять на себя заботу осчастье моей дочери. - Я это знаю, мистер Гарт, - пылко ответил Фред, - и готов на все дляМэри. Она сказала, что не выйдет за меня, если я стану священником:потеряв надежду на ее руку, я буду несчастнейший на свете человек. Право,найти бы только какое-нибудь занятие, к которому я пригоден, и я бы такстарался... я бы заслужил ваше доброе мнение. Мне нравится работать подоткрытым небом. Я уже много чего знаю и о земле, и о скоте. Одно время,видите ли, я считал - вам это, вероятно, покажется глупым, - что я самстану землевладельцем. Я уверен, что без труда научусь разбираться всельском хозяйстве, особенно если вы возьметесь мной руководить. - Не торопись, мой мальчик, - сказал Кэлеб, перед внутренним взоромкоторого замаячил образ Сьюзен. - Ты уже говорил по этому поводу с отцом? - Пока нет; но непременно поговорю. Я сперва хотел решить, каким деломмне заняться. Мне очень не хочется огорчать отца, но когда человеку ужедвадцать четыре года, он вправе сам решать свои дела. Как мог я знать впятнадцать лет, какое занятие мне подходит? Меня учили не тому, чемунужно. - Но послушай, Фред, - сказал Кэлеб. - Ты уверен, что нравишься Мэри иона согласна выйти за тебя? - Я попросил мистера Фербратера поговорить с ней, потому что мне оназапретила, а ничего другого я не мог придумать, - виновато ответил Фред. -Он считает, что у меня есть все основания для надежды, если я смогудобиться приличного положения... то есть не принимая сана, разумеется.Вас, наверное, сердит, что я к вам пристаю с этими разговорами, хотя самеще ничего не сделал. Разумеется, я не имею ни малейшего права, я и так увас в долгу, и этот долг останется неоплатным даже после того, как я вернуденьги. - Нет, мой мальчик, у тебя есть право, - с глубоким волнением сказалКэлеб, - молодые вправе рассчитывать на помощь старших. Я и сам был молод,и не очень-то мне помогали; а помощь мне была нужна, хотя бы просто длятого, чтобы не чувствовать себя одиноким. Но сперва я должен все обдумать.Приходи завтра в девять часов ко мне в контору. Запомни, в контору, а недомой. Мистер Гарт еще ни разу не предпринял серьезного шага, непосоветовавшись с Сьюзен, однако следует признать, что сейчас он уже подороге домой знал, как поступит. В очень многих вопросах, в которых другиемужчины проявляют неуступчивость и упрямство, Кэлеб Гарт являлся самымпокладистым человеком на свете. Ему было безразлично, какое предпочестьмясное блюдо, и, если бы Сьюзен предложила ради экономии поселиться вчетырехкомнатном домишке, он ответил бы без дальних слов: "Ну что ж". Нокогда разум и чувство убедительно свидетельствовали в пользу какого-либорешения, он не терпел возражений, и все близкие Кэлеба знали, что,несмотря на свою мягкость и щепетильность, в исключительных случаях оннепоколебим. Правда, Кэлеб никогда не проявлял такой властности, если речьшла о его интересах. В девяноста девяти случаях из ста дела решала миссисГарт, зато в сотом она сразу сознавала, что ей предстоит невыносимо тяжкийподвиг - покориться мужу, осуществляя свои же собственные принципысубординации. - Вышло так, как я и думал, Сьюзен, - сказал Кэлеб, когда вечером ониостались наедине. Он уже рассказал о приключении, из-за которого емупришлось прибегнуть к помощи Фреда, но умолчал пока о дальнейшихпоследствиях их встречи. - Дети и впрямь полюбили друг друга - я говорю оФреде и Мэри. Миссис Гарт опустила на колени рукоделие и встревоженно устремила намужа испытующий взгляд. - Когда мы кончили работу, Фред мне все рассказал без утайки. У него иу самого не лежит душа к тому, чтобы принять сан, а тут еще Мэри сказала,что не выйдет за него, если он станет священником; мальчику хотелось быпойти ко мне в подручные и посвятить себя нашему делу. Вот я и надумалвзять его к себе и сделать из него человека. - Кэлеб! - сказала миссис Гарт звучным контральто, выражавшим кроткоеизумление. - Дело это доброе, - продолжал мистер Гарт, поудобнее оперевшись наспинку кресла и крепко берясь за ручки. - С ним придется повозиться, нотолк, надеюсь, выйдет. Он любит нашу Мэри, а истинная любовь к хорошейженщине может много чего сделать, Сьюзен. Не одного шалопая вывела она наверный путь. - Мэри говорила с тобой об этом? - поинтересовалась миссис Гарт, вглубине души несколько уязвленная тем, что узнает новость от мужа. - Ни слова. Как-то я заговорил с нею о Фреде, хотел предостеречь. Ноона меня уверила, что никогда не выйдет замуж за своевольного иизбалованного бездельника, вот и все. Однако, кажется, потом Фред упросилмистера Фербратера поговорить о нем с Мэри, потому что самому Фреду оназапретила разговаривать с ней об этом, и мистер Фербратер выяснил, что оналюбит Фреда, только не хочет, чтобы он стал священником. Я вижу. Фред всейдушой предан Мэри, и это располагает меня к нему, и потом... ведь мы стобой его любим, Сьюзен. - Бедняжка Мэри, жаль ее, - сказала миссис Гарт. - Почему жаль? - Потому, Кэлеб, что она могла бы выйти замуж за человека, которыйстоит двадцати Фредов Винси. - Как это? - удивленно спросил Кэлеб. - Я твердо убеждена, что мистер Фербратер испытывает склонность к нашейдочери и намеревался сделать ей предложение; разумеется, сейчас, когда емупришлось вести переговоры от имени Фреда, эта перспектива рухнула. -Миссис Гарт сурово отчеканивала каждое слово. Она испытывала разочарованиеи досаду, но предпочитала воздержаться от бесполезных жалоб. Кэлеб помолчал, охваченный противоречивыми чувствами. Он глядел в поли, судя по движениям головы и рук, вел сам с собой какой-то разговор.Наконец, он сказал: - Я был бы горд и счастлив, если бы этот брак осуществился. Сьюзен, иособенно порадовался бы за тебя. Мне всегда казалось, что ты должнапринадлежать к более высоким кругам. Но ты выбрала меня, а я незнатныйчеловек. - Я выбрала лучшего и умнейшего человека из всех, кого знаю, - сказаламиссис Гарт, убежденная, что уж она-то не полюбила бы того, кто лишен этихдостоинств. - Да, но другие, возможно, считали, что ты могла сделать партиюполучше. Пострадал бы от этого я. Поэтому я так горячо сочувствую Фреду.По натуре он славный малый, да и не глуп, так что ему требуется только,чтобы его подтолкнули в нужную сторону; к тому же он безмерно любит нашудочь, преклоняется перед ней, а она его вроде бы обнадежила, в случае еслион исправится. Я чувствую: душа этого юноши в моих руках, и я сделаю длянего все, что смогу. Бог свидетель! Это долг мой, Сьюзен. Миссис Гарт была не из плаксивых, однако крупная слеза медленноскатилась по ее щеке. Ее выжало переплетение различных чувств, средикоторых преобладала нежность к мужу, но ощущалась и примесь досады.Торопливо смахнула она слезу, говоря: - Мало сыщется людей, подобно тебе готовых взвалить на себя еще и такиехлопоты, Кэлеб. - Мне все равно, что думают другие. Внутренний голос ясно подсказываетмне, как поступить, и я его послушаюсь. Надеюсь, сердцем ты будешь сомною, Сьюзен, и мы вдвоем сделаем все, чтобы счастливее жила наша Мэри,бедное дитятко наше. Откинувшись на спинку кресла, Кэлеб с робкой мольбой посмотрел на жену.Она встала и поцеловала его со словами: - Бог да благословит тебя, Кэлеб! У наших детей хороший отец. Но уйдя из комнаты, она наплакалась вволю, возмещая то, что не решиласьвысказать вслух. Миссис Гарт не сомневалась, что поведение ее мужа будетистолковано превратно, о Фреде же судила трезво и не возлагала на негонадежд. Чье мерило окажется более надежным - ее рационализм или пылкоевеликодушие Кэлеба? Фред, явившись на следующее утро в контору, подвергся испытанию,которого никак не ожидал. - Сейчас, Фред, - сказал Кэлеб, - ты займешься канцелярской работой.Самому мне приходится очень много писать, но все равно я не могу обойтисьбез помощника, и поскольку я намерен научить тебя вести счетные книги иознакомить с ценами, ты поработаешь у меня конторщиком. Итак, приступим.Как ты пишешь и в ладах ли с арифметикой? У Фреда заныло сердце - о канцелярской работе он и не помышлял, но,настроенный решительно, не собирался отступать. - Арифметики я не боюсь, мистер Гарт, она всегда мне легко давалась. Акак я пишу, вы, по-моему, знаете. - Что ж, посмотрим, - сказал Кэлеб, достал перо, внимательно огляделего, обмакнул в чернила и протянул Фреду вместе с листом линованнойбумаги. - Перепиши-ка из этого оценочного листа одну-две строчки с цифрамив конце. В те времена существовало мнение, что писать разборчиво и иметь почерк,как у писца, не приличествует джентльмену. Требуемые строчки Фредпереписал с благородной неряшливостью, достойной виконта или епископа тойпоры: все гласные походили одна на другую, согласные различались толькозакорючками, идущими где вверх, где вниз, каждый росчерк пера служил новымзвеном в массивной цепочке каракулей, буквы почитали для себя зазорнымдержаться ровно на строке - словом, это было одно из тех рукописныхтворений, которые так легко прочесть, когда заранее знаешь, что имел ввиду автор. Лицо Кэлеба, наблюдавшего за этим процессом, становилось все мрачней, икогда Фред протянул ему бумагу, он, издав какое-то урчание, яростнооттолкнул листок прочь. Когда Кэлеб видел работу, исполненную столь дурно,от его кротости не оставалось и следа. - Кой черт! - рявкнул он. - Ничего себе государство, где, потратив наобразование сотни и сотни, получают такие плоды! - Затем болеепроникновенным тоном, сдвинув на лоб очки и уставившись на злополучногописца: - Боже, смилуйся над нами, Фред, не могу я с этим примириться! - Что же мне делать, мистер Гарт? - сказал Фред, весьма удрученный нетолько из-за оценки его почерка, но и оттого, что был поставлен в один рядс простым конторщиком. - Что делать? Научиться как следует выводить буквы и не съезжать состроки. Стоит ли писать, если никто не в состоянии понять, что ты тамнамарал? - в сердцах спрашивал Кэлеб, думая только о том, как можноработать столь дурно. - Разве людям делать нечего, что приходитсярассылать им по почте головоломки? Но так уж у нас учат. Я тратил бы уймувремени на письма некоторых моих корреспондентов, если бы Сьюзен непомогала мне в них разбираться. Омерзительно. - И Кэлеб отшвырнул листок. Незнакомец, который заглянул бы в этот момент в контору, подивился бы,чем прогневил ее владельца обиженно кусавший губы красивый молодой человекс разгоревшимся от волнения лицом. Фред совершенно растерялся. Доброта иблагожелательность Кэлеба в начале их беседы глубоко растрогали его,пробудили радужные надежды, и тем горше оказалось разочарование. Статьписцом Фред не намеревался, по правде говоря, он, как большая частьмолодых джентльменов, предпочитал занятия, в которых не было ничегонеприятного. Неизвестно, к каким последствиям привел бы неожиданныйповорот дела, если бы Фред не пообещал себе непременно съездить в Лоуик кМэри и сообщить ей, что он определился на службу к ее отцу. Тут Фред несобирался нарушить данное самому себе слово. - Мне очень жаль, - вот все, что он выдавил из себя. Но мистер Гарт ужесмягчился. - Не надо падать духом, Фред, - проговорил он, успокоившись. - Каждыйможет научиться писать. Я без посторонней помощи овладел этим уменьем.Возьмись за дело прилежно, сиди по ночам, если не хватит дня. Не станемспешить, мой мальчик. Пока ты учишься, Кэлем по-прежнему будет вестисчетные книги. А сейчас мне пора, - сказал Кэлеб, вставая, - расскажи онашем уговоре отцу. Знаешь, когда ты станешь писать как следует, этопоможет мне сэкономить жалованье, которое я выплачиваю Кэлему; потому ясмогу тебе назначить восемьдесят фунтов в первый год, а впоследствиибольше. Фред открылся родителям, и их отклик на его признание поразил его изаполнился надолго. Прямо из конторы мистера Гарта он направился на склад,ибо безошибочное чутье подсказало ему, что огорчительное сообщениеприличнее всего преподнести отцу как можно более лаконично и сдержанно. Даи серьезность его намерений станет более очевидной, если беседа с отцомсостоится в деловой обстановке, а наиболее деловитым тот бывал в конторесклада. Фред прямо приступил к делу и коротко объявил, что предпринял и чтонамерен предпринять, а под конец выразил сожаление, что ему приходитсяразочаровывать отца, в чем винил только себя. Сожаление было искренним иподсказало Фреду сильные и простые слова. Мистер Винси выслушал его с глубоким изумлением, не проронив ни звука,и эта несвойственная его вспыльчивому нраву молчаливость свидетельствовалао незаурядном душевном волнении. Дела в тот день не ладились, и суроваяскладка у его губ обозначилась еще отчетливее. Когда Фред замолчал,последовала почти минутная пауза, во время которой мистер Винси спрятал вящик стола счетную книгу и резко повернул ключ. Затем в упор взглянул насына и сказал: - Итак, вы, наконец-то, приняли решение, сэр? - Да, отец. - Прекрасно, будь по-вашему. Мне больше нечего сказать Вы пренебреглиполученным вами образованием и опустились на общественной лестницеступенькой ниже, хотя я предоставил вам возможность подняться вверх; нучто ж. - Меня очень огорчает наше несогласие, отец. По-моему, можно оставатьсяджентльменом как в сане священника, так и выполняя избранное мною дело. Ноя благодарен вам за все ваши заботы. - Прекрасно; мне больше нечего сказать. Надеюсь только, ваш собственныйсын когда-нибудь лучше отплатит вам за потраченные на него труды. Его слова больно задели Фреда. Отец воспользовался тем сомнительнымпреимуществом, каким пользуется каждый из нас, когда, став жертвойобстоятельств, считает, что пожертвовал всем. В действительности планымистера Винси, связанные с будущностью сына, отличала немалая доля спеси,легкомыслия и эгоизма. Тем не менее вызвать разочарование отца - проступокнемаловажный, и Фред склонился под тяжестью его гнева. - Надеюсь, вы не возражаете, сэр, против моего дальнейшего пребывания вдоме, - сказал он, поднявшись и собираясь уходить, - мне назначенодостаточное жалованье, чтобы оплачивать мой стол, и, разумеется, я так исделаю. - К черту стол! - воскликнул мистер Винси, которого сразу же привела вчувство возмутительная мысль, что Фред может перестать кормиться вродительском доме. - Разумеется, твоя мать захочет, чтобы ты остался. Нолошади я, как понимаешь, теперь не буду для тебя держать, и своемупортному, будь любезен, плати сам. Теперь, когда костюмы тебе станут шитьна твой же счет, их, вероятно, будет прибавляться хоть штуки на две меньшев год. Фред медлил, он еще не все сказал. Наконец, он решился. - Надеюсь, вы пожмете мне руку, отец, и простите огорчение, которое явам доставил. Мистер Винси метнул снизу вверх быстрый взгляд на сына, подошедшего кего стулу, затем протянул руку, торопливо пробормотав: - Ладно, ладно, хватит об этом. Разговор и объяснение с матерью заняли гораздо больше времени, номиссис Винси осталась безутешной, ибо, в отличие от мужа, которому неприходила в голову такая мысль, она тотчас же представила себе, что Фред,несомненно, женится теперь на Мэри Гарт, что жизнь ее отныне омрачитсяпостоянным присутствием Гартов и всего гартовского, а ее милый мальчик,красивый, изящный (у кого еще в Мидлмарче есть такой сын?), приобрететсвойственную этому семейству заурядную внешность и небрежную манеруодеваться. Ей казалось, Гарты коварно заманили ее бесценного Фреда вловушку, но распространяться по этому поводу она не смела - Фред прималейшем намеке сразу на нее "набрасывался". Кроткий нрав не позволял ейгневаться, но ее душевному спокойствию был нанесен удар, и в течениенескольких дней, едва взглянув на Фреда, миссис Винси принималась плакать,словно ей напророчили о нем нечто зловещее. К ней, быть может, быстрее быворотилась привычная веселость, не предупреди ее Фред, что не следуетвновь касаться больного вопроса в разговорах с отцом, коль скоро тотсогласился с решением сына и простил его. Если бы мистер Винси с яростьюобрушился на Фреда, мать, разумеется, не удержалась бы и вступилась засвоего любимца. И лишь в конце четвертого дня муж сказал ей: - Люси, голубушка, не надо так убиваться. Ты всегда баловала мальчика,так уж балуй его и впредь. - Я еще ни разу так не огорчалась, Винси, - ответила супруга, и еенежная шейка и подбородок вновь затрепетали от сдерживаемых слез. - Разветолько когда он болел. - Будет тебе, будет, не унывай. С нашими детками не обойтись безволнений. Так приободрись же, хотя бы ради меня. - Хорошо, - сказала миссис Винси, вдохновленная этой просьбой, и слегкавстряхнулась, словно птичка, оправляющая взъерошенные перышки. - Стоит ли так тревожиться из-за одного, - сказал мистер Винси, желаяодновременно и утешить спутницу жизни, и поворчать. - Кроме Фреда, у насесть и Розамонда. - Да, бедняжка. Я, конечно, очень горевала из-за ребенка, но Розисправилась с собой, держится молодцом. - Что ребенок! Лидгейт испортил отношения с пациентами и, как я слышал,влезает в долги. Не сегодня-завтра ко мне явится Розамонда и будетжаловаться на их бедственное положение. Только денег им моих не видать,нет уж. Пусть его родня помогает. Мне никогда не нравился этот брак. Ночто толку говорить об этом. Позвони, пусть принесут лимоны, и не будьтакой унылой. Люси. Завтра я повезу вас с Луизой в Риверстон.

57

Лишь восемь было им, и книга эта В их души чувства новые влила. Так почка пробуждается, согрета Благой волной весеннего тепла. С ней к ним чудак Бредуордин явился, И верный Эван Дху, и Вих Иан Вор. Мирок их детства вдруг преобразился В чудесный край утесов и озер. Веселый смех и слезы состраданья - Вот Вальтер Скотта им бесценный дар. Потом настало с книгой расставанье, Но не угас любви и веры жар. Они начать решили в тот же час О Тулли-Веолане свой рассказ (*155).

В тот вечер, когда Фред Винси предпринял пешую прогулку в Лоуик (он уженачал понимать, что в этом мире даже бравым молодым джентльменам иногдаприходится шагать пешком, если в их распоряжении нет лошади), онотправился в путь в пять часов и по дороге заглянул к миссис Гарт, желаяудостовериться, сколь благосклонно она отнеслась к его сватовству. Всю семью, включая кошек и собак, он нашел в саду под большой яблоней.Для миссис Гарт день был праздничным, ибо в дом на неопределенный срокприехал ее старший сын Кристи. Кристи, мечтавший остаться в университете,изучить литературу всех народов, стать новым Порсоном (*156) и служившийживым укором бедняге Фреду, своего рода наглядным примером, на которыхмаменьки воспитывают нерадивых детей. Сам Кристи - копия миссис Гартмужского пола, широкоплечий, с квадратным лбом и невысокий, всего лишьФреду по плечо, из-за чего еще труднее было относиться к нему с почтением,- всегда держался очень просто, и равнодушие Фреда к наукам тревожило егоне больше, чем равнодушие к ним жирафа. Вот росту Фреда он завидовал, этоего занимало. Он лежал на траве, возле кресла матери, надвинув на глазасоломенную шляпу, а сидевший по другую сторону от кресла Джим читал вслухавтора, даровавшего многим столько счастья в их юные годы. Это был"Айвенго", и Джим сейчас читал о состязании лучников, но его все времяпрерывал Бен, притащивший свой старый лук и стрелы и, по мнению Летти,смертельно надоевший всем непрестанными требованиями взглянуть, как онстреляет не целясь, которым не внимал никто, за исключением Черныша,легкомысленной собачонки, оживленно носившейся по саду, в то время какседоватый старик ньюфаундленд грелся на солнышке с ленивым равнодушнымвидом. Сама Летти, чьи губы и передничек свидетельствовали, что и онаучаствовала в сборе вишен, лежавших горкой на чайном столе, сидела натраве и, забыв обо всем на свете, слушала чтение. Приход Фреда отвлек внимание от книги. Когда присев на табурет, онсказал, что идет в Лоуик, Бен, державший теперь вместо лука недовольногокотенка, взобрался верхом на ногу Фреда и сказал: - Я пойду с тобой! - Ой, и я тоже, - подхватила Летти. - Ты не умеешь ходить так быстро, как мы с Фредом, - возразил Бен. - Умею. Мама, ну скажи, что я тоже пойду, - взмолилась Летти, которойто и дело приходилось отстаивать свою равноправность перед братьями. - А я останусь с Кристи, - заявил Джим, словно желая показать, чтовыбрал более приятное занятие, чем эти дурачки. Летти потерла рукойзатылок, недоверчиво и нерешительно поглядывая то на Бена, то на Джима. - Давайте-ка все пойдем к Мэри, - сказал Кристи, широко раскинув руки. - Нет, сынок, не следует врываться гурьбой в дом к мистеру Фербратеру.Да и костюм на тебе такой старенький. К тому же скоро вернется отец. ПустьФред идет один. Он расскажет Мэри, что ты здесь, и она сама придет к намзавтра. Кристи оглядел свои потершиеся на коленях штанины, затем великолепныебелые панталоны Фреда. Одежда Фреда демонстрировала несомненноепреимущество английского университета перед шотландским, он даже смахивалносовым платочком волосы со лба и изнывал от жары как-то особеннограциозно. - Дети, бегите-ка в сад, - сказала миссис Гарт. - Не нужно докучатьгостям, когда так жарко. Покажите брату кроликов. Смекнув, в чем дело, Кристи немедленно увел детей. Фред понял, чтомиссис Гарт предоставляет ему возможность поговорить с ней обо всем, о чемон собирался, но сперва пробормотал лишь: - Вы, наверное, очень рады приезду Кристи! - Да, я не ждала его так скоро. Он приехал дилижансом в девять, сразуже после того, как вышел из дому отец. Мне не терпится, чтобы Кэлебпослушал, каких замечательных успехов добился наш Кристи. Он покрыл всесвои расходы за прошлый год, давая частные уроки, и в то же времяпродолжал усердно учиться. Он надеется вскоре получить место гувернера иуехать за границу. - Молодчина, - сказал Фред, глотая, словно пилюли, расточаемые Кристипохвалы, - и никому с ним нет хлопот. - Он помолчал и добавил: - А вот сомной у мистера Гарта, боюсь, будет порядком хлопот. - Кэлеб любит хлопотать, он всегда делает больше, чем от него ожидают.- Миссис Гарт вязала и могла смотреть на Фреда, лишь когда ей вздумается -преимущество в тех случаях, если ведешь непростой разговор сдушеспасительной целью, и хотя миссис Гарт намеревалась проявить должнуюсдержанность, ей все же хотелось что-нибудь ввернуть, дабы Фред незазнавался. - Я знаю, вы считаете меня очень недостойным человеком, миссис Гарт, исовершенно правы, - сказал Фред. Он несколько ободрился, почувствовав, чтомиссис Гарт намеревается его пожурить. - У меня почему-то выходит, чтоособенно скверно я веду себя с людьми, к которым чувствую симпатию. Ноесли уж такие люди, как мистер Гарт и мистер Фербратер, не отступаются отменя, вероятно, и мне не следует от себя отступаться. - Фред решил, что,может быть, упоминание об этих лицах благотворно подействует на миссисГарт. - О, разумеется, - многозначительно произнесла она. - Юноша, о которомпекутся два достойнейших человека, будет просто преступником, если сделаетнапрасными их жертвы. Фред несколько подивился столь высокому стилю, но сказал лишь: - Я надеюсь, со мной ничего такого не случится, миссис Гарт. Мэри ведьменя немного обнадежила, и я рассчитываю на ее согласие. Мистер Гарт вамрассказал? Вы, думаю, не удивились? - Задавая последний вопрос,простодушный Фред имел в виду лишь свои чувства, как видно не являвшиесясекретом ни для кого. - Удивилась ли я, что вас обнадежила Мэри? - повторила миссис Гарт, помнению которой Фреду не мешало бы понять, что, вопреки домыслам Винси,родители Мэри отнюдь не мечтали об этой помолвке. - Да, признаюсь, я былаудивлена. - Она вовсе не давала мне понять... ну, ни единым словечком, когда ясам с ней разговаривал, - сказал Фред, стремясь оправдать Мэри, - но когдая попросил походатайствовать за меня мистера Фербратера, Мэри позволиламне передать, что надежда есть. Но миссис Гарт еще не высказала все, что накипело у нее на сердце.Несмотря на свою сдержанность, она не могла смириться с тем, чтобы этотцветущий юноша достиг благополучия, разбив надежды человека болееглубокого и умного, чем он, - насытился жарким из соловья, даже не ведаяоб этом, - а его родня тем временем возомнит, будто Гарты так уж жаждализаполучить этого молокососа в лоно своей семьи; ей тем труднее было унятьсвое негодование, что она тщательно скрывала его при муже. Образцовые женыпорой подыскивают таким образом козлов отпущения. Она сказала твердо: - Вы совершили огромную ошибку, Фред, попросив ходатайствовать за васмистера Фербратера. - Вот как? - сказал Фред и тотчас покраснел. Он встревожился, хотя неимел представления, на что намекает его собеседница, и виновато добавил: -Мистер Фербратер ведь наш самый добрый друг; к тому же я знал, что Мэривнимательно его выслушает; кроме того, он так охотно согласился. - Да, молодые люди часто не видят ничего, кроме своих желаний, и немогут даже представить себе, чего стоит другим исполнение этих желаний, -сказала миссис Гарт. Решив ограничиться отвлеченной сентенцией, но все ещепродолжая негодовать, она грозно нахмурилась и без малейшей к тому нуждыстала распускать вязанье. - Не могу себе представить, каким образом моя просьба причинила мистеруФербратеру боль, - сказал Фред, в сознании которого, впрочем, ужезамаячила удивительная догадка. - Вот именно, не можете себе представить, - сказала миссис Гарт,отчетливо произнося каждое слово. Встревоженный Фред устремил взгляд на горизонт, затем быстро обернулсяи спросил чуть ли не резко: - Вы хотите сказать, миссис Гарт, что мистер Фербратер влюблен в Мэри? - И если так, вы менее других должны этому удивляться, - отрезаламиссис Гарт, положив рядом с собой вязанье и скрестив руки. Только вминуты сильного волнения она решалась выпустить из рук работу. Обуревавшиеее эмоции были двоякого рода: она радовалась, что хорошенько отделалаФреда, но опасалась, не зашла ли слишком далеко. Фред взял трость и шляпуи быстро встал. - Стало быть, вы считаете меня препятствием между мистером Фербратероми Мэри? - спросил он запальчиво. Миссис Гарт замешкалась с ответом. Она попала в затруднительноеположение человека, готового высказать то, что накипело на душе, и в то жевремя убежденного в необходимости скрыть это. А ведь ей, как никомудругому, было унизительно признаться в несдержанности. К тому же Фредпосле своей неожиданной вспышки счел нужным добавить: - Мне показалось, мистер Гарт доволен, что Мэри мне симпатизирует. Отом, о чем вы говорили, он, наверное, не знает. Его слова больно задели миссис Гарт, для которой была невыносима мысль,что Кэлеб может усомниться в правильности ее выводов. Стремясьпредотвратить последствия своей ошибки, она ответила: - Это просто мое предположение. Возможно, Мэри ни о чем подобном неподозревает. Но, не привыкшая принимать одолжения, она не решалась обратиться кФреду с просьбой не упоминать о разговоре, который сама же затеяла безвсякой к тому нужды; а пока она раздумывала, под яблоней у чайного столазавершились непредусмотренными последствиями события совсем иного рода:Бен, по пятам за которым мчался Черныш, выскочил из-за деревьев и, увидевкотенка, тащившего за нитку распускающееся вязанье, закричал и захлопал владоши, Черныш залаял, котенок в ужасе вскочил на стол и опрокинул молоко,затем спрыгнул и смахнул на землю половину вишен, а Бен, отняв у котенканедовязанный носок, напялил его ему на голову, отчего тот снова обезумел,и подоспевшая в этот миг Летти воззвала к матери... словом, разыграласьистория столь же волнующая, как с тем домом, который построил Джек. МиссисГарт пришлось вмешаться, тем временем подошли другие дети, и ее беседа сФредом прервалась. Фред постарался удалиться как можно скорей, и миссисГарт, прощаясь с ним, сказала: "Да благословит вас бог", - единственное,чем она сумела ему намекнуть, что раскаивается в своей жестокости. Ей не давало покоя чувство, что она вела себя "как одна из безумных"(*157) - сперва проболталась, затем стала просить не выдавать ее. Правда,она не просила об этом Фреда и потому решила повиниться перед Кэлебом втот же вечер, прежде чем он сам ее обвинит. Забавно, что добродушный Кэлебв тех случаях, когда ему выпадала роль судьи, представлялся своей супругесудьей грозным и суровым. Впрочем, миссис Гарт намеревалась подчеркнуть,что разговор пойдет на пользу Фреду. Он и впрямь порядком его растревожил. Жизнерадостный, склонный коптимизму Фред, пожалуй, никогда еще не испытывал такой обиды, какуюпричинило ему предположение, что он помешал Мэри сделать поистине завиднуюпартию. Уязвляло его также, что - изъясняясь его стилем - он, как олух,обратился за содействием к мистеру Фербратеру. Впрочем, влюбленному, аФред был влюблен, несвойственно терзать себя иными сомнениями, когда онусомнился в главном - в чувствах своей избранницы. Невзирая на уверенностьв благородстве мистера Фербратера, невзирая на переданные ему слова Мэри,Фред не мог не ощущать, что у него появился соперник: обстоятельство, ккоторому он не привык и отнюдь не желал привыкать, не испытывая нималейшей готовности отказаться от Мэри ради ее блага, а, наоборот, готовыйс кем угодно за нее сразиться. Но сражаться с мистером Фербратером можнобыло только в метафорическом смысле, что для Фреда было куда труднее.Новое испытание оказалось нисколько не менее тяжким, чем огорчение поповоду дядюшкиного завещания. Меч еще не коснулся его сердца, но Фреддовольно явственно вообразил себе, сколь болезненным окажетсяприкосновение его острия. Ему ни разу не пришло в голову, что миссис Гартмогла ошибиться относительно чувств мистера Фербратера, но он подозревал,что она могла неправильно судить о чувствах Мэри. В последнее время тажила в Лоуике, и мать, возможно, очень мало знала о том, что у нее надуше. Ему не стало легче, когда он увидел ее веселое личико в гостиной, гденаходились и все три дамы. Они оживленно толковали о чем-то и умолкли припоявлении Фреда. Мэри четким бисерным почерком переписывала ярлычки,наклеенные на неглубокие ящики, лежавшие перед нею. Мистер Фербратер ушелв деревню, а сидевшие в гостиной дамы не подозревали об особых отношениях,связывающих Фреда с Мэри; он не мог предложить ей прогуляться с ним вместепо саду и подумал, как бы ему не пришлось вернуться восвояси, ни словечкомне перекинувшись с ней наедине. Сперва он рассказал Мэри о приезде Кристи,затем о том, что поступил в помощники к ее отцу; и был утешен, обнаружив,что второе известие произвело на нее большое впечатление. - Я так рада, - сказала она торопливо и склонилась над столом, чтобы невидели ее лица. Но миссис Фербратер не могла оставить такую тему без внимания. - Вы ведь не хотите сказать, милая мисс Гарт, будто рады, что юноша,готовившийся стать служителем церкви, отказался от своего намерения; вы,как я понимаю, радуетесь только тому, что если уж так вышло, он хотя бынашел себе такого превосходного руководителя, как ваш отец. - Нет, право же, миссис Фербратер, боюсь, я радуюсь и тому и другому, -ответила Мэри, незаметно смахнув непослушную слезинку. - Увы, я мирянка домозга костей. Ни разу в жизни мне не нравился ни один служитель церкви,кроме "Векфилдского священника" и мистера Фербратера. - Но почему же, моя милая? - спросила миссис Фербратер, опустив большиедеревянные спицы и удивленно взглянув на Мэри. - Ваши суждения всегдаразумны и обоснованны, но сейчас вы меня удивили. Мы, разумеется, неговорим о тех, кто проповедует новые доктрины. Но как можно не любитьсвященников вообще? - Ох, - сказала Мэри, задумалась на минуту, и лицо ее просияло лукавойулыбкой. - Мне не нравятся их шейные платки. - Но тогда платок Кэмдена вам тоже не нравится, - встревоженно сказаламисс Уинифред. - Нет, нравится, - возразила Мэри. - Платки других священников ненравятся мне из-за их владельцев. - Как это странно! - воскликнула мисс Ноубл, усомнившись в здравостисобственного рассудка. - Вы шутите, моя милая. Полагаю, у вас есть более основательные причиныпренебрежительно относиться к столь уважаемому сословию, - величественнопроизнесла миссис Фербратер. - Мисс Гарт выказывает такую требовательность, когда судит, кем комуследует стать, что на нее нелегко угодить, - сказал Фред. - Ну, я по крайней мере рада, что она делает исключение для моего сына,- произнесла старая дама. Заметив недовольство Фреда, Мэри призадумалась, но тут в гостиную вошелмистер Фербратер и дамы сообщили ему, что у мистера Гарта появился новыйпомощник. Выслушав их, он одобрительно произнес: "Это хорошо", - затемвзглянул на работу Мэри и похвалил ее почерк. Фред жестоко страдал отревности... конечно, отрадно, что его соперник столь достойный человек, авпрочем, жаль, что он не толст и не уродлив, как многие сорокалетниемужчины. Чем закончится дело, не приходилось сомневаться, коль скоро Мэрине скрывала своего преклонения перед Фербратером, а его семейство,несомненно, одобряло их взаимную склонность. Фред все больше убеждался,что ему не удастся поговорить с Мэри, как вдруг мистер Фербратер сказал: - Фред, помогите мне перенести эти ящики в кабинет. Вы ведь еще невидели мой роскошный новый кабинет. Мисс Гарт, пожалуйста, пойдемте вместес нами. Мне хотелось показать вам удивительного паука, которого я нашелсегодня утром. Мэри сразу поняла его намерение. После того памятного вечера мистерФербратер неизменно обращался с ней по-старому, как добрый пастырь, ивозникшие у нее на миг сомнения исчезли без следа. Мэри не привыкла тешитьсебя розовыми надеждами и любое лестное для ее тщеславия предположениесчитала вздорным, ибо опыт давно ее убедил в несбыточности такихпредположений. Все получилось, как она предвидела: после того как Фредполюбовался кабинетом, а она - пауком, мистер Фербратер сказал: - Подождите меня здесь минутку. Я хочу найти одну гравюру и попроситьФреда, благо он достаточно высок, повесить ее в кабинете. Через несколькоминут я вернусь. - Тут он вышел. Это не помешало Фреду обратиться к Мэри стакими словами: - Что я ни делаю, все без толку, Мэри. Вы все равно в конце концоввыйдете за Фербратера. - В его голосе звенела ярость. - Что вы имеете в виду, Фред? - с негодованием воскликнула Мэри, густопокраснев и от изумления утратив свойственную ей находчивость. - Не могу поверить, чтобы вы меня не поняли... Вы всегда так понятливы. - Я понимаю только, что вы ведете себя очень дурно, говоря подобнымобразом о мистере Фербратере, который так усердно ради вас старался. Дакак вам в голову взбрела такая чушь! Фред, невзирая на волнение, не утратил ясность мысли. Если Мэри ивпрямь ни о чем подобном не догадывается, вовсе незачем ей рассказывать опредположении миссис Гарт. - А как же иначе, - откликнулся он. - Когда все время у вас передглазами человек, который гораздо достойней меня и которого вы надо всемипревозносите, где мне с ним тягаться! - Какой же вы неблагодарный, Фред, - сказала Мэри. - Мне бы следовалосказать мистеру Фербратеру, что я и знать вас не желаю. - Не называйте меня неблагодарным: я был бы счастливейшим человеком насвете, если бы не это. Я рассказал все вашему отцу, и он был очень добр,он обошелся со мной как с сыном. Я бы с усердием принялся за работу, я иписал бы, и делал все что угодно, если бы не это. - Не это? Да что это? - спросила Мэри, вдруг решив, что Фред узнал очем-то неизвестном ей. - Если бы я не был убежден, что Фербратер возьмет надо мной верх. Тут Мэри стал разбирать смех, и ей расхотелось сердиться. - Фред, - сказала она, пытаясь поймать его взгляд, который он угрюмоотводил в сторону, - до чего же вы смешной, вы просто чудо. Не будь вытакой уморительный дуралей, я поддалась бы искушению вас помучить и нестала бы разуверять, что никто, кроме вас, за мной не ухаживает. - Мэри, я правда нравлюсь вам больше всех? - спросил Фред, устремляя нанее полный нежности взгляд и пытаясь взять ее за руку. - Вы мне совсем сейчас не нравитесь, - сказала Мэри, сделав шаг назад ипряча руки за спину. - Я сказала только, что ни один смертный, кроме вас,за мной не ухаживал. И из этого отнюдь не следует, что за мной начнетухаживать очень умный человек, - весело закончила она. - Мне бы хотелось от вас услышать, что вы о нем не думаете и впредь небудете думать, - сказал Фред. - Не смейте даже упоминать об этом, Фред, - отрезала Мэри, вновьстановясь серьезной. - Уж не знаю, глупость вы проявляете илинеблагодарность, не замечая, что мистер Фербратер намеренно оставил наснаедине, чтобы мы могли поговорить свободно. Меня огорчает, что вы несумели оценить его деликатность. Больше они ни слова не успели сказать друг другу, поскольку в кабинетвошел мистер Фербратер, держа в руке гравюру. Фред возвратился в гостиную,все еще мучимый ревностью, но в то же время успокоенный словами и всемобращением Мэри. Зато Мэри огорчил и встревожил их разговор, мысли ееневольно приняли новое направление, и все увиделось в новом свете. Еслиопасения Фреда обоснованны, то она пренебрегает мистером Фербратером,человеком, к которому относится с почтением и благодарностью... какаяженщина не потеряет в таком случае решимость! Она с облегчением вспомнила,что на следующий день ей нужно поехать домой, ибо всей душой стремиласьутвердиться в убеждении, что любит Фреда. Когда нежная склонностьнакапливается годами, мысль о замене непереносима - нам кажется, оналишает смысла всю нашу жизнь. Мы учреждаем тогда строгий надзор над своимичувствами и постоянством, как и над любым своим достоянием. "Фред утратил все надежды; пусть у него останется хоть эта", - сулыбкой подумала Мэри. Ей не удалось отогнать от себя мимолетные видениясовсем иного рода - новое положение в свете, признание и почет, отсутствиекоторых она не раз ощущала. Но если Фред будет отторгнут от нее, одинок иудручен тоскою, подобные соблазны ее не искусят.

58

Твои глаза не могут ненавидеть. Как мне узнать, что изменилась ты? В других обман и фальшь легко увидеть - Ложь в сердце искажает их черты.

Но повелело небо, чтоб одна лишь Любовь твоим глазам дарила свет. Пусть ты коварство прячешь, пусть лукавишь - Твой ясен взор, и в нем притворства нет. Шекспир, "Сонеты"

В то время когда мистер Винси изрек мрачное пророчество по поводуРозамонды, сама она вовсе не подозревала, что будет вынуждена обратиться спросьбой к отцу. Розамонда еще не столкнулась с денежными затруднениями,хотя поставила дом на широкую ногу и не отказывала себе в развлечениях. Еедитя появилось на свет преждевременно, и вышитые распашонки и чепчики былиупрятаны надолго. Беда случилась потому, что Розамонда, невзирая навозражения мужа, отправилась кататься верхом; впрочем, не подумайте, чтоона проявила несдержанность в споре или резко заявила о своем намерениипоступить как ей заблагорассудится. Непосредственной причиной, пробудившей в ней желание поупражняться вверховой езде, был визит третьего сына баронета, капитана Лидгейта,которого, как ни прискорбно говорить об этом, презирал его родственникТертий, называя "пошлым фатом с дурацким пробором от лба до затылка" (самТертий не следовал этой моде), и который, как все невежды, был убежден всвоей способности судить о любом предмете. Лидгейт клял себя забезрассудство, поскольку сам навлек этот визит на свою голову,согласившись навестить во время свадебного путешествия дядюшку, и вызвалнеудовольствие Розамонды, высказав ей эту мысль. Ибо, грациозно сохраняябезмятежность, Розамонда чуть не прыгала от радости. Пребывание в ее домекузена, являющегося сыном баронета, настолько будоражило ее, что ейказалось, все окружающие непременно должны сознавать огромную важностьэтого обстоятельства. Знакомя капитана Лидгейта с другими гостями, онаиспытывала приятную убежденность, что высокое положение в свете - свойствостоль же ощутимое, как запах. Это было так отрадно, что Розамонде сталапредставляться менее плачевной участь женщины, вышедшей замуж за врача:замужество, казалось ей теперь, возвысило ее над уровнем мидлмарчскогосвета, а грядущее сулило радужные перспективы обмена письмами и визитами сКуоллингемом, в чем она почему-то усматривала залог успешной карьерысупруга. А тут еще миссис Менгэн, замужняя сестра капитана (как видно,подавшего ей эту идею), возвращаясь в сопровождении горничной из столицыдомой, заехала в Мидлмарч и прогостила у них двое суток. Так что было длякого и музицировать, и старательно подбирать кружева. Что до капитана Лидгейта, то низкий лоб, крючковатый, кривой нос инекоторое косноязычие могли бы показаться недостатками в молодомджентльмене, если бы не военная выправка и усы, придававшие ему то, чтобелокурые изящные, как цветок, создания восторженно определяют словом"стиль". К тому же он обладал особого рода аристократизмом: в отличие отпредставителей среднего класса, пренебрегал соблюдением внешних приличий ибыл великим ценителем женской красоты. Его ухаживание доставляло сейчасРозамонде еще больше удовольствия, чем в Куоллингеме, и капитануразрешалось флиртовать с ней чуть ли не по целым дням. Да и вообще этотвизит оказался одним из самых приятных в его жизни приключений, прелестькоторого, пожалуй, только увеличивалась от сознания, что чудаковатомукузену не по душе его приезд, хотя Тертий, который (говоря гиперболически)скорее умер бы, чем оказался негостеприимным, скрывал свою неприязнь иделал вид, будто не слышит слов галантного офицера, предоставляя отвечатьна них Розамонде. Он отнюдь не был ревнивым мужем и предпочитал оставлятьдокучливого молодого джентльмена наедине с женой, дабы избегнуть егообщества. - Тебе следовало бы во время обеда больше говорить с капитаном, Тертий,- сказала Розамонда как-то вечером, когда знатный гость уехал в Лоумфорднавестить квартировавших там знакомых офицеров. - Право же, у тебя иногдатакой рассеянный вид - кажется, будто ты не на него глядишь, а сквозь егоголову на что-то сзади. - Рози, милая моя, да неужели же я должен вести пространные беседы сэтим самодовольным ослом, - непочтительно ответил Лидгейт. - А на егоголову я посмотрю с интересом лишь в том случае, если ее проломят. - Не понимаю, почему ты так пренебрежительно говоришь о своем кузене, -не отрываясь от работы, возразила Розамонда с кроткой сдержанностью,прикрывавшей презрение. - Наш приятель Ладислав тоже считает твоего капитана прескучным. С техпор как он здесь поселился, Ладислав почти не бывает у нас. Розамонда полагала, что отлично знает, почему Ладислав невзлюбилкапитана: он ревновал, и эта ревность была ей приятна. - На людей со странностями трудно угодить, - ответила она. - Но,по-моему, капитан Лидгейт безупречный джентльмен, и я думаю, что изуважения к сэру Годвину ты не должен обходиться с ним пренебрежительно. - Конечно, милая; но мы устраиваем в его честь обеды. А он уходит иприходит когда вздумается. Он вовсе не нуждается во мне. - И все же когда он находится в комнате, ты бы мог оказывать ему большевнимания. В твоем представлении, он, вероятно, не мудрец, у вас разныепрофессии, но, право, было бы приличнее, если бы ты хоть немного говорил сним о том, что его занимает. Я считаю его вполне приятным собеседником. Иуж во всяком случае, у него есть правила. - Иначе говоря, ты хотела бы, Рози, чтобы я немного больше походил нанего, - буркнул Лидгейт не сердито, но с улыбкой, которая едва ли быланежной и несомненно - не была веселой. Розамонда промолчала и пересталаулыбаться; впрочем, ее красивое личико и без улыбки выглядело милым. Вырвавшаяся у Лидгейта горькая фраза отметила, подобно дорожной вехе,сколь значительный путь проделал он от царства грез, в котором РозамондаВинси казалась ему образцовой представительницей нежного пола, своего родаблаговоспитанной сиреной, расчесывающей волосы перед зеркальцем и поющейпеснь исключительно для услаждения слуха обожаемого, мудрого супруга.Сейчас он уже видел разницу между этим померещившимся ему обожанием ипреклонением перед талантом, придающим мужчине престиж, словно орден впетлице или предшествующее имени слово "достопочтенный". Можно предположить, что и Розамонда проделала немалый путь с тех пор,когда банальная беседа мистера Неда Плимдейла казалась ей на редкостьскучной; впрочем, большая часть смертных подразделяет глупость на двавида: невыносимую и вполне терпимую - как иначе прикажете сохранятьобщественные связи? Глупость капитана Лидгейта источала тонкий ароматдухов, изысканно себя держала, говорила с хорошим прононсом и приходиласьблизкой родней сэру Годвину. Розамонда находила ее очень милой и перенялау нее множество словечек и фраз. Вот почему, будучи, как мы знаем, большой любительницей верховой езды,она охотно согласилась возобновить это занятие, когда капитан Лидгейт,приехавший в Мидлмарч с двумя лошадьми и лакеем, которого он поселил в"Зеленом драконе", предложил ей прогулку на серой кобыле, заверив, что уэтой Лошади кроткий нрав и она обучена ходить под дамским седлом, - он,собственно, купил ее для сестры и вел в Куоллингем. Первую прогулкуРозамонда совершила, ничего не сказав мужу, и вернулась, когда он еще непришел домой; но поездка оказалась такой удачной, так благотворно повлиялана нее, что Розамонда сообщила о ней мужу, ничуть не сомневаясь, что онпозволит ей кататься и впредь. Однако Лидгейт не просто огорчился - его совершенно поразило, что жена,даже не посоветовавшись с ним, решилась сесть на незнакомую лошадь.Выразив свое изумление рядом негодующих восклицаний, он ненадолго умолк. - Хорошо хоть, все благополучно обошлось, - сказал он твердо ирешительно. - Больше ты не будешь ездить верхом, Рози, это разумеется самособой. Даже если бы ты выбрала самую смирную на свете лошадь, на которойездила много раз, то и тогда не исключен несчастный случай. Ты отличнознаешь, именно поэтому я попросил тебя перестать ездить на нашей гнедой. - Несчастные случаи не исключаются и в доме, Тертий. - Не говори вздор, милая, - умоляюще произнес Лидгейт. - Предоставь ужмне судить о таких делах. Я запрещаю тебе ездить верхом, и, по-моему, тутбольше не о чем разговаривать. Розамонда причесывалась к обеду, и Лидгейт, который, сунув руки вкарманы, расхаживал из угла в угол, заметил в зеркале лишь, как слегкаповернулась ее прелестная головка. Он выжидательно остановился возлеРозамонды. - Подколи мне косы, милый, - попросила она и со вздохом уронила руки,чтобы мужу стало совестно за то, что он так груб. Лидгейт не раз ужеоказывал жене эту услугу, проявляя редкостную для мужчины умелость. Легкимдвижением красивых крупных пальцев он приподнял шелковистые петли кос ивколол высокий гребень (чего только не приходится делать мужьям!); а ужтеперь нельзя было не поцеловать оказавшийся у самых его глаз нежныйзатылок. Но, повторяя нынче точно то, что делали вчера, мы часто делаемэто не по-вчерашнему: Лидгейт все еще сердился и не забыл причину спора. - Я скажу капитану, чтобы впредь он не приглашал тебя на такиепрогулки, - заключил он, поворачиваясь к дверям. - А я прошу тебя не делать этого, Тертий, - возразила Розамонда, как-тоособенно взглянув на него. - Получится, что ты обращаешься со мной как сребенком. Обещай предоставить все мне. В ее словах была доля истины. Лидгейт с угрюмой покорностью буркнул:"Ну, хорошо", и спор кончился тем, что он дал обещание Розамонде, а не она- ему. Она, собственно, и не собиралась давать обещаний. Розамонда нерастрачивала силы в спорах, и эта тактика неизменно приносила успех.Нравилось ей что-то - значит, так и нужно делать, и она пускалась на всеуловки, стремясь добиться своего. Прекращать верховые прогулки она вовсене намеревалась и, воспользовавшись первой же отлучкой мужа, вновьотправилась кататься, устроив так, чтобы он не успел ее задержать. Соблазни впрямь был велик: ездить верхом вообще приятно, а на породистой лошади,когда рядом на породистой же лошади скачет капитан Лидгейт, сын сэраГодвина, каждая встреча (кроме встречи с мужем) доставляет блаженство,какое представлялось Розамонде лишь в мечтах перед свадьбой, к тому же онаукрепляла таким образом связи с Куоллингемом, что было разумно. Но впечатлительная серая кобыла, внезапно услыхав треск дерева,срубленного в этот миг на опушке Холселлского леса, напугалась сама и ещесильней напугала Розамонду, в результате чего та лишилась ребенка. Лидгейтне позволил себе обнаружить гнев перед женой, зато неделикатно обошелся скапитаном, который, разумеется, в скором времени отбыл. При всех последующих разговорах Розамонда сдержанным и кротким тономуверяла, что прогулка не принесла вреда и, если бы она осталась дома,произошло, бы то же самое, ибо она уже и раньше чувствовала временаминекоторое недомогание. Лидгейт сказал лишь: "Бедняжка моя, бедняжка!", но в душе ужаснулсяпоразительному упорству этого кроткого существа. С изумлением он всесильнее ощущал свою полнейшую беспомощность. Вопреки ожиданиям, Розамондане только не преклонялась перед его образованностью и умом, она попростуотмахивалась от них при решении всех практических вопросов. Прежде онполагал, что ум Розамонды, как и всякой женщины, проявляется ввосприимчивости и отзывчивости. Сейчас он начал понимать, что представляетсобой ее ум, в какую форму он себя облекает, ограждая собственнуюнезависимость. Розамонда удивительно быстро умела обнаружить причины иследствия, когда дело касалось ее интересов: она сразу поняла, насколькоЛидгейт выше всех в Мидлмарче, а воображение ей подсказало, что талантпозволит ему продвинуться по общественной лестнице намного дальше; но,мечтая об этом продвижении, Розамонда придавала врачебной деятельности инаучным исследованиям мужа не больше значения, чем если бы он случайноизобрел какую-то дурно пахнущую мазь. Во всем, что не касалось этой мази,о которой Розамонда не желала ничего знать, она, разумеется, предпочиталаполагаться не на мнение мужа, а на свое. Любовь к мужу не сделала ееуступчивой. Лидгейт с изумлением обнаружил это при бесчисленных размолвкахпо пустячным поводам, а теперь убедился, что и в серьезных делах онажелает поступать по-своему. В ее любви он не сомневался, и у него невозникало опасений, что Розамонда может к нему перемениться. Так же твердобыл он убежден в неизменности собственных чувств, мирился с еестроптивостью, но - увы! - он ощущал с тревогой, что в его жизнипоявляется нечто новое, столь же губительное для него, как сток нечистотдля существа, привыкшего дышать, плескаться и гоняться за серебристойдобычей в чистейших водах. А Розамонда вскоре стала выглядеть еще милей, сидя за рабочим столикомили катаясь в отцовском фаэтоне, и уже подумывала о поездке в Куоллингем.Она знала, что украсит тамошнюю гостиную гораздо лучше, чем хозяйскиедочки, и, уповая на вкус джентльменов, опрометчиво упускала из виду, чтоледи едва ли стремятся уступить ей пальму первенства. Лидгейт, перестав тревожиться о жене, впал в угрюмость - это слововозникало в мыслях у Розамонды каждый раз, когда он думал о чем-то к нейне относящемся, озабоченно хмурился и раздражался по любому ничтожномуповоду. В действительности его "угрюмость", словно стрелка барометра,свидетельствовала о том, что он огорчен и встревожен. Об одном изобстоятельств, порождавших его тревогу, он из ложно понимаемогоблагородства не упоминал при Розамонде, опасаясь, что это дурно повлияетна ее настроение и здоровье. Они оба совсем не умели читать мысли другдруга, что случается даже с людьми, постоянно думающими один о другом.Лидгейту казалось, что из любви к Розамонде он постоянно приносит в жертвусвой труд и самые заветные надежды; он терпеливо сносил ее прихоти икапризы, главное же - не выказывая обиды, сносил все более откровенноебезразличие к его научным изысканиям, которым сам он предавался сбескорыстным и горячим энтузиазмом, долженствующим, по его мнению,вызывать почтительное восхищение идеальной жены. Но невзирая на своюсдержанность, Лидгейт все же испытывал недовольство собой и - признаемсячестно - не без оснований. Ведь бесспорно, что, не будь мы столь мелочны,обстоятельства не имели бы над нами такой власти, а это самоеогорчительное во всех неурядицах, включая супружеские. Лидгейт понимал,что, уступая Розамонде, он сплошь и рядом просто проявляет слабость,предательскую нерешительность, поддавшись которым может охладеть ко всему,не связанному с обыденной стороной жизни. Он бы не чувствовал себя такунизительно, если бы его сломила серьезная беда, тяжкое горе, а непостоянно гложущая мелкая забота из числа тех, что выставляют в комическомсвете самые возвышенные усилия. Вот эту-то заботу он до сих пор старался скрыть от Розамонды,удивляясь, как она сама не догадается о его затруднениях. Печальныеобстоятельства были слишком очевидны, и даже сторонние наблюдатели давносделали вывод, что доктор Лидгейт запутался в долгах. Его не оставляламысль, что с каждым днем он все глубже погружается в болото, прикрытоезаманчивым ковром цветов и муравы. Поразительно, как быстро увязаешь тампо шею и, как бы величественны ни были прежде твои замыслы, думаешь лишь отом, как выбраться из трясины. Полтора года назад Лидгейт был беден, но не тревожился о том, у кого быраздобыть мизерную сумму, и презирал снедаемых подобными заботами людей.Сейчас ему не просто не хватало денег - он очутился в тягостном положениичеловека, накупившего множество ненужных ему вещей, за которые он не всостоянии расплатиться, в то время как кредиторы настойчиво требуютплатежа. Как это получилось, понять легко, даже не зная арифметики ипрейскурантов. Когда человек, вступая в брак, обнаруживает, что покупкамебели и прочие траты на обзаведение превышают на четыреста или пятьсотфунтов его наличный капитал; когда к концу года оказывается, что расходына домашнее хозяйство, лошадей et caeteras [и так далее (лат.)] достигличуть ли не тысячи, в то время как доход от практики, который, по егорасчетам, должен был равняться восьми сотням в год, усох до пятисот",причем большая часть пациентов с ним до сих пор не расплатилась, он, какэто ни прискорбно, неизбежно делается должником. В ту пору жили менеерасточительно, чем в наше время, а в провинции вообще довольно скромно, ноесли у врача, который недавно купил практику, почитает необходимым держатьдвух лошадей, не скупится на стол и к тому же выплачивает страховые взносыи снимает за высокую цену дом и сад, сумма расходов вдвое превысит суммудоходов, это ничуть не удивит того, кто снизойдет до рассмотренияназванных обстоятельств. Розамонда, выросшая в даме, где все былопоставлено на широкую ногу, полагала, что хорошая хозяйка должназаказывать только самое лучшее - иначе неудобно. Лидгейт тоже считал, что"если уж делать, то делать как следует", другого образа действий он себене представлял. Если бы каждая хозяйственная трата обсуждалась заранее,он, вероятно, говорил бы по поводу любой из них: "да что там, пустяки!", аесли бы ему предложили проявить бережливость в каком-нибудь отдельномслучае, скажем, заменить дорогую рыбу более дешевой, он назвал бы этомелочной, грошовой экономией. Розамонда охотно приглашала гостей не тольково время визита капитана Лидгейта, и муж не возражал, хотя они емунадоедали. Он считал, что врачу полагается держать открытый дом и при этомне скаредничать. Правда, самому ему нередко приходилось посещать домабедняков, где он назначал больным диету, сообразуясь с их скромнымисредствами. Но, бог ты мой! Что же тут удивительного? Разве, наблюдаяуклад жизни окружающих нас людей, мы когда-нибудь сравниваем его со своим?Расточительность - так же как заблуждения и невзрачность - измеряетсяиными мерками, когда речь идет о нас самих, и мы оцениваем ее, памятуя обогромной разнице между нашей собственной персоной и прочими людьми.Лидгейт думал, что он равнодушен к одежде, и презирал склонных кщегольству мужчин. Обширность собственного гардероба нисколько его несмущала: костюмы ведь заказывают целыми дюжинами, как же еще? Не надозабывать, что до сих пор он был свободен от долгов и руководствовался нерассуждениями, а привычкой. Но этой свободе пришел конец. Кабала была особенно невыносимой оттого, что он познал ее впервые. Еговозмутило, его потрясло, что обстоятельства, настолько чуждые всем егоцелям, никоим образом не связанные с тем, что его занимало, застигли еговрасплох и всецело себе подчинили. А ведь в том положении, в котором оночутился, сумма долга непременно возрастет. Двое поставщиков мебели изБрассинга, чьи счета он не оплатил перед женитьбой и расплатиться скоторыми потом ему помешали непредвиденные текущие расходы, то и делонапоминали о себе, присылая неприятные письма. Труднее, чем кому-либо,было смириться с этим Лидгейту, непомерно гордому и не любившемуодалживаться и просить. Ему казалось унизительным рассчитывать на помощьмистера Винси, и даже если бы ему не намекали разными способами, что делатестя не процветают и от него не следует ждать поддержки, Лидгейтобратился бы к нему только в случае крайней нужды. Иные охотно возлагаютнадежды на отзывчивость родственников; Лидгейту никогда не приходило наум, что он будет вынужден к ним обратиться, - он еще не раздумывал,приятно ли просить взаймы. Сейчас, когда у него возникла такая идея, онпонял, что предпочтет вынести все что угодно, только не это. А денег небыло, и надежды получить их - тоже, врачебная же практика не становиласьдоходнее, Стоит ли удивляться, что Лидгейту не удавалось скрыть тревогу, итеперь, когда Розамонда полностью оправилась, он подумывал о том, чтобыпосвятить в свои затруднения жену. Новое отношение к счетам поставщиковзаставило его на многое взглянуть по-новому: он по-новому теперь судил отом, без чего невозможно обойтись, а без чего возможно, и осозналнеобходимость перемен. Да, но как их осуществить без согласия Розамонды? Вскором времени ему представилась возможность сообщить жене об их плачевныхобстоятельствах. Секретным образом наведя справки, какое обеспечение может представитьнаходящийся в его положении человек, Лидгейт выяснил, что он располагаетвполне надежным обеспечением, и предложил его одному из наименеенастойчивых своих кредиторов, мистеру Дувру, серебряных дел мастеру иювелиру, согласившемуся также переписать на себя счет от обойщика и наопределенный срок удовольствоваться получением процентов. Такимобеспечением послужила закладная на мебель, и, заполучив ее, кредитор навремя успокоился, поскольку его счет не превышал четырехсот фунтов; к томуже мистер Дувр собирался еще уменьшить его, приняв от доктора назад частьстолового серебра и любых других предметов, не попортившихся отупотребления. Под "любыми другими предметами" деликатно подразумевалисьдрагоценности, а говоря еще точнее - лиловые аметисты, купленные Лидгейтомза тридцать фунтов в качестве свадебного подарка. Не все, вероятно, сойдутся во мнениях по поводу подобного подарка: иныесочтут его галантным знаком внимания, вполне естественным для такогоджентльмена, как Лидгейт, а в последующих неурядицах обвинят скареднуюограниченность провинциальной жизни, крайне неудобную для тех, чьесостояние несоразмерно вкусам, попеняют также Лидгейту за смехотворнующепетильность, помешавшую ему обратиться за помощью к родне. Как бы там ни было, этот вопрос не показался ему важным в то прекрасноеутро, когда он отправился к мистеру Дувру окончательно договоритьсяотносительно заказа на столовое серебро; рядом с остальнымидрагоценностями, стоящими огромных денег, еще один заказ, добавляемый кмногим другим, сумма которых не подсчитана точно, всего лишь тридцатьфунтов за убор, словно созданный, чтобы украсить плечи и шею Розамонды, невыглядел излишним расточительством, тем более что за него не надо былоплатить наличными. Но оказавшись в критических обстоятельствах, Лидгейтневольно подумывал, что аметистам неплохо бы возвратиться в лавку мистераДувра, хотя не представлял себе, как предложить такое Розамонде. Наученныйопытом, он мог предугадать последствия беседы с Розамондой и заранееготовился (отчасти, а отнюдь не в полной мере) проявить твердость,подобную той, какой он вооружался при проведении экспериментов.Возвращаясь верхом из Брассинга, он собирался с духом перед нелегкимобъяснением с женой. Домой он добрался к вечеру. Он чувствовал себя глубоко несчастным -этот сильный, одаренный двадцатидевятилетний человек. Он не твердил себе,что совершил ужасную ошибку, но сознание ошибки не отпускало его ни намиг, как застарелая болезнь, омрачая любую надежду, замораживая любуюмысль. Подходя к гостиной, он услышал пение и звуки фортепьяно. Разумеется, у них сидел Ладислав. Прошло несколько недель с тех пор,как он простился с Доротеей, но он все еще оставался в Мидлмарче, напрежнем посту. Лидгейт вообще не возражал против его визитов, но именносейчас его раздражило присутствие постороннего. Когда он показался вдверях, Уилл и Розамонда взглянули в его сторону, но продолжили дуэт, несчитая нужным прерывать пение из-за его прихода. Измученный Лидгейт,вошедший в дом с сознанием, что ему предстоят еще и новые тяготы послетяжелого дня, не испытал умиления при виде разливающегося трелями дуэта.Его бледное лицо нахмурилось, и, молча пройдя через комнату, он рухнул вкресло. Они допели оставшиеся три такта и повернулись к нему. - Как поживаете, Лидгейт? - спросил Уилл, направляясь к немупоздороваться. Лидгейт пожал Уиллу руку, но не счел нужным отвечать. - Ты пообедал, Тертий? Я ждала тебя гораздо раньше, - сказалаРозамонда, уже заметившая, что муж в "ужасном настроении". Произнеся этидве фразы, она опустилась на свое всегдашнее место. - Пообедал. Мне бы хотелось чаю, - отрывисто ответил Лидгейт, продолжаяхмуриться и подчеркнуто глядя на свои вытянутые ноги. Уиллу не понадобилось дальнейших намеков. Он взял шляпу и сказал: - Я ухожу. - Скоро будет чай, - сказала Розамонда. - Не уходите, прошу вас. - Лидгейт сегодня не в настроении, - ответил Уилл, лучше понимавшийЛидгейта, чем Розамонда, и не обиженный его резкостью, ибо вполнедопускал, что у доктора могло быть много неприятностей за день. - Тем более вам следует остаться, - кокетливо возразила Розамонда своимсамым мелодичным голоском. - Он весь вечер не будет со мной разговаривать. - Буду, Розамонда, - прозвучал глубокий баритон Лидгейта. - У меня ктебе важное дело. Отнюдь не так намеревался он приступить к разговору о деле, но еговывел из терпения безразличный тон жены. - Ну вот, видите! - сказал Уилл. - Я иду на собрание по поводуорганизации курсов механиков (*158). До свидания. - И он быстро вышел. Розамонда, так и не взглянув на Лидгейта, вскоре встала и заняла своеместо у чайного подноса. Она подумала, что никогда еще муж не выгляделтаким несимпатичным. А он внимательно следил, как она разливает чайизящными движениями тонких пальчиков, бесстрастно глядя только на поднос,ничем не выдавая своих чувств и в то же время выражая неодобрение всемнеучтивым людям. На миг он позабыл о своей боли, пораженный редкостнымбесчувствием этого грациозного создания, прежде казавшегося емувоплощением отзывчивости. Глядя на Розамонду, он вдруг вспомнил Лауру имысленно спросил себя: "А она могла бы меня убить за то, что я ей надоел?"- и ответил: "Все женщины одинаковы". Но стремление обобщать, благодарякоторому человек ошибается гораздо чаще, чем бессловесные твари, внезапновстретило помеху - Лидгейт вспомнил, как удивительно вела себя другаяженщина, - вспомнил, как тревожилась за мужа Доротея, когда Лидгейт началпосещать их дом, вспомнил, как горячо она молила научить ее, чем утешить,ублажить этого человека, ради которого подавляла все в своей душе, кромепреданности и сострадания. Эти ожившие в его памяти картины быстропроносились перед ним, пока заваривался чай. Продолжая грезить, он подконец закрыл глаза и услышал голос Доротеи: "Дайте мне совет. Научитеменя, что делать. Он трудился всю жизнь и думал только о завершении своеготруда. Ничто другое его не интересует. И меня тоже..." Этот голос любящей, великодушной женщины он сохранил в себе, как хранилверу в свой бездействующий, но всесильный гений (нет ли гения возвышенныхчувств, также властвующего над душами и умами?); голос этот прозвучал,словно мелодия, постепенно замирая, - Лидгейт на мгновение вздремнул,когда Розамонда с мягкой отчетливостью, но безучастно произнесла: "Воттвой чай, Тертий", поставила поднос на столик рядом с ним и, не взглянувна мужа, вернулась на прежнее место. Лидгейт ошибался, осуждая ее забесчувственность; Розамонда была достаточно чувствительна на свой лад идалеко не отходчива. Сейчас она обиделась на мужа, и он ей стал неприятен.Но в подобных случаях она не хмурилась, не повышала голоса, как и положеноженщине, всегда убежденной в своей безупречности. Быть может, никогда еще между ними не возникало такого отчуждения, но уЛидгейта были веские причины не откладывать разговор, даже если бы он необъявил о нем сразу же по приходе. Преждевременное сообщение вырвалось унего не только от досады на жену и желания вызвать ее сочувствие, но ипотому, что, собираясь причинить ей страдание, он прежде всего страдалсам. Впрочем, он подождал, пока унесут поднос, зажгут свечи и в комнатевоцарится вечерняя тишь. Тем временем нежность вновь вступила в своиправа. Заговорил он ласково. - Рози, душенька, отложи работу, подойди сюда и сядь рядом со мной, -нежно произнес он, отодвинув столик и подтаскивая для нее кресло поближе ксвоему. Розамонда повиновалась. Когда она приближалась к нему в платье изнеяркого прозрачного муслина, ее тоненькая, но округлая фигура выгляделаеще грациозней, чем всегда; а когда она села возле мужа, положила на ручкуего кресла руку и взглянула, наконец, ему в глаза, в ее нежных щеках ишее, в невинном очертании губ никогда еще не было столько целомудреннойпрелести, какой трогает нас весна, младенчество и все юное. Тронули они иЛидгейта, и порывы его первой влюбленности в Розамонду перемешались сомножеством иных воспоминаний, нахлынувших на него в этот миг глубокогодушевного волнения. Он осторожно прикрыл своей крупной рукой ее ручку и сглубокой нежностью сказал: - Милая! И Розамонда еще не освободилась от власти прошлого, и муж все ещеоставался для нее тем Лидгейтом, чье одобрение внушало ей восторг. Онаотвела от его лба волосы свободной рукой, положила ее на его руку ипочувствовала, что прощает его. - Мне придется огорчить тебя, Рози. Но есть вещи, о которых муж и женадолжны думать вместе. Тебе, наверное, уже приходило в голову, что яиспытываю денежные затруднения. Лидгейт сделал паузу; но Розамонда, отвернув головку, разглядывала вазуна каминной доске. - Я не мог расплатиться за все, что пришлось приобрести перед свадьбой,а впоследствии возникли новые расходы. Все это привело к тому, что ясильно задолжал поставщикам из Брассинга - триста восемьдесят фунтов - идолжен вернуть эту сумму как можно скорей, а положение наше с каждым днемстановится все хуже - ведь пациенты не стали более исправно платить из-затого, что меня теребят кредиторы. Я старался скрыть это от тебя, пока тыбыла нездорова, однако сейчас нам придется подумать об этом вдвоем, и тыдолжна будешь мне помочь. - Но что могу я сделать, Тертий? - спросила Розамонда, снова взглянувна него. Эта коротенькая, состоящая из шести слов фраза на любом языке выражаетв зависимости от модуляции всевозможные оттенки расположения духа - отбеспомощной растерянности до фундаментально обоснованной убежденности, отглубочайшего самоотверженного участия до холодной отчужденности. Розамондапроронила эти слова, вложив в них столько холода, сколько они былиспособны вместить. Они заморозили пробудившуюся нежность. Лидгейт невспылил - слишком грустно стало у него на сердце. И когда он вновьзаговорил, он просто принуждал себя довести начатое до конца. - Ты должна узнать об этом потому, что я был вынужден на время выдатьзакладную и завтра к нам придут делать опись мебели. Розамонда густо покраснела. - Ты не просил денег у папы? - задала она вопрос, когда смоглаговорить. - Нет. - Ну тогда я у него попрошу, - сказала Розамонда, высвобождая руку,затем встала и отошла шага на два. - Нет, Рози, это поздно делать, - решительно возразил Лидгейт. - Описьначнут составлять уже завтра. Это всего лишь закладная, не забывай;временная мера: в нашей жизни она ничего не изменит. Я настаиваю, чтобы тыни слова не говорила отцу, пока я сам не решу, что пора, - добавил онповелительным тоном. Это, конечно, было грубо, но Розамонда пробудила в нем мучительныеопасения, что, не вступая по обыкновению в споры, ослушается егоприказания. Ей же эта грубость показалась непростительной, и хотя она нелюбила плакать, у нее задрожали подбородок и губы и хлынули слезы.Лидгейту, угнетенному, с одной стороны, настойчивостью кредиторов, сдругой - ожиданием унизительных для его гордости последствий, трудно былопредставить себе, чем явилось это неожиданное испытание для избалованногоюного существа, привыкшего к одним лишь удовольствиям и мечтавшего толькоо новых, еще более изысканных. Но ему больно было огорчать жену, и привиде ее слез у него заныло сердце. Он растерянно замолк, но Розамондасумела справиться с собой и, не сводя глаз с каминной доски, вытерласлезы. - Не надо падать духом, дорогая, - сказал Лидгейт, глядя на жену.Оттого, что в минуту душевной тревоги она отпрянула от него, ему былотруднее с ней говорить, но он не мог молчать. - Мы должны собраться ссилами и сделать все необходимое. Виновен во всем я: мне следовало видеть,что мы живем не по средствам. Правда, мне очень не повезло с пациентами,и, собственно говоря, мы ведь только сейчас оказались на мели. Я могу ещепоправить наши дела, но нам придется временно сократить расходы - изменитьобраз жизни. Мы справимся, Рози. Договорившись о закладной, я выгадаювремя, чтобы осмотреться, а ты такая умница, что научишь менябережливости, если займешься хозяйством. Я был преступно расточителен ибеспечен, но прости меня, душенька, сядь подле меня. Призвав на помощь все свое благоразумие, Лидгейт покорно гнул шею, какпернатый хищник, наделенный не только когтями, но и разумом, побуждающим ккротости. Когда он умоляющим тоном произнес последние слова, Розамондаснова села рядом с ним. Его смирение пробудило в ней надежду, что онприслушается к ее мнению, и она сказала: - Почему бы не отложить эту опись? Отошли этих людей, когда они придутк нам описывать мебель. - Не отошлю, - ответил Лидгейт, к которому тотчас вернулась прежняянепреклонность. Все его разъяснения, как видно, были ни к чему. - Если мы уедем из Мидлмарча, нам все равно придется продатьобстановку. - Но мы не собираемся отсюда уезжать. - Право, Тертий, для нас это наилучший выход. Почему бы нам непоселиться в Лондоне? Или близ Дарема, где хорошо знают твою семью. - Нам некуда переезжать без денег, Розамонда. - Твои родственники не позволят тебе остаться без денег. А эти мерзкиепоставщики, если ты им все как следует растолкуешь, образумятся иподождут. - Вздор, Розамонда, - сердито ответил. Лидгейт. - Тебе давно пора бынаучиться полагаться на мое суждение о делах, в которых ты сама несмыслишь. Я сделал нужные распоряжения, их следует теперь исполнить. Чтодо моих родственников, то я ничего от них не жду и ничего не собираюсьпросить. Розамонда не шелохнулась. Она думала о том, что если бы знала заранее,каким окажется ее муж, то ни в коем случае не вышла бы за него. - Ну, не будем больше тратить времени на бесполезные слова, - заговорилкак можно мягче Лидгейт. - Нам еще нужно обсудить кое-какие подробности.Дувр предлагает взять у нас назад часть столового серебра и тедрагоценности, которые мы пожелаем возвратить. Право, он ведет себя оченьпорядочно. - Значит, мы будем обходиться без ложек и вилок? - спросила Розамондатаким тонким голоском, что, казалось, у нее и губы стали тоньше. Онарешила не спорить больше и не настаивать ни на чем. - Разумеется, нет, душенька! - ответил Лидгейт. - А теперь взглянисюда, - добавил он, вытаскивая из кармана лист бумаги и разворачивая его.- Это счет мистера Дувра. Видишь, если мы возвратим то, что я отметил всписке, общая сумма долга сократится более чем на тридцать фунтов.Драгоценностей я не отмечал. Вопрос о драгоценностях был особенно неприятен Лидгейту, но, повинуясьчувству долга, он преодолел себя. Он не мог предложить Розамонде вернутькакой-нибудь из полученных от него во время сватовства подарков, но считалсебя обязанным рассказать ей о предложении ювелира и надеялся на ее полноесочувствие. - Мне незачем смотреть на этот список, Тертий, - невозмутимо произнеслаРозамонда. - Можешь возвратить все, что тебе угодно. Она упорно смотрела в сторону, и Лидгейт, покраснев до корней волос,опустил руку, в которой держал счет от ювелира. Тем временем Розамонда сбезмятежным видом вышла из комнаты. Лидгейт растерялся. Вернется ли она?Она держала себя с ним так отчужденно, словно они существа разной породы имежду ними нет ничего общего. Тряхнув головой, он с вызывающим видом сунулруки глубоко в карманы. Что ж, у него остается наука, высокие цели, радикоторых стоит трудиться. Сейчас, когда у него не осталось других радостей,он должен удвоить усилия. Но тут дверь отворилась, и снова вошла Розамонда. Она принесла кожаныйфутляр с аметистами и крохотную корзиночку с остальными футлярами; положивто и другое на кресло, где только что сидела, она с достоинствомпроизнесла: - Здесь все драгоценности, которые ты мне дарил. Можешь вернутьпоставщику все, что захочешь, и из этих украшений, и из столового серебра.Разумеется, я не останусь завтра дома. Я уеду к папе. Многие женщины предпочли бы гневный взгляд тому, который устремил нажену Лидгейт: он выражал безысходную убежденность, что отныне они чужие. - И когда же ты возвратишься? - спросил он с горечью. - К вечеру. Маме я, конечно, ничего не скажу. Не сомневаясь, что ведет себя самым безупречным образом, Розамондавновь уселась за рабочий столик. Поразмыслив минуту-другую, Лидгейтобратился к жене, и в его голосе прозвучала нотка былой нежности: - Теперь, когда мы связаны с тобою, Рози, не годится тебе оставлятьменя без помощи при первой же невзгоде. - Конечно, нет, - сказала Розамонда, - я сделаю все, что мне подобает. - Неприлично поручать такое дело слугам и просить их исполнить еговместо нас. Мне же придется уехать... в котором часу, я не знаю. Японимаю, для тебя и унизительны, и неприятны все эти денежные дела. Но,Розамонда, милая, наша гордость - а ведь моя задета так же, как твоя, -право же, меньше пострадает, если мы возьмем на себя это дело ипостараемся по возможности не посвящать в него слуг. Раз ты моя жена, топочему тебе не разделить и мой позор, если это позорно? Розамонда не ответила сразу, но немного погодя сказала: - Хорошо, я останусь дома. - Забери свои драгоценности, Рози. Я ни одной из них не возьму. Зато ясоставлю список столового серебра, без которого мы можем обойтись, и егонужно немедленно упаковать и возвратить серебряных дел мастеру. - Слуги узнают об этом, - не без сарказма заметила Розамонда. - Что поделаешь, такие неприятности неизбежны. Где чернила, хотел бы язнать? - спросил Лидгейт, поднявшись и бросив счет ювелира на большойстол, за которым намеревался писать. Розамонда принесла чернильницу и, поставив ее на стол, хотела отойти,но тут Лидгейт ее обнял, привлек к себе и сказал: - Постой, милая, не уходи так. Ведь нам, я надеюсь, недолго придетсяограничивать себя и экономить. Поцелуй меня. Его природное добросердечие не так легко было поколебать, к тому жеистинному мужчине свойственно чувствовать свою вину перед неопытнойдевушкой, которая, став его женой, обрекла себя на невзгоды. Розамондаслабо ответила на его поцелуй, и между ними временно возобновиласьвидимость согласия. Но Лидгейт с ужасом думал о неминуемых будущих спорахпо поводу излишних трат и необходимости полностью изменить образ жизни.

59

Когда-то говорили, что душа Сама как человек, но лишь воздушный - И может тело вольно покидать. Взгляните, рядом с девичьим лицом Парит почти неуловимый образ, Шепча подсказки в нежное ушко.

Слухи распространяются столь же бездумно и поспешно, как цветочнаяпыльца, которую (сами не ведая о том) разносят пчелы, когда с жужжаниемснуют среди цветов, разыскивая нужный им нектар. Наше изящное сравнениеприменимо к Фреду Винси, который, посетив дом лоуикского священника,присутствовал там вечером при разговоре дам, оживленно обсуждавшихновости, услышанные старухой служанкой от Тэнтрип, о сделанной мистеромКейсобоном незадолго до смерти странной приписке к завещанию по поводумистера Ладислава. Мисс Уинифред изумило, что ее брату давно уже всеизвестно, - поразительный человек Кэмден, сам, оказывается, все знает иникому не говорит. Мэри Гарт заметила, что, может быть, рассказ озавещании затерялся среди рассказов об обычаях и нравах пауков, которыемисс Уинифред никогда не слушает. Мисс Фербратер усмотрела связь междуинтересной новостью и тем, что мистер Ладислав всего лишь раз побывал вЛоуике, а мисс Ноубл все время что-то жалостливо попискивала. Фред, который ничего не знал, да и знать не хотел ни о Ладиславе, ни оКейсобонах, тотчас же забыл весь этот разговор и припомнил его, лишькогда, заехав по поручению матери к Розамонде, в дверях столкнулся суходившим Ладиславом. Сейчас, когда замужество Розамонды положило конец еепикировке с братом, им почти не о чем было беседовать друг с другом,особенно после того, как Фред предпринял неразумный и дажепредосудительный, по ее мнению, шаг, отказавшись от духовного сана исделавшись подручным мистера Гарта. Фред поэтому, предпочитая говорить опостороннем и "a propos [кстати (фр.)], об этом Ладиславе", упомянулуслышанную им в Лоуике новость. Лидгейт, как и мистер Фербратер, знал намного больше, чем рассказалсестре Фред, а воображение увело его и того дальше. Он решил, что Доротеюи Уилла связывает взаимная нежная страсть, и не счел возможным сплетничатьпо поводу столь серьезных обстоятельств. Припомнив, как был рассерженУилл, когда он упомянул при нем о миссис Кейсобон, Лидгейт постаралсядержаться с ним как можно осмотрительнее. Дополнив домыслами то, что ондоподлинно знал, он еще более дружелюбно и терпимо стал относиться кЛадиславу и уже не удивлялся, почему тот, объявив о своем намеренииуехать, не решается покинуть Мидлмарч. Знаменательно, что у Лидгейта невозникло желания говорить об этом с Розамондой, - супруги очень отдалилисьдруг от друга, к тому же он просто побаивался, как бы жена не проболталасьУиллу. И оказался прав, хотя не представлял себе, какой повод изберетРозамонда, чтобы затеять этот разговор. Когда она пересказала Лидгейту услышанную от Фреда новость, онвоскликнул: - Будь осторожна, не намекни об этом Ладиславу. Он безумно оскорбится.Обстоятельства и впрямь щекотливы. Розамонда отвернулась и с равнодушным видом стала поправлять прическу.Но когда Уилл пришел к ним в следующий раз, а Лидгейта не оказалось дома,она лукаво напомнила гостю, что, вопреки своим угрозам, он так и не уехалв Лондон. - Ля все знаю. Не скажу от кого, - проговорила она, приподняв вязанье икокетливо поверх него поглядывая. - В нашей местности имеетсямогущественный магнит. - Конечно. Вам это известно лучше всех, - не задумываясь, галантноответил Уилл, хотя ему не понравился новый оборот разговора. - Нет, действительно, какой очаровательный роман: ревнивый мистерКейсобон предвидит, что есть некий джентльмен, женой которого охотно сталабы миссис Кейсобон, а этот джентльмен столь же охотно женился бы на ней, итогда, чтобы им помешать, он устраивает так, что его жена лишаетсясостояния, если выйдет за этого джентльмена... и тогда... и тогда... итогда... о, я не сомневаюсь: все окончится необычайно романтично. - Великий боже! Что вы имеете в виду? - сказал Уилл, у которогобагровой краской запылали щеки и уши и судорожно исказилось лицо. -Перестаньте шутить. Объясните, что вы имеете в виду? - Как, вы в самом деле ничего не знаете? - спросила Розамонда, весьмаобрадовавшись возможности пересказать все по порядку и произвести какможно большее впечатление. - Нет! - нетерпеливо отозвался он. - Вы не знаете, что мистер Кейсобон так распорядился в завещании, чтомиссис Кейсобон лишится всего, если выйдет за вас замуж? - Откуда вам это известно? - взволнованно спросил Уилл. - Мой брат Фред слышал об этом у Фербратеров. Уилл вскочил и схватил шляпу. - Не сомневаюсь, что миссис Кейсобон предпочтет вас поместью, - лукавопроизнесла Розамонда. - Бога ради, больше ни слова об этом, - так хрипло и глухо проговорилУилл, что трудно было узнать его обычно мелодичный голос. - Это гнусноеоскорбление для миссис Кейсобон и для меня. - Затем он сел с отсутствующимвидом, глядя прямо перед собой и ничего не видя. - Ну вот, теперь вы на меня же и рассердились, - сказала Розамонда. -Как не совестно. Ведь вы от меня все узнали и должны быть мне благодарны. - Я вам благодарен, - отрывисто отозвался Уилл как человек вгипнотическом сне, отвечающий на вопросы не просыпаясь. - Надеюсь, мы скоро услышим о свадьбе, - весело прощебетала Розамонда. - Никогда! О свадьбе вы не услышите никогда! Выпалив эти слова, он встал, протянул руку Розамонде все с тем жесомнамбулическим видом и ушел. Оставшись одна, Розамонда встала с кресла, прошла в дальний конецкомнаты и прислонилась к шифоньеру, с тоской глядя в окно Она опечалиласьи испытывала досаду, предшествующую тривиальной женской ревности, лишеннойпочвы и оснований - если не считать основанием эгоистические причуды икапризы, - но в то же время способной побудить к поступкам, не только ксловам. "Право же, не стоит расстраиваться", - мысленно утешила себябедняжка, думая о том, что куоллингемская родня ей не пишет, что Тертий,вероятно, придя домой, начнет ей досаждать нотациями о расходах. Тайно онауже ослушалась его и попросила отца о помощи, на что тот решительноответил: "Того гляди, мне самому понадобится помощь".