«Мидлмарч» Джордж Элиот. Главы 40-49

40

Усерден он, прилежен был, Свою работу знал; О вере спор не заводил, Страной не управлял. Хоть скромен и безвестен он, Где без его труда Искусства были б, и закон, И наши города?

Наблюдая действие хотя бы даже электрической батареи, нередко бываетнеобходимо переменить место и исследовать данную смесь или сочетаниеэлементов на некотором расстоянии от точки, где возникло интересующее насдвижение. Сочетание элементов, к которым я обращаю взгляд теперь, этосемья Кэлеба Гарта, завтракающая в большой комнате с картами на стенах иписьменным столом в углу, - отец, мать и пятеро детей. Мэри в ожиданииместа жила пока дома, а Кристи, старший из мальчиков, получал недорогоеобразование и ел всухомятку в Шотландии, так как, к большому разочарованиюотца, предпочел книги его возлюбленному "делу". Пришла почта - девять дорогих писем, за которые почтальону былоуплачено по три и по два пенса. Мистер Гарт отодвинул чай и жареный хлеб ипринялся читать их одно за другим, укладывая затем стопкой. Иногда онпокачивал головой, а иногда кривил губы во внутреннем споре, и все же незабыл срезать большую красную сургучную печать, которую Летти тотчассхватила с быстротой терьера. Остальные продолжали спокойно разговаривать - когда Кэлеб бывал чем-топоглощен, он замечал окружающих, только если они толкали стол, на которомон писал. Два письма из девяти предназначались Мэри. Она прочитала их и передаламатери, а сама рассеянно поигрывала ложечкой, пока вдруг не вспомнила прорукоделье, которое лежало у нее на коленях. - Ой, Мэри, да не начинай ты снова шить! - воскликнул Бен, ухватив еелокоть. - Лучше вылепи мне павлина! - И он протянул ей комочек хлебногомякиша, который нарочно для этого разминал. - Нет уж, баловник! - ласково ответила Мэри и чуть-чуть кольнулаиголкой его руку. - Вылепи его сам. Ты же столько раз видел, как я этоделаю. И мне надо докончить платок. Розамонда Винси выходит замуж набудущей неделе, и без этого платочка свадьбе не бывать! - весело докончилаМэри, которую эта фантазия очень насмешила. - А почему не бывать, Мэри? - спросила Летти, серьезно заинтригованнаяэтой тайной, и так близко придвинулась к сестре, что Мэри приставила своюгрозную иглу к ее носу. - Потому что он входит в дюжину и без него платков будет толькоодиннадцать, - с самым серьезным видом объяснила она, и Леттиудовлетворенно отодвинулась. - Ты что-нибудь решила, деточка? - спросила миссис Гарт, откладываяписьма. - Я поеду в Йорк, - ответила Мэри. - В школьные учительницы я все-такигожусь больше, чем в домашние. Учить целый класс мне приятнее. Аучительницей так или иначе я стать должна, ведь ничего другого мне найтине удалось. - По-моему, в мире нет более чудесного занятия, чем учить, - произнесламиссис Гарт с легким упреком. - Я бы еще могла понять такое нежелание,Мэри, если бы ты была невежественна или не любила детей. - Наверное, мы неспособны понимать, почему другим не нравится то, чтонравится нам, - сказала Мэри довольно резко. - Я недолюбливаю тесныеклассные комнаты. Мир за их окнами влечет меня гораздо больше. Такой уж уменя неудобный недостаток. - А наверное, очень скучно без конца учить девчонок, - сказал Альфред.- Они все такие пустышки и ходят парами, как в пансионе миссис Боллард. - И ни в одну стоящую игру играть не умеют, - сказал Джим. - Нибросать, ни прыгать. Конечно, Мэри это не нравится. - Э? Что Мэри не нравится? - спросил Кэлеб, откладывая письмо, котороесобирался вскрыть, и глядя на дочь поверх очков. - Возиться со всякими пустышками, - ответил Альфред. - Тебе предлагают место, Мэри? - мягко сказал Кэлеб, глядя на дочь. - Да, папа. В одном пансионе в Йорке. Я решила согласиться. Условиянамного лучше, чем в остальных местах. Тридцать пять фунтов в год идополнительная плата за уроки музыки - учить малышек барабанить поклавишам. - Бедная девочка! Я бы предпочел, чтобы она осталась дома с нами,Сьюзен, - сказал Кэлеб, бросая жалобный взгляд на жену. - Мэри может быть счастлива, только исполняя свой долг, -нравоучительно произнесла миссис Гарт в полном убеждении, что она свойдолг исполнила. - Какое же это счастье - исполнять такой дрянной долг! - воскликнулАльфред, и Мэри с отцом беззвучно засмеялись, но миссис Гарт сказаластрого: - Милый Альфред, постарайся найти более пристойное слово, чем"дрянной", для всего того, что ты находишь неприятным. А ты подумал, чтоМэри таким образом будет зарабатывать деньги и для того, чтобы ты могпоступить к мистеру Хэнмеру? - По-моему, это очень плохо. Но сама она друг что надо! - сказалАльфред, встал со стула, обнял Мэри за шею и поцеловал. Мэри порозовела и засмеялась, но не сумела скрыть навернувшиеся наглаза слезы. Кэлеб поглядел на нее поверх очков, поднял брови свыражением, в котором радость мешалась с огорчением, и опять взялневскрытое письмо. А миссис Гарт довольно улыбнулась и не сделалазамечания Альфреду за вульгарное выражение, несмотря даже на то, что Беннемедленно его подхватил и принялся распевать: "Она друг что надо, чтонадо, что надо!", отбивая кулачком бойкий ритм на плече Мэри. Впрочем, миссис Гарт было теперь не до него: она не сводила глаз суглубившегося в письмо мужа, встревоженная растерянным изумлением на еголице. Однако Кэлеб не любил, чтобы его отрывали от чтения, и она сбеспокойством ждала, но он вдруг весь задрожал от веселого смеха, сновазаглянул в начало письма, прищурился над очками и сказал негромко: - Ну, что ты скажешь, Сьюзен? Она подошла к нему, положила руки ему на плечи, и они прочли письмовместе. Сэр Джеймс Четтем осведомлялся, не согласится ли мистер Гарт взятьна себя управление его фамильными землями во Фрешите и других местах, идобавлял, что имеет поручение от мистера Брука узнать, не захочет лимистер Гарт одновременно вновь стать управляющим Типтон-Грейнджа. Баронетв весьма лестных выражениях объяснял, что сам он очень желал бы, чтобыземли Фрешита и Типтон-Грейнджа находились в ведении одного лица, ивыражал надежду, что условия такого двойного управления окажутсяприемлемыми для мистера Гарта, которого он будет рад видеть воФрешит-Холле в двенадцать часов на следующий день. - Он пишет очень любезно, так ведь, Сьюзен? - спросил Кэлеб, поднимаяглаза на жену, которая прижалась подбородком к его затылку и ущипнула егоза ухо. - А Брук сам меня просить не захотел, - добавил он, беззвучнорассмеявшись. - Вашему отцу воздали должное, дети, - сказала миссис Гарт в ответ навзгляд пяти пар устремленных на нее глаз. - К нему обращаются с просьбойвернуться те самые люди, которые много лет назад отказали ему от места, аэто значит, что он исполнял свои обязанности хорошо и без него не могутобойтись. - Как без Цинцинната! Ура! - завопил Бен и оседлал свой стул в твердойуверенности, что сейчас ему за это ничего не будет. - А они за ним приедут, мама? - спросила Летти, представляя себе мэра иолдерменов в парадных мантиях. Миссис Гарт погладила Летти по голове и улыбнулась, но тут же, заметив,что ее муж собирает письма и вот-вот укроется в святилище "дела", онасильнее оперлась на его плечи и сказала твердо: - Только, Кэлеб, настаивай на справедливых условиях. - Ну, разумеется, - ответил Кэлеб с глубочайшей убежденностью, словноничего другого от него нельзя было и ждать. - Что-нибудь околочетырех-пяти сотен за оба вместе... - Он вдруг встрепенулся. - Да, Мэри!Напиши в этот пансион и откажись. Оставайся дома и помогай матери. Воттеперь я доволен, что твой Панч. Сходства между Кэлебом и Панчем, торжествующим победу над врагами, небыло ни малейшего, но он не обладал умением красиво говорить, хотя вписьмах всегда тщательно подбирал слова и восхищался правильной речьюжены. Мальчики пришли в неистовый восторг, и Мэри умоляюще протянула материбатистовый платочек с недоконченной вышивкой, потому что братья потащилиее плясать. Миссис Гарт, радостно улыбаясь, принялась составлять посуду, аКэлеб отодвинулся на стуле, словно собираясь перейти к письменному столу,однако не встал, а продолжал сидеть с письмом в руке, задумчиво глядеть впол и перебирать пальцами левой руки, что имело для него какой-то свойскрытый смысл. Наконец он сказал: - А жаль, Сьюзен, что Кристи не захотел заняться делом. Мне ведь современем понадобится помощник. А Альфред пойдет по инженерной части, это ятвердо решил! - Он снова ненадолго погрузился в задумчивость, толькокрасноречиво перебирая пальцами, и затем продолжал: - Я заставлю Бруказаключить новые соглашения с арендаторами и введу правильный севооборот. Ибьюсь об заклад, из глины в овраге Ботта можно жечь превосходный кирпич.Надо будет попробовать: тогда починка обойдется дешевле. Замечательнаяработа, Сьюзен. Холостой человек был бы рад выполнять ее без всякой платы. - Но ты смотри, от платы не отказывайся! - сказала жена, грозя емупальцем. - Нет-нет. Только ведь истинное счастье для человека, когда он хорошоизучил дело и вдруг может привести, как говорится, в порядок какой-нибудьуголок страны - научить земледельцев хозяйничать экономичнее, поправитьзапущенное, заменить обветшалые лачуги добротными строениями, так, чтобы итем, кто сейчас жив, и тем, кто их сменит, жилось лучше! Мне это дорожевсякого богатства. Более почтенной работы и вообразить нельзя. - Тут Кэлебположил письма, всунул пальцы в прорези жилета, выпрямился и продолжал сблагоговением в голосе, чуть наклонив голову: - Это великая милостьгосподня, Сьюзен. - Да, Кэлеб, - ответила его жена столь же взволнованно. - И для твоихдетей счастье иметь отца, который совершит такую работу, отца, чей благойтруд сохранится, пусть имя его и будет забыто. - И она больше не сталаговорить с ним о плате. Под вечер, когда Кэлеб, утомившись за день, молча сидел, положив наколени раскрытую записную книжку, миссис Гарт и Мэри были заняты шитьем, аЛетти в уголке шепотом беседовала с куклой, на дорожке под яблонями, гдезолотые блики заходящего августовского солнца ложились среди теней наметелки травы, показался мистер Фербратер. Мы знаем, что Гарты были егоприхожанами и он питал к ним симпатию, а Мэри считал достойной того, чтобырассказать о ней Лидгейту. Как священник, он позволял себе привилегиюпренебрегать мидлмарчскими сословными предрассудками и постоянно повторялматери, что миссис Гарт с куда большим правом можно назвать леди, чемлюбую из городских дам. Тем не менее, как вам известно, он предпочиталпроводить вечера в доме мистера Винси, где хозяйка, хотя и менее леди,принимала гостей в прекрасно освещенной гостиной среди столиков для виста.В те дни общение людей между собой определялось не только уважением.Однако мистер Фербратер искренне уважал Гартов, и его визит не поверг их внедоумение. Впрочем, священник счел нужным объяснить его причину, еще некончив здороваться. - Я прихожу к вам послом, миссис Гарт, - сказал он. - У меня к вам иГарту поручение от Фреда Винси. Дело в том, что бедняга... - тут он сел, иживой взгляд его умных глаз скользнул по лицам старших Гартов и Мэри, -что он был со мной вполне откровенен. Сердце Мэри забилось чаще. Как далеко зашел Фред в своей откровенности? - Мы уже несколько месяцев не видели мальчика, - заметил Гарт. - Яникак не мог понять, что с ним сталось. - Он где-то гостил, - ответил священник. - Дома ему приходилосьнелегко, а Лидгейт сказал его матушке, что ему еще рано садиться зазанятия. Но вчера он пришел ко мне излить душу. Я очень рад, что он мнедоверился. Ведь я помню его еще четырнадцатилетним мальчуганом, и у них вдоме я настолько свой, что смотрю на детей почти как на собственныхплемянников и племянниц. Однако в подобном случае трудно давать советы. Нокак бы то ни было, он попросил меня зайти к вам и сказать, что он уезжает,а мысль, что он не может уплатить вам долг, так его терзает, что он нерешается побывать у вас, даже чтобы проститься. - Передайте ему, что все это пустяки, - сказал Кэлеб, махнув рукой. -Были у нас нелегкие минуты, но мы справились. - А уж теперь я буду богат,как ростовщик. - Другими словами, - сказала миссис Гарт, улыбаясь священнику, - у насбудет довольно денег, чтобы дать мальчикам образование и чтобы Мэри моглаостаться дома. - Какой же клад вы нашли? - осведомился мистер Фербратер. - Я буду управляющим двух поместий во Фрешите и Типтоне, а может быть,еще и в Лоуике - тут ведь семейные связи, а стоит одному воспользоватьсятвоими услугами, как и другим они тоже нужны. Я очень счастлив, мистерФербратер, - Кэлеб чуть откинул голову и положил локти на ручки кресла, -что опять смогу заняться землей и испробовать кое-какие улучшения. Я частожаловался Сьюзен, как тяжело бывает, когда едешь верхом по проселку,заглянешь за изгороди, увидишь, что там творится, и знаешь, что ты тутбессилен. Каково же людям, которые занимаются политикой! Мне вот стоитувидеть, до чего довели какую-нибудь сотню акров, и я уже сам не свой. Кэлеб редко произносил такие длинные речи, но счастье подействовало нанего точно горный воздух: его глаза блестели, слова текли легко исвободно. - От всего сердца поздравляю вас, Гарт, - сказал священник. - И я знаю,как обрадуется Фред Винси: его ведь особенно мучит ущерб, который он вампричинил. Он все время повторял, что из-за него вы лишились денег, которыепредназначали совсем для другой цели, что он вас ограбил. Очень жаль, чтоФред такой лентяй. В нем много хорошего, а отец с ним излишне строг. - Куда же он едет? - довольно холодно спросила миссис Гарт. - Он намерен еще раз попытаться получить диплом и решил подзаняться доначала семестра. Собственно, он тут последовая моему совету. Я вовсе неуговариваю его принять сан - наоборот. Однако, если он будет заниматься исдаст экзамен, это хотя бы покажет, что у него есть энергия и воля. Адругого выбора у него нет. Так он хотя бы угодит отцу, а я обещал темвременем попытаться примирить мистера Винси с мыслью, что его сын изберетсебе какое-нибудь другое поприще. Фред откровенно признается, чтонеспособен быть священником, а я готов сделать все, лишь бы удержатьчеловека от такого рокового шага, как неверный выбор профессии. Онпересказал мне ваши слова, мисс Гарт, - вы помните их? (Прежде мистерФербратер называл ее просто Мэри, однако по свойственной ему деликатностион начал обходиться с ней почтительнее с тех пор, как ей пришлось, повыражению миссис Винси, самой зарабатывать свой хлеб.) Мэри смутилась, но решила обратить все в шутку и поспешила ответить: - Я говорила Фреду много всяких колкостей - мы ведь с ним игралидетьми. - Вы, по его словам, сказали, что он будет одним из тех нелепыхсвященников, которые делают смешным все духовное сословие. Право же, этозамечено так остро, что я и сам был немножко задет. Кэлеб засмеялся. - Свой язычок она унаследовала от тебя, Сьюзен, - сказал он не безудовольствия. - Только не его несдержанность, папа, - поторопилась возразить Мэри,боясь, что ее мать рассердится. - И Фред поступил очень нехорошо,пересказывая мистеру Фербратеру мои дерзости. - Ты правда говорила не подумав, девочка, - сказала миссис Гарт, вглазах которой неуважительное замечание по адресу тех, кто был облечендостоинством сана, было серьезнейшим проступком. - Мы не должны меньшепочитать нашего священника оттого, что причетник соседнего прихода смешон. - Но кое в чем она права, - возразил Кэлеб, стремясь воздать должноепроницательности Мэри. - Из-за одного плохого работника не доверяют всем,кто трудится вместе с ним. Судят-то целое, - добавил он, опустил голову исмущенно зашаркал ногами по полу, потому что его слова не могли угнатьсяза мыслями. - Да, конечно, - с улыбкой поддержал его мистер Фербратер. - Показываясебя достойными презрения, мы располагаем людей к презрению. Я всецелоразделяю точку зрения мисс Гарт, даже если и сам не без греха. Но еслиговорить о Фреде Винси, то у него есть некоторое извинение: надежды,которые обманчиво внушал ему старик Фезерстоун, дурно влияли на него. Апотом не оставить ему ни фартинга - в этом есть поистине нечтодьявольское. Но у Фреда достало выдержки не касаться этого. Больше всегоего гнетет мысль, что он утратил ваше расположение, миссис Гарт. Онполагает, что вы никогда не возвратите ему своего доброго мнения. - Фред меня разочаровал, - решительно сказала миссис Гарт. - Но я судовольствием опять буду думать о нем хорошо, если он даст мне основаниядля этого. Тут Мэри встала, позвала Летти и увела ее из комнаты. - Когда молодые люди сожалеют о своих проступках, их надо прощать, -сказал Кэлеб, глядя, как Мэри закрывает за собой дверь. - И вы правы,мистер Фербратер, в старике сидел настоящий дьявол. Мэри ушла, и я вамкое-что расскажу. Об этом знаем только мы с Сьюзен, и вы уж никому неговорите. В ту самую ночь, когда старый негодяй умер, Мэри сидела с нимодна, и он потребовал, чтобы она сожгла какое-то его завещание. Деньги ейпредлагал из своей шкатулки, лишь бы она послушалась. Только Мэри, выпонимаете, сделать этого не могла - не хотела открывать его железныйсундук, ну, и остальное тоже. Но, видите ли, сжечь-то он хотел этопоследнее завещание. Так что сделай Мэри по его, Фред Винси получил быдесять тысяч фунтов. Старик в последнюю минуту хотел-таки о немпозаботиться. Это очень мучает бедную Мэри. По-другому сделать она немогла и поступила правильно, но у нее, говорит она, такое чувство, будтоона, защищаясь от нападения, ненароком разбила чужую дорогую вещь. Я еепонимаю и с радостью как-нибудь помог бы мальчику, а не держал бы на негосердца за этот его вексель. А как вы полагаете, сэр? Сьюзен со мной несогласна. Она говорит... Да ты сама скажи, Сьюзен. - Мэри не могла бы поступить иначе, даже если бы знала, какиепоследствия это будет иметь для Фреда, - объявила миссис Гарт, поднявголову от шитья и повернувшись к мистеру Фербратеру. - А она ничего незнала. Мне кажется, если, поступая правильно, мы невольно причинимкому-нибудь вред, это не должно лежать бременем на нашей совести. Священник ответил не сразу, и ей возразил Кэлеб: - Это ведь просто чувство. Девочка мучается, и я ее понимаю. Вотзаставляешь лошадь пятиться и вовсе не хочешь, чтобы она наступила нащенка, а случится такое, и до того на душе скверно! - Я уверен, что миссис Гарт в этом с вами согласна, - заметил мистерФербратер, о чем-то раздумывая. - Бесспорно, такое чувство - я имею ввиду, по отношению к Фреду - нельзя назвать ошибочным, или, вернее,неоправданным, хотя никто не вправе искать его, а тем более требовать. - Только ведь это секрет, - сказал Кэлеб. - Вы Фреду ничего неговорите. - Ну, разумеется. Но я сообщу ему приятную новость - что ваши делапоправились и вы можете обойтись без денег, которых из-за него лишились. Мистер Фербратер вскоре ушел и, увидев Мэри с Летти среди яблонь,направился к ним попрощаться. Закатное солнце золотило яблоки в редкойлистве на старых корявых сучьях, и сестры являли собой очаровательнуюкартину - Мэри в светло-зеленом ситцевом платье с черными лентами держалакорзину, а Летти в выцветшем нанковом платьице подбирала паданцы искладывала их туда. Если вы хотите живо представить себе, как выгляделаМэри, то присмотритесь завтра к потоку прохожих на улице, и десять противодного, что вы вскоре увидите лицо, совсем такое, как у нее. Не ищите еесреди тех дочерей Сиона, что надменны и ходят, подняв шею и обольщаявзорами, и выступают величавой поступью (*120), - пусть они идут своейдорогой, а вы остановите взгляд на невысокой, смуглой, плотно сложенноймолодой женщине, которая ступает уверенно, но спокойно и смотрит посторонам, не ожидая ответных взглядов. Если у нее широкое лицо, квадратныйлоб, густые брови и кудрявые черные волосы, чуть лукавый взгляд и губы,которые прячут тайну этого лукавства, а все прочие черты совсем непримечательны, то эту непритязательную, хотя и приятную на вид молодуюособу можно счесть портретом Мэри Гарт. Если вы заставите ее улыбнуться,она покажет вам безупречно ровные зубки; если вы ее рассердите, она неповысит голоса, но вы услышите достойную отповедь; если вы окажете ейуслугу, она никогда ее не забудет. Этот невысокий священник в отлично вычищенном ветхом сюртуке, красивый,с живым и умным лицом, внушал Мэри уважение и симпатию, как ни один изнемногих знакомых ей мужчин. Она ни разу не слышала, чтобы он сказалглупость, хотя знала, что он позволяет себе неблагоразумные поступки.Возможно, глупые слова, по ее мнению, заслуживали большего осуждения, чемсамые неблагоразумные поступки мистера Фербратера. Во всяком случае, какни странно, вполне зримые недостатки его, как духовного лица, никогда невызывали у нее того возмущения и презрения, с какими она говорила о тени,которую предположительно должен был бы бросить на сан священника ФредВинси. Подобная непоследовательность мышления, полагаю, бывает свойственнаи более зрелым умам, чем ум Мэри Гарт, - беспристрастность мы храним дляабстрактных добродетелей и пороков, каких вживе никогда не наблюдаем.Возьмется ли читатель отгадать, который из этих двух столь несхожих людейвызывал у Мэри женскую нежность - тот, с кем она была особенно строга, илидругой? - Не хотите ли что-нибудь передать через меня старому товарищу вашихдетских игр, мисс Гарт? - спросил священник, беря из корзинки, которую онаему протянула, большое душистое яблоко и опуская его в карман. - Можетбыть, вы хотите смягчить свой суровый приговор? Я сейчас увижусь с ним. - Нет. - Мэри с улыбкой покачала головой. - Если я возьму назад своислова, что как священник он будет смешон, то мне придется сказать, что онбудет не смешон, а плох. Однако я от души рада узнать, что он уезжаетучиться дальше. - А я, наоборот, от души рад, что вы не уезжаете учить других. Моейматушке, я уверен, будет очень приятно, если вы ее навестите. Она любитбеседовать с молодыми людьми, и ей есть что порассказать о старыхвременах. В сущности, это будет одолжением с вашей стороны. - Я приду с большим удовольствием, - сказала Мэри. - На меня вдругсразу нахлынуло слишком уж много счастья. Мне казалось, что моя судьба -всегда тосковать по дому, и теперь я испытываю какую-то пустоту. Вероятно,это чувство занимало в моей душе чересчур большое место. - Можно, я пойду с тобой, Мэри? - шепнула Летти. Это бойкое дитяобладало неудобным свойством не пропускать ни слова из разговороввзрослых. Но на этот раз она торжествовала: мистер Фербратер ущипнул ее заподбородок и поцеловал в щеку, о чем она тотчас сообщила отцу и матери,едва вбежала в комнату. Когда священник шел по направлению к Лоуику, внимательный наблюдательмог бы заметить, что он дважды пожал плечами. По-моему, те редкиеангличане, которым привычен этот жест, никогда не бывают плотно сложены -впрочем, чтобы избежать какого-нибудь дюжего примера, свидетельствующегооб обратном, я лучше скажу: почти никогда. Такие люди обычно обладаютровным характером и снисходительны к маленьким человеческим слабостям (и всамих себе тоже). Мистер Фербратер вел внутренний диалог, в которомсообщил себе, что между Фредом и Мэри Гарт, по-видимому, существует нечтобольшее, чем простая привязанность товарищей детских игр, и тут же задалвопрос, не слишком ли хороша и тонка эта девушка для этого туповатогоюнца. Ответом и было первое пожатие плеч. Затем он посмеялся над собой затакую ревность - словно он может жениться! Тогда как, добавил он,"простейшее сведение доходов и расходов показывает, что мне об этом нечегои думать". Тут он пожал плечами во второй раз. Что могли найти два столь разных человека в этой "чернушке", какназывала себя Мэри? Во всяком случае, их чаровала вовсе не ее некрасивость(и пусть некрасивые юные девицы поостерегутся возлагать надежду на своюневзрачность, к чему их коварно поощряет общество). В нашей давно уже немолодой стране человек - это поистине чудесное целое, творение медленноговзаимодействия многих влияний. Привлекательность же рождается из свойствдвух таких целых - любящего и любимого. Когда мистер и миссис Гарт остались одни, Кэлеб сказал после некоторогомолчания: - Сьюзен, угадай, о чем я думаю. - О севообороте, - сказала миссис Гарт, улыбнувшись ему над вязаньем. -Или о кухонных дверях типтоновских ферм. - Нет, - совершенно серьезно ответил Кэлеб. - Я думаю о том, что могупособить Фреду Винси. Кристи уехал, Альфред скоро поступит в учение, аДжиму еще пять лет расти, прежде чем от него может быть толк для дела. Мнепонадобится подручный, а Фред у меня под началом научился бы, как следуетвести хозяйство, и стал бы хорошим помощником. Глядишь, из него и вышел быполезный человек, раз уж он не хочет принимать сан. А как по-твоему? - По-моему, нет другого честного занятия, против которого его родныеополчились бы больше, - решительным тоном ответила миссис Гарт. - И пусть ополчаются, - сказал Кэлеб с твердостью, обычно появлявшейсяв его голосе, когда он отстаивал свое мнение. - Он уже совершеннолетний идолжен сам зарабатывать свой хлеб. Ума у него хватает, и сообразительноститоже. Землю он любит и, конечно, может по-настоящему изучить дело, еслитолько захочет. - Но захочет ли? Отец и мать растили из него богатого джентльмена, имне кажется, он себя таким и видит. Они все считают нас ниже себя. И еслиты предложишь это, уж конечно, миссис Винси скажет, что мы ловим Фреда дляМэри. - Жизнь была бы поистине жалка, если бы зависела от такого вздора! -воскликнул Кэлеб с омерзением. - Да, конечно, но, Кэлеб, нужно иметь и гордость, это только разумно. - Позволить, чтобы дурацкие измышления помешали тебе сделать доброедело, - такая гордость, по-моему, вовсе не разумна. Да ведь никакая работане пойдет, - с жаром продолжал Кэлеб, для пущей выразительности взмахиваярукой, - если слушать дураков. Надо самому знать, что ты задумалправильный план, и уж от него не отступать. - Я не стану мешать твоим планам, Кэлеб, - сказала миссис Гарт, котораяпри всей своей твердости знала, что ее кроткий муж способен быть ещетверже. - Но, по-видимому, решено, что Фред вернется в университет. Так нелучше ли подождать и поглядеть, что он решит делать потом? Принуждатьлюдей против их желания не так-то легко. Да и ты пока еще точно не знаешь,что тебе придется делать и в чем у тебя будет необходимость. - Да, пожалуй, лучше немного обождать. Но в том, что работы у меня сизбытком хватит на двоих, я заранее уверен. Хлопот у меня всегда полонрот, и все время добавляется что-то новое. Вот как вчера... Да я же тебене рассказал! Странно так получилось, что два разных человека попросилименя произвести оценку одной и той же земли. И как ты думаешь, о ком яговорю? - спросил Кэлеб, беря понюшку табака и зажимая ее между пальцами,словно она имела прямое отношение к его вопросу. Он любил понюхать табак,когда вспоминал об этом удовольствии, что, впрочем, случалось довольноредко. Его жена опустила вязанье и приготовилась слушать. - Одним был Ригг, или, вернее, Ригг Фезерстоун. Но только Булстродпобывал у меня раньше, а потому я обещал Булстроду. Ну, а для чего - чтобызаложить или продать, я пока не знаю. - Неужели этот человек намерен продать землю, которую только чтоунаследовал? Ради которой принял новую фамилию? - сказала миссис Гарт. - Кто его знает, - ответил Кэлеб, который никогда не приписывалосведомленность в сомнительных сделках силам более высоким, чем неведомый"кто". - Булстрод давно уже хотел прибрать к рукам приличную землю. А внаших краях это ведь непросто. Кэлеб аккуратно рассыпал понюшку, вместо того чтобы поднести ее к носу,после чего добавил: - Интересно, как все получается. Эту землю всегда прочили Фреду, хотя,оказывается, старик-то и клочка не думал ему завещать, а оставил ее этомуникому не ведомому сыну с левой стороны и рассчитывал, что он поселитсяздесь и начнет всем досаждать не хуже, чем он сам, пока был жив. Вот ибудет интересно, если она достанется Булстроду. Старик его люто ненавидели не желал держать деньги в его банке. - Какая же причина была у старого скряги ненавидеть человека, если онникакого дела с ним не имел? - спросила миссис Гарт. - А-а! Что толку спрашивать, какие причины могут быть у таких людей?Душа человеческая, - произнес Кэлеб торжественным тоном и покачал головой(этот тон и это движение всегда сопутствовали у него таким изречениям), -душа человеческая, когда глубоко тронет ее гниение, приносит всякиеядовитые поганки, и нет глаз, что провидели бы, откуда взялось семя их. Вечные трудности, которые испытывал Кэлеб, не находя нужных слов длявыражения своих мыслей, привели к тому, что он, так сказать, началассоциировать определенные стили с теми или иными мнениями или душевнымисостояниями, и всякий раз, когда он воспарял духом, его чувства облекалисьв библейскую фразеологию, хотя он не сумел бы точно привести ни единойцитаты из Библии.

41

Я хвастовством немного взял, И дождик хлещет каждый день. Шекспир, "Двенадцатая ночь"

Упомянутая Кэлебом Гартом сделка между мистером Булстродом и мистеромДжошуа Риггом, касавшаяся стоун-кортовской земли, потребовала некоторойпереписки. Кому дано предвидеть действие письмен? Если они высечены на камне, топусть он веками лежит опрокинутый на забытом берегу или "покоитсябезмолвно, не внимая барабанам и топотам бесчисленных завоеваний" (*121),в конце концов с его помощью мы, возможно, проникнем в тайну узурпации илииных скандальных историй, о которых сплетничали в незапамятные времена:ведь мир, по-видимому, - одна огромная галерея, где эхо множит самыйслабый шепот. В миниатюре подобные случаи нередки и в наших собственныхнезначащих жизнях. Как камень, который презрительно топтали поколенияневежд, может в результате странного сцепления пустяковых обстоятельствпопасть на глаза ученому и благодаря его трудам уточнить дату вторженияили дать ключ к древней религии, так исписанный листок бумаги, долгослуживший невинной оберткой или затыкавший щель, вдруг попадает на глазаименно того, кто располагает необходимыми сведениями, и эти чернильныестроки дают толчок к катастрофе. Для Уриеля (*122), наблюдающего с Солнцаисторию развития планет, одно будет точно таким же совпадением, какдругое. После столь возвышенного сравнения мне уже не так неловко указать насуществование низких людей, чье вмешательство, хотим мы того или не хотим,в значительной мере определяет пути мира. Разумеется, было бы неплохо,если бы мы могли содействовать сокращению их числа, и, пожалуй, начатьследует с того, чтобы не давать беззаботно случая к их появлению на свет.С социальной точки зрения Джошуа Ригг, конечно, был бы причислен кизбыточному элементу. Но люди вроде Питера Фезерстоуна, которых никто непросит оставить свой оттиск, обычно и не думают дожидаться подобнойпросьбы ни в стихах, ни в прозе. Оттиск в данном случае внешне большенапоминал мать - у представительниц женского пола лягушачьи черты всочетании с розовыми щечками и пухленькой фигурой таят немалуюпривлекательность для определенного сорта поклонников. И вот рождается насвет существо мужского пола с лягушачьим лицом, уже явно никому не нужное.Особенно когда оно внезапно появляется неведомо откуда, чтобы положитьконец надеждам других людей - большей низости от избыточного социальногоэлемента и ждать невозможно. Впрочем, низменные качества мистера Ригга Фезерстоуна носилиисключительно трезвый водопийный характер. С раннего утра и до позднеговечера он неизменно бывал столь же гладок и хладнокровен, как лягушка,которую он напоминал, и старик Питер втайне немало похихикивал над своимотпрыском, едва ли не более расчетливым и бесспорно куда болееневозмутимым, чем он сам. Я добавлю, что его ногти всегда были безупречныи он намеревался жениться на благовоспитанной молодой девице (пока еще неизбранной) приятной наружности и с хорошим родством в солидныхкоммерческих кругах. Таким образом, его ногти и скромность ничуть неуступали ногтям и скромности многих джентльменов, хотя честолюбие егопиталось лишь возможностями, открытыми перед писцом, а затем счетоводоммелкой торговой фирмы в портовом городе. Сельские Фезерстоуны казались емусмешными простаками, а, по их мнению, "принадлежность" к портовому городуеще усугубляла чудовищность того, что у их братца Питера, а главное, усобственности Питера вдруг обнаружилось подобное приложение. Сад Стоун-Корта и усыпанный гравием круг перед домом еще никогда невыглядели так аккуратно, как теперь, когда мистер Ригг Фезерстоун, заложивруки за спину, хозяйским глазом созерцал их из окна большой гостиной.Впрочем, неясно, встал ли он у окна, чтобы полюбоваться всем этим иличтобы показать спину посетителю, который стоял на середине комнаты, широкорасставив ноги, сунув руки в карманы панталон и во всех отношениях являяполный контраст гладкому и хладнокровному Риггу. Это был человек, заметноразменявший шестой десяток, багроволицый, весьма волосатый, с большимколичеством седины в кустистых бакенбардах и в густой курчавой шевелюре.Он отличался дородностью, которая, к несчастью, открыла всем взорамистертые швы его одежды, что, впрочем, не мешало ему выглядеть одним изтех присяжных хвастунов, кто и во время фейерверка старается быть центромобщего внимания, считая свои остроты по поводу любого зрелища интереснеесамого зрелища. Его звали Рафлс, и иногда, расписываясь, он добавлял после своейфамилии буквы Б.О., поясняя, что это звание "Большой Острослов", и тут жесообщал, что когда-то учился в "Академии для мальчиков" Леонарда Ранна,который ставил после своей фамилии буквы В.А. [Bachelor of Arts (англ.) -бакалавр искусств], и с его, Рафлса, легкой руки почтенный директорпревратился в Ба-Ранна. Таков был внешний облик и духовный склад мистераРафлса, словно отдававшие застойным запахом трактирных номеров той эпохи. - Да, послушай, Джош! - говорил он рокочущим басом. - Взгляни на дело втаком свете: твоя бедная мамаша вступает в юдоль преклонных лет, а у тебятеперь есть случай упокоить ее старость. - Нет, пока вы живы, - ответил Ригг своим холодным высоким голосом. -Пока вы живы, ей покою не будет. Все, что я ей дал бы, прикарманите вы. - У тебя на меня зуб, Джош, я знаю. Но послушай, поговорим как мужчинас мужчиной, начистоту: с небольшим капитальцем я бы открыл такую лавочку,что чудо. Табачная торговля идет в гору. Я все силы приложу - не рубить жесук, на котором сидишь. Вопьюсь, как блоха в овцу, для своей-то пользы. Иуж оттуда ни ногой. А твоей бедной мамаше какого же еще счастья? Я ведьсвое отгулял, к пятидесяти пяти годам дело идет. И хочу угомониться усобственного очага. Мне ведь только открой дорогу к торговле табаком -такую сметку и опыт, как у меня, нескоро найдешь. Я не хочу к тебе помелочам приставать, а разом поставить все на правильный путь. Ты взвесь,Джош, как мужчина с мужчиной, и твоя мамаша до конца своих дней горя знатьне будет. Я старуху всегда любил, прах меня побери! - Кончили? - спокойно сказал мистер Ригг, по-прежнему глядя в окно. - Да, кончил, - объявил Рафлс и, схватив шляпу со столика рядом,взмахнул ею широким ораторским жестом. - Тогда послушайте меня. Чем больше вы меня в чем-то убеждаете, темменьше я поверю. Чем больше вы меня уговариваете что-то сделать, тембольше у меня оснований этого не делать. Вы думаете, я забуду, как выпинали меня, когда я был мальчишкой, как съедали все, что было в доме, анам с матерью оставляли черствые корки? Вы думаете, я забуду, как вызаявлялись в дом продать последние вещи, прикарманить деньги и опятьуехать, чтобы мы с матерью разбирались как знаем? Если бы вас выпороли упозорного столба, я был бы только рад. Моя мать попалась на вашу удочку.Наградила меня отчимом, вот и натерпелась за это. Она будет получатьеженедельное пособие, но его выплата сразу же прекратится, если выпосмеете сунуть сюда нос или искать со мной встречи где-нибудь еще. Вследующий раз вас здесь встретят собаками и кнутом. При последних словах Ригг обернулся и посмотрел на Рафлса выпуклымихолодными глазами. Контраст между ними оставался столь же разительным, каквосемнадцать лет назад, когда Ригг был на редкость несимпатичнымбеззащитным мальчуганом, а Рафлс - плотно сложенным Адонисом трактирныхзалов. Но теперь все преимущества были на стороне Ригга, и постороннийнаблюдатель, вероятно, решил бы, что Рафлсу остается только понуритьголову и удалиться с видом побитой собаки. Ничего подобного! Он состроилгримасу, какой обычно встречал карточные проигрыши, потом захохотал ивытащил из кармана коньячную фляжку. - Ладно-ладно, Джош, - сказал он вкрадчиво. - Плесни-ка сюда коньячку,дай соверен на дорогу, и я уйду. Честное и благородное слово. Как пулявылечу, прах меня побери. - Запомните, - сказал Ригг, доставая связку ключей, - если мывстретимся еще раз, я не стану с вами разговаривать. Я вам обязан небольше, чем вороне на заборе. И выклянчить вам у меня ничего не удастся,разве что письменное удостоверение, что вы злобный, наглый, бесстыжийнегодяй. - Жалость-то какая, Джош! - протянул Рафлс, запуская пятерню в затылоки наморщив лоб, точно эти слова сразили его наповал. - Ведь я же к тебепривязан, прах меня побери! Так бы и ходил за тобой по пятам, - ну,вылитая мамаша! - да вот нельзя. А уж коньяк и соверен - святое дело. Он взмахнул фляжкой, и Ригг направился к старинному дубовому бюро. НоРафлс почувствовал, что при взмахе фляжка чуть не выпала из кожаногофутляра, и, заметив в каминной решетке сложенный лист бумаги, поднял его изасунул в футляр для плотности. Ригг вернулся с бутылкой коньяка, наполнил фляжку и протянул Рафлсусоверен, не сказав ни слова и не глядя на него. Затем он отошел к бюро,запер его и снова невозмутимо встал у окна, как в начале их разговора.Рафлс тем временем отхлебнул из фляжки для почину, завинтил ее с нарочитоймедлительностью и сунул в карман, строя гримасы за спиной пасынка. - Прощай же, Джош... и может быть, навеки! - продекламировал Рафлс,оглянувшись на пороге. Ригг все еще смотрел в окно, когда он вышел за ворота и свернул напроселок. С пасмурного неба сеялся мелкий дождь - живые изгороди и трава удороги зазеленели ярче, а батраки в поле торопливо складывали на повозкупоследние снопы. Рафлс, который шагал неуклюжей развалкой городскогобездельника, не привыкшего к прогулкам на лоне природы, выглядел средиэтого сельского покоя и прилежного труда столь же неуместно, как сбежавшийиз зверинца павиан. Но на него некому было глазеть, кроме годовалых телят,и его присутствие досаждало только водяным крысам, которые, шурша,исчезали в траве при его приближении. Когда Рафлс выбрался на тракт, ему повезло: его вскоре нагнал дилижанси подвез до Брассинга, где он сел в вагон новой железной дороги, непреминув объявить своим спутникам, что ее теперь можно считатьпроверенной, - ловко она прикончила Хаскиссона. Мистер Рафлс редкозабывал, что обучался в "Академии для мальчиков", и чувствовал, что прижелании мог бы блистать в каком угодно обществе, а потому среди ближнихего не нашлось бы ни одного, кого он не считал бы себя вправе дразнить ивысмеивать, изысканно развлекая, как ему казалось, остальную компанию. Он играл эту роль с таким воодушевлением, словно его путешествиеувенчалось полным успехом, и частенько прикладывался к фляжке. Бумага,которую он засунул в футляр, была письмом с подписью "Никлас Булстрод", ноона надежно удерживала фляжку и Рафлсу незачем было извлекать ее оттуда.

42

О, как бы мог его я презирать, Когда б не милосердия запрет! Шекспир, "Генрих VIII"

Один из первых профессиональных визитов после своего возвращения изсвадебного путешествия Лидгейт нанес в Лоуик-Мэнор, куда его пригласилиписьмом с просьбой самому назначить удобные ему день и час. Мистер Кейсобон во время своей болезни не задал о ней Лидгейту ниединого вопроса, и даже Доротея не подозревала, насколько его мучил страх,что его трудам или самой жизни может наступить внезапный конец. И здесь,как во всем другом, он бежал жалости. Мысль о том, что он, вопреки всемсвоим усилиям, может стать предметом жалости, уже была мучительной, новызвать сострадание, откровенно признавшись в своей тревоге или горести, -об этом он и подумать не мог. Всем гордым натурам знакомо подобноечувство, и, быть может, пересилить его способно лишь столь глубокоеощущение духовной близости, что всякие попытки оградить себя кажутсямелочными и пошлыми, а не возвышенными. Однако теперь за молчанием мистера Кейсобона крылись мрачныеразмышления особого рода, придававшие вопросу о его здоровье и жизнигоречь, превосходившую даже горечь осенней незрелости плода всех еготрудов. Правда, именно с ними связывались самые честолюбивые его чаяния,но порой авторские усилия приводят главным образом к накоплению тревожныхподозрений в сознании самого автора, и мы догадываемся о существованииреки по двум-трем светлым полоскам среди давних отложений топкого ила. Такобстояло дело и с усердными учеными занятиями мистера Кейсобона. Ихнаиболее явным результатом был не "Ключ ко всем мифологиям", но лишьболезненное сознание, что ему не отдают должного, пусть внешне он поканичем не блеснул, лишь вечное подозрение, что другие судят о нем отнюдь нелестно, лишь печальное отсутствие страсти в мучительных потугах достичьзаветной цели и страстное нежелание признать, что он не достиг ничего. Таким образом, его честолюбивые замыслы, которые, по мнениюпосторонних, полностью поглотили его и высушили, на самом деле нискольконе защищали его от ран, и особенно от ран, наносимых Доротеей. И теперьмысль о возможном будущем несла с собой больше горечи и ожесточения, чемвсе, что занимало его мысли раньше. С некоторыми фактами он ничего поделать не мог - с тем, что УиллЛадислав существует, что он вызывающе поселился около Лоуика, что он светреным и оскорбительным пренебрежением относится к обладателямподлинной, надлежаще апробированной эрудиции; с тем, что натура Доротеипламенно жаждет живой деятельности и самая ее покорность и безропотностьпорождены столь же пылкими побуждениями, о причинах которых нельзя думатьбез раздражения; с тем, что у нее появились какие-то свои представления исимпатии, связанные с предметами, которые ему обсуждать с ней немыслимо.Бесспорно, более добродетельной и очаровательной молодой жены, чемДоротея, найти он не мог, но, против всех его Ожиданий, молодая женаоказалась источником забот и мучений. Она преданно ухаживала за ним, оначитала ему, предупреждала его желания, бережно считалась с его чувствами,и все-таки в нем крепло убеждение, что она берет на себя смелость судитьего и ее супружеская преданность нечто вроде епитимьи, которую онавозлагает на себя для искупления неверия и которая не мешает ей сравниватьи понимать, какое место он и все сделанное им занимают в общейсовокупности вещей. Его недовольство, словно пары тумана, проскальзывалосквозь все ее ласковые заботы и сосредоточивалось на не ценящем его мире,который из-за нее придвигался ближе. Бедный мистер Кейсобон! Это страдание было тем труднее переносить, чтоотношение Доротеи представлялось ему изменой: юное создание, поклонявшеесяему с неколебимым доверием, быстро превратилось в жену, готовую егосудить. Робкие попытки критиковать и не соглашаться так на негоподействовали, что ни нежность, ни послушание не могли загладить их. Егоподозрительность истолковывала молчание Доротеи как скрытый бунт; всякоеее неожиданное суждение выглядело в его глазах сознательным утверждениемсвоего превосходства, в ее кротких ответах чудилась раздражающаяснисходительность, а если она соглашалась с ним, то лишь потому, что ейнравилось выставлять напоказ свою терпимость. Упорство, с каким онстарался скрывать эту внутреннюю драму, придавало ей новую убедительность.Так мы особенно хорошо слышим то, что не считаем предназначенным для чужихушей. Меня вовсе не удивляет власть этих печалей над мистером Кейсобоном -наоборот, все это кажется мне вполне обычным. Разве пылинка перед нашимзрачком не заслоняет от нас все великолепие мира, так что оно становитсялишь ободком темного пятна? А более мучительной пылинки, чем собственнаяличность, я не знаю. Но если бы мистер Кейсобон все-таки решил излить своенеудовольствие, свои подозрения, что его больше не обожают безоговорочно,кто мог бы отрицать, что у него есть для этого все основания? Напротив,была даже еще одна веская причина, которую он сам во внимание не принимал,- то обстоятельство, что он не во всем был достоин обожания. Однако онподозревал это, как подозревал еще многое другое, не признаваясь себе всвоих подозрениях, и, подобно всем нам, чувствовал, как приятно было быобрести спутницу жизни, которая так и не обнаружила бы глиняных ног своегоидола. Эта болезненная мнительность по отношению к Доротее полностью созрелаеще до возвращения Уилла Ладислава в Лоуик, а дальнейшие события далимистеру Кейсобону обильную пищу для всяческих истолкований. К известнымему фактам он лихорадочно добавлял воображаемые - и в настоящем, и вбудущем. Эти призрачные факты становились для него реальнее подлинных, таккак давали пищу для более жгучей неприязни и оправдывали болееожесточенное озлобление. Подозрения и ревность к намерениям УиллаЛадислава, подозрения и ревность к впечатлениям Доротеи точили его день иночь. Было бы несправедливо приписывать ему низменное истолкованиепоступков и душевного состояния Доротеи - от этой ошибки его уберегли нетолько открытое благородство ее натуры, но и его собственный духовныйсклад и житейские правила. Нет ее мнения, воображаемое воздействие на еепылкий ум, то, к чему все это могло привести ее в будущем, - вот чтовызывало его ревность. Уилла же (хотя до его последнего вызывающего письмамистер Кейсобон, собственно, не мог поставить ему в упрек ничегоконкретного) он полагал себя вправе считать способным на любыепосягательства, на какие только могут толкнуть молодого человека мятежныйнрав и необузданная порывистость. Он был убежден, что Уилл покинул Рим иобосновался в их краях из-за Доротеи, и у него достало проницательностипредположить, что Доротея вполне невинно поддержала Уилла в егонамерениях. Было ясно как день, что Уилл ей нравится и что она готоваподпасть под его влияние, - ведь после каждого их разговора наедине уДоротеи появлялись новые сумбурные идеи, а последнее их свидание, окотором было известно мистеру Кейсобону (вернувшись из Фрешит-Холла,Доротея впервые не упомянула о том, что видела Уилла), привело к сцене,вызвавшей у него против них гнев, какого он еще никогда не испытывал.Доверчивые признания Доротеи в ночном мраке о ее взгляде на деньги тольковызвали у ее мужа еще более тягостные опасения. К тому же его ни на миг не оставляли тревожные воспоминания о недавнейболезни. Правда, он чувствовал себя значительно лучше и мог уже трудиться,как прежде - возможно, это было лишь переутомление и впереди у него ещедвадцать лет свершений, которые достойно увенчают тридцать летпредварительной подготовки. Надежда эта была тем слаще, что сулилаотмщение Карпу и Кь за их преждевременные насмешки: ведь даже когда мистерКейсобон бродил со своим огарком среди гробниц прошлого, эти современныефигуры вдруг загораживали их от его тусклого света и мешали его усерднымпоискам. Доказать Карпу, что он ошибался, заставить его проглотить словапоношения, чтобы они легли камнем на его желудок, - столь приятноепобочное следствие торжественной победы "Ключа ко всем мифологиям" манилоего чуть ли не больше, чем предвкушаемая жизнь в веках на земле и вечностьна небесах. А раз уж даже предвидение собственного бесконечного блаженстване могло уничтожить горький привкус воспаленного самолюбия имстительности, стоит ли удивляться, что мысль о преходящем земномблаженстве других лиц, после того как он сам вознесется к горней славе, недарила сладостного успокоения. Если его подтачивает какая-то болезнь, тонекоторые люди могут испытать счастье оттого, что он преставится. А вдругодним из этих людей окажется Уилл Ладислав... Мысль эта так сильновзволновала мистера Кейсобона, что она, казалось, должна была отравить ибестелесное его существование. Конечно, все это изложено очень прямолинейно и, следовательно, неполно.Движения человеческой души многообразны, мистер же Кейсобон, как намизвестно, был щепетилен и находил особую гордость в том, чтобы соблюдатьвсе требования чести, а потому не мог внутренне принять, что им руководитревность, зависть и мстительность. И себе он обрисовал дело следующимобразом: "Женясь на Доротее Брук, я был обязан позаботиться о ее благополучии наслучай моей смерти. Однако бесконтрольное владение значительным состояниемвовсе не обеспечивает благополучия; наоборот, в определенныхобстоятельствах оно может подвергнуть ее опасности. Она - легкая добычадля любого человека, который сумеет искусно сыграть либо на еедоброжелательном расположении, либо на ее донкихотском энтузиазме. А рядоместь человек, питающий такое намерение, - человек, которому каприззаменяет принципы и который (в этом я твердо уверен) питает ко мне личнуюнеприязнь, разжигаемую сознанием собственной его неблагодарности ипостоянно изливаемую в ядовитых насмешках, - в этом я убежден так же, какесли бы слышал их своими ушами. Даже пока я жив, я не могу быть совершенноспокоен, что он не пустит в ход каких-нибудь уловок. Этот человек вкралсяв доверие к Доротее, возбудил ее интерес и, очевидно, попытался внушитьей, будто все, что я для него сделал, далеко не соответствует тому, на чтоон имеет право. Если я умру - а он оттого тут и остался, что ждет моейсмерти, - то он убедит ее выйти за него замуж. Это будет великимнесчастьем для нее и торжеством для него. Сама она, конечно, не заметитсвоего несчастья - он сумеет внушить ей что угодно. Ведь ей свойственнанеумеренность в привязанностях, и в душе она упрекает меня за то, что ненашла во мне такой же неумеренности, а его судьба ее уже заботит. Онпредвкушает легкую победу и думает стать хозяином моего гнезда... Этого яне допущу! Брак с ним погубит Доротею. Был ли он хоть в чем-либопоследователен, если только не из духа противоречия? Вместо того чтобыприобретать солидные знания, он всегда старался пускать пыль в глаза, неприлагая усилий. В религии он будет бездумным эхом нелепых идей Доротеи,пока это не перестанет его устраивать. Пустозвонству всегда сопутствуетраспущенность. Я твердо убежден, что у него нет никаких нравственныхправил, и мой долг - всемерно воспрепятствовать исполнению его замыслов". Форма, в какой мистер Кейсобон обеспечил свою жену при вступлении вбрак, оставляла возможность для принятия крутых мер, однако всякий раз,когда он начинал их обдумывать, его мысли неизбежно обращались к вопросу отом, сколько ему еще остается жить. В конце концов желание получитьнаиболее точный ответ взяло верх над гордой замкнутостью, и он решилрасспросить Лидгейта о своей болезни. Мистер Кейсобон упомянул, что ждет Лидгейта к половине четвертого, иДоротея с тревогой спросила, не чувствует ли он себя плохо. - Нет, мне просто хотелось бы узнать его мнение о некоторых постоянныхсимптомах, - ответил он. - Вам его видеть незачем, моя дорогая. Яраспоряжусь, чтобы его послали в тисовую аллею, где я буду совершатьобычный моцион. Когда Лидгейт вышел на тисовую аллею, он увидел, что мистер Кейсобоннеторопливо удаляется от него, привычно заложив руки за спину и наклонивголову вперед. День был тихий и солнечный. Листья, падающие с высоких лип,медленно кружили среди мрачных тисов; полосы света четко разделялинеподвижные тени, и тишину нарушал лишь крик грачей, который дляпривычного уха звучит словно колыбельная песня или же словно та болееторжественная колыбельная, которая зовется заупокойной молитвой. Лидгейт,ощущая себя здоровым, полным молодых сил, почувствовал жалость, когдачеловек, которого он нагонял, повернулся и пошел ему навстречу, - стольочевидными стали теперь признаки преждевременной старости, согбенная отвечных занятий спина, костлявые руки, тощие ноги и горькие морщины у рта. "Бедняга! - подумал врач. - Другие в его возрасте - львы и словнотолько-только вошли в зрелые лета". - Мистер Лидгейт, - сказал мистер Кейсобон с неизменной своейучтивостью, - я крайне обязан вам за вашу пунктуальность. Если вы ничегоне имеете против, мы побеседуем, прогуливаясь по аллее. - Надеюсь, ваше желание увидеть меня не было вызвано возвращениемнеприятных симптомов, - заметил Лидгейт, прерывая паузу. - Нет, не совсем. Для того чтобы объяснить вам это желание, я вынужденупомянуть - при других обстоятельствах касаться этого я не стал бы, - чтомоя жизнь, во всех прочих отношениях не представляющая ценности, обретаетнекоторое значение из-за незавершенности исследований, которым былипосвящены все лучшие ее годы. Короче говоря, я очень хотел бы привестисвой труд хотя бы в такой вид, чтобы он мог быть опубликован... другими.Если бы я получил заверение, что на большее мне рассчитывать не следует,оно помогло бы мне разумно соразмерить мои усилия и выбрать наиболееправильный путь в отношении того, что я должен делать и чего не должен. Тут мистер Кейсобон умолк, вынул руку из-за спины и заложил ее междупуговицами своего однобортного сюртука. Для ума, постоянно занятогочеловеческими судьбами, трудно было бы найти что-нибудь более интересное,чем внутренний конфликт, о котором говорили эти педантично размеренныефразы, произнесенные, как обычно, нараспев под легкое покачивание головы.И есть ли положения более трагичные, чем душевная борьба, когда человеквынужден отказаться от труда, составлявшего весь смысл его жизни - смысл,который исчезнет, точно никому не нужные воды неведомой людям реки? Но вмистере Кейсобоне не было ничего, что походило бы на трагическое величие,и к жалости Лидгейта, презиравшего его схоластическую ученость,примешивалось насмешливое чувство. Он пока еще плохо представлял себе, чтоэто такое - крушение всех надежд, и не был в состоянии понять, насколькооно горько, когда ничто в нем не достигает истинно трагического уровня,кроме страстного эгоизма самого страдальца. - Вы имеете в виду помехи со стороны здоровья? - спросил он, чтобызаставить мистера Кейсобона преодолеть колебания и выразиться яснее. - Совершенно верно. Вы не дали мне никаких оснований предполагать, чтосимптомы моего недуга, которые, обязан я сказать, вы наблюдали свеличайшим тщанием, указывают на роковой его характер. Однако, мистерЛидгейт, если это так, я желал бы знать правду без прикрас и умолчаний, ия прошу вас сообщить мне ваши заключения - прошу, как о дружеской услуге.Если вы скажете мне, что моей жизни ничто не угрожает, кроме, разумеется,обычных превратностей, я буду очень рад ввиду того, о чем уже говорил.Если же нет, то для меня даже еще важнее узнать правду. - В таком случае у меня нет права колебаться, - ответил Лидгейт. - Темне менее я хотел бы прежде указать, что мои заключения нельзя считатьбесспорными - и не только из-за того, что я могу ошибаться, но и потому,что, имея дело с болезнью сердца, вообще трудно что-либо предсказывать.Однако в любом случае жизнь всегда готовит нам столько неожиданностей, чтони в чем нельзя быть заранее уверенным. Мистер Кейсобон вздрогнул, но вежливо наклонил голову. - Я считаю, что вы страдаете так называемой жировой деградацией сердца.Болезнь эту совсем недавно открыл и исследовал Лаэннек, тот, кому мыобязаны стетоскопом. Пока она еще мало изучена - требуются гораздо болеедлительные наблюдения. Но после ваших слов мой долг предупредить вас, чтосмерть от этой болезни нередко наступает внезапно. И в то же время заранеетакой исход непредсказуем. Вы вполне можете прожить пятнадцать и более летбез каких-либо стеснительных предосторожностей. Это все, что я могу вамсообщить, не входя в специальные рассуждения, которые только подтвердятто, что я уже сказал. Лидгейт чувствовал, что ничем не смягченную прямоту мистер Кейсобонпримет как знак уважения. - Благодарю вас, мистер Лидгейт, - сказал мистер Кейсобон посленедолгого молчания. - Но я хотел бы задать вам еще один вопрос: высообщили миссис Кейсобон все это? - Не все... Я только объяснил ей, чего следует опасаться, - ответилЛидгейт, собираясь объяснить причины, почему он счел необходимымпредупредить Доротею, но мистер Кейсобон чуть поднял руку, показывая, чтоон не хочет продолжать этот разговор, еще раз сказал "благодарю вас" изаметил, что погода стоит великолепная. Лидгейт понял, что его пациент хочет остаться один, и вскоре попрощалсяс ним, а черная фигура с руками, заложенными за спину, и с опущеннойголовой продолжала мерить шагами аллею под темными тисами, которые вбезмолвии словно разделяли все печали, и тени птичек и падающих листьев,порой мелькавшие по пятнам солнечного света, казалось, боялись нарушитьтишину, приличествующую присутствию горя. Человек впервые взглянул в глазасмерти и на миг испытал одно из тех редчайших прозрений, когда мыпостигаем суть избитых истин чувством, что так же не похоже на постижениеее умом, как не похож образ всех вод мира на ту воду, которую видит вбреду пылающий жаром больной. Когда избитое "мы все должны умереть"внезапно преображается в острое сознание "я должен умереть - и скоро!",тогда нас схватывает смерть, и пальцы ее жестоки. Потом она может убаюкатьнас в нежных объятиях, как некогда баюкала мать, и наш последний смутныймиг земного существования будет подобен первому. Однако в эту минутумистер Кейсобон словно вдруг очутился на темном речном берегу ивслушивался в приближающийся плеск весел, ничего не различая во мраке, новот-вот ожидая зова. В подобный час дух не лишается своего прежнегосклада, он уносится в воображении за порог смерти, ни в чем неизменившись, и оглядывается назад - быть может, с божественнымспокойствием доброжелательности, а быть может, с мелочными тревогамисамоутверждения. Каков был душевный склад мистера Кейсобона, покажут егопоступки. Он считал себя (с некоторыми учеными оговорками) верующимхристианином и в отношении к настоящему, и в чаянии будущего. Ноудовлетворить мы стремимся наше теперешнее желание, пусть и называем егоупованием - будущие здания, ради которых люди расчищают городские трущобы,уже существуют в их воображении и любви. А в эту минуту мистер Кейсобонискал отнюдь не единения с богом и неземного света. Бедный человек! Егострастные устремления, точно тяжелый туман, стлались по темным низинам. Доротея, увидев, что Лидгейт сел на свою лошадь и уехал, тотчасспустилась в сад, но затем заколебалась: желание немедленно пойти к мужусменилось опасением, не сочтет ли он ее навязчивой. Ее пылкость, неизменновстречавшая ледяной прием, и чуткая память усиливали этот постоянный страх- так энергия, не находя выхода в действии, гаснет в лихорадочной дрожи. Апотому она медленно прохаживалась по дорожкам около дома, пока не увидела,что мистер Кейсобон выходит из аллеи. Она поспешила навстречу, точнонебесный ангел, посланный в знак того, что остающиеся ему краткие часыбудут освящены той верной любовью, которая, предчувствуя горе, становитсяеще нежнее. Его ответный взгляд был таким холодным, что ее охватиларобость, но тем не менее она пошла рядом с ним и попробовала взять его подруку. Мистер Кейсобон по-прежнему держал руки за спиной, и ее ладоньсоскальзывала с его неподвижного локтя. Эта бесчувственная холодность поразила Доротею ужасом. Слово как будтослишком сильное, но лишь как будто - именно те поступки, которые зовутсямелочами, постоянно губят семена радости, а потом мужчины и женщиныобводят отчаявшимся взглядом пустыню, созданную их собственнымпренебрежением, и говорят, что земля не приносит урожая счастья, называясвое отречение опытом. Вы спросите, почему мистер Кейсобон держался стаким недостойным бездушием. Но вспомните, что его натура бежала жалости.Быть может, вам доводилось наблюдать, как действует на человека подобногосклада подозрение, что источник его горя (сейчас или в будущем) обернетсяисточником радости для того, кто уже оскорбил его жалостью? К тому же онничего не знал о переживаниях Доротеи и не представлял себе, что вподобные минуты она испытывала чувства, нисколько не уступавшие по силетем, которые вызывали у него критические замечания Карпа. Доротея не отняла руки, хотя не осмеливалась заговорить. МистерКейсобон не сказал: "Я хочу быть один", однако он молча направился к дому,и когда они вошли в стеклянную дверь восточного фасада, Доротея опустиларуку и остановилась на пороге, чтобы не стеснять мужа. Он вошел вбиблиотеку и заперся там наедине со своей тоской. Доротея поднялась в будуар. За окном исчерченную длинными тенямилиповую аллею озаряло безмятежное предвечернее солнце. Но Доротея невидела этого золотого великолепия. Она бросилась в кресло, не замечаяслепящих солнечных лучей, - что было это неудобство в сравнении свнутренним ее страданием? Недавняя растерянность сменилась возмущением и гневом, каких она еще неиспытывала за все время своего замужества. Они нашли выход не в рыданиях,а в словах: - Что я сделала? Чем я заслужила... почему он так со мной обходится? Онне хочет знать, что у меня на душе... ему все равно. Что я ни делаю, всенапрасно... Он жалеет, что женился на мне. Доротея услышала свой голос и, вздрогнув, умолкла. Она сидела какзаблудившийся истомленный путник, словно единым взглядом обозрев вседороги своих юных надежд, которых больше никогда уже не обретет. И втускнеющем свете она столь же ясно увидела одиночество - свое и мужа,увидела, что они далеко разошлись и она вынуждена смотреть на него состороны. Если бы он привлек ее к себе, этого не случилось бы, она никогдане спросила бы: "Стоит ли он того, чтобы шить ради него?", и простовоспринимала бы его как часть своей жизни. Теперь же она сказала сгоречью: "Это он виноват, а не я". Удар, потрясший все ее существо,заставил умолкнуть жалость. Разве ее вина, что она верила, в него? Верилав величие его души? А каков он на самом деле? Она уже была способнаоценить его беспристрастно - она, которая трепетала его взгляда и длятого, чтобы стать ничтожной, как того хотел он, замкнула лучшую частьсвоей души в темницу, лишь тайно ее навещая. В минуты подобных душевныхкризисов женщины начинают ненавидеть. Солнце уже заходило, и Доротея решила не спускаться в столовую, апослать сказать мужу, что ей нездоровится и она останется у себя. Никогдаеще она не отдавалась настолько сознательно во власть обиды, но онаощущала, что, увидев его, должна будет открыть ему всю правду о своихчувствах, и хотела отложить объяснение до того часа, когда ей ничто небудет мешать. Возможно, ее отказ спуститься к обеду удивит его и больнозаденет. Но тем лучше. Ее гнев твердил, как это свойственно гневу, что богна ее стороне, что все небеса, сколько бы духов ни взирало на них оттуда,должны быть на ее стороне. Она уже собиралась позвонить, но тут в дверьпостучали. Мистер Кейсобон прислал сказать, что он будет обедать в библиотеке. Оночень занят и хочет быть совсем один. - Тогда я не буду обедать, Тэнтрип. - Разрешите, сударыня, я вам чего-нибудь принесу. - Нет. Мне нездоровится. Приготовьте все в туалетной, но, пожалуйста,больше меня не беспокойте. Доротея сидела почти без движения, но борьба в ее душе продолжалась,пока сумерки медленно сгущались в ночной мрак. Однако борьба этанепрерывно менялась - так человек, уже занесший руку для удара, вдругпобеждает в себе желание ударить. Энергии, которой хватило бы дляпреступления, достаточно и для того, чтобы покориться, если душевноеблагородство вновь берет верх. Мысль, с которой Доротея выбежала в сад кмужу, - уверенность, что он спрашивал, не придется ли ему оставить работу,и что ответ должен был разбить ему сердце, - вскоре вернулась какукоризна, как тень рядом с его образом, глядящим на нее с грустнымупреком. Ей рисовались все будущие печали, из груди ее рвались безмолвныевопли, потому что ей некуда было укрыться от этих печалей. Но решимостьпокориться пришла, и когда дом затих, когда приблизился обычный час отходамистера Кейсобона ко сну, она неслышно отворила дверь будуара и, выйдя втемный коридор, смотрела, не появится ли внизу у лестницы огонек егосвечи. Она подумала, что не станет ждать долго и спустится к нему сама,даже рискуя вновь встретить незаслуженный упрек. Теперь она смирилась смыслью, что так будет всегда. Но тут она услышала, что дверь библиотекиотворилась. Огонек свечи начал подниматься по лестнице - ковер наступеньках заглушал звук шагов. Когда ее муж остановился напротив нее, онаувидела, что лицо его выглядит совсем измученным. Заметив ее, он слегкавздрогнул, и она молча устремила на него умоляющий взгляд. - Доротея! - воскликнул он тоном кроткого удивления. - Вы ждали меня? - Да. Мне не хотелось вас беспокоить. - Идемте, дорогая, идемте. Вы молоды, и вам еще не надо продлеватьжизнь бдениями. Услышав эти ласковые, полные тихой печали слова. Доротея почувствовалато облегчение, которое мы испытываем, чуть было не причинив болиискалеченному существу. Она вложила руку в руку мужа, и они пошли рядом поширокому коридору.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. РУКА МЕРТВЕЦА

43

Фигурке этой нет цены. С любовью Когда-то мастер вырезал ее Из лучшей кости. Неподвластны моде Изящество и благородство линий, Чарующие женственностью вечной. А вот другая дорогая вещь - Майолика искуснейшей работы. Взгляните, как улыбка бесподобна! Казалось бы, простой фаянс, однако Украсит он и самый пышный стол.

Доротея редко отлучалась из дому без мужа, но временами ездила вМидлмарч одна, за покупками или с благотворительной целью, как делают всебогатые и небогатые дамы, живущие в окрестностях какого-нибудь города. Подпредлогом такой поездки она решила спустя два дня после сцены в тисовойаллее побывать у Лидгейта и узнать, не появились ли у мужа новые симптомыболезни и не расспрашивал ли он о своем состоянии врача. Ей казалось чутьли не преступным что-то выведывать о муже у постороннего человека, ноневедение было страшнее, страшнее потому, что могло толкнуть ее нанесправедливый или жестокий поступок, и это соображение заглушило укорысовести. Она видела, что в сознании мужа произошел перелом: уже наследующий день он начал перестраивать систему выписок и отдал Доротеесовершенно новые распоряжения относительно дальнейшей работы: бедняжкепредстояло основательно запастись терпением. Подъезжая часа в четыре к дому доктора на Лоуик-Гейт, оназасомневалась, застанет ли его, и пожалела, что заранее ему не написала.Доктора и впрямь не оказалось дома. - А миссис Лидгейт? - спросила Доротея. Она не была знакома сРозамондой, но сейчас вспомнила, что доктор женат. Миссис Лидгейт быладома. - Я с ней поговорю, если она позволит. Будьте добры, узнайте, может лиона на несколько минут принять меня... принять миссис Кейсобон? Слуга отправился с докладом. Сквозь открытое окно донеслись звукимузыки - что-то пропел мужской голос, затем рассыпалось аккордамифортепьяно. Но аккорды внезапно оборвались, после чего вышел слуга исказал, что миссис Лидгейт очень рада видеть у себя миссис Кейсобон. Доротея вошла в гостиную. Контраст между хозяйкой и гостьей был весьмахарактерен для провинции той поры, когда несходство в обычаях разныхсословий проявлялось ощутимее, чем сейчас. Знатоки, вероятно, могутсказать, как называлась ткань платья, которое ранней осенью носилаДоротея, - тонкая белая шерстяная ткань, мягкая на взгляд и на ощупь. Онавсегда казалась только что постиранной, пахла свежей зеленью и быласкроена на манер ротонды со старомодными широкими рукавами. И все же,появись Доротея перед безмолвствующими зрителями в роли Имогены или дочериКатона (*123), ее наряд не вызвал бы недоумения; в ее движениях, осанкебыли грация и величавость, а широкополая шляпка - удел ее современниц, -обрамлявшая скромно причесанные волосы и правдивые глаза, вполне могла бызаменить тот золотистый головной убор, что именуют нимбом. Для двухзрителей, ожидавших ее в гостиной, миссис Кейсобон представляла большеинтереса, чем любая героиня драмы. Розамонда выделяла ее из простыхсмертных, причисляя к высшим существам, чья наружность и манерызаслуживают самого пристального внимания; кроме того, Розамонда быладовольна, что и миссис Кейсобон представилась возможность обратить на неевнимание. Что толку быть изысканной, если этого не могут оценить знатоки?А поскольку в доме сэра Годвина Розамонда удостоилась высшей похвалы, онане сомневалась в своем успехе у людей знатного происхождения. Доротея сосвойственной ей бесхитростной доброжелательностью протянула хозяйке домаруку и с восхищением оглядела хорошенькую молодую миссис Лидгейт, лишькраем глаза заметив стоящего поодаль джентльмена в сюртуке. Джентльмен былслишком поглощен одной из двух присутствующих женщин, чтобы обратитьвнимание на контраст между ними - контраст, который поразил быбеспристрастного наблюдателя. Обе были высокого роста, у той и у другой -прелестные глаза, но вообразите себе головку Розамонды в дивной коронекос, сплетенных из младенчески белокурых волос, ее голубое платье,элегантный и модный покрой которого взволновал бы любого портного, большойвышитый воротник, стоимость коего нельзя было не оценить, в меруукрашенные кольцами пальчики и рассчитанную непринужденность манер -трудоемкую замену простоты. - Благодарю за позволение прервать ваши занятия, - тут же заговорилаДоротея. - Мне бы очень хотелось до отъезда домой повидать мистераЛидгейта, и я надеялась, что, может быть, вы скажете, где его найти, илидаже позволите подождать его, если он вскоре должен вернуться. - Он в новой больнице, - сказала Розамонда. - Не знаю, скоро ли онвернется. Но я могу за ним послать. - Разрешите мне сходить за доктором? - предложил, выступая вперед, УиллЛадислав. Он взял шляпу еще до того, как вошла гостья. Доротея вспыхнулаот неожиданности, но протянула ему руку, улыбаясь с явной радостью иговоря: - А я вас не узнала: не ожидала вас здесь встретить. - Вы разрешите мне сходить в больницу и сказать мистеру Лидгейту, чтовы хотите его видеть? - спросил Уилл. - Я пошлю за ним карету, - возразила Доротея. - Так гораздо проще. Небудете ли вы добры отдать распоряжение кучеру? Уилл направился к двери, как вдруг Доротея, в чьем воображениимгновенно пронеслось множество воспоминаний, торопливо повернулась к немуи сказала: - Нет, нет, благодарю. Мне хочется как можно скорей возвратиться домой.Я сама поеду в больницу и поговорю с мистером Лидгейтом. Пожалуйста,простите меня, миссис Лидгейт. Вы были очень добры. Ее вдруг поглотила какая-то новая мысль, и, выходя из комнаты, она едвали замечала, что происходит вокруг, едва ли заметила, как Уилл распахнулперед ней дверь и предложил ей руку, чтобы проводить к карете. Онаоперлась на его руку, но не сказала ни слова. Уилл был порядкомраздосадован и подавлен, но и сам не мог придумать, что сказать. Он молчапосадил ее в карету, они попрощались, и Доротея уехала. Пять минут пути до больницы ушли на совершенно новые для нееразмышления. Решение уехать и охватившая ее в тот миг задумчивость былипорождены внезапным ощущением, что, сознательно поддерживая дальнейшеезнакомство с Уиллом и скрывая это от мужа, она допускает своего родаобман, да и самая поездка к Лидгейту затеяна украдкой. Все это онапонимала вполне отчетливо, но еще что-то неприятное смутно тревожило ее.Сейчас, когда она была одна в карете, Доротея как бы вновь услышаламужской голос и аккомпанировавшее ему фортепьяно, на которые не обратилавнимания сразу. Значит, Уилл Ладислав навещает миссис Лидгейт в отсутствиеее мужа, с некоторым удивлением подумала она. Правда, ей тут жевспомнилось, что он и ее навещал, стало быть, в таких визитах нет ничегодурного. Но ведь Уилл родственник мистера Кейсобона, Доротея обязана егопринимать. И все же, судя по некоторым признакам, мистер Кейсобон был,пожалуй, недоволен этими визитами в его отсутствие. "Я, должно быть,многое неверно понимала", - с грустью подумала Доротея. Слезы хлынулиградом, и ей пришлось поспешно их утереть. Огорченная, растерянная, онапочувствовала, что дотоле ясный для нее облик Уилла каким-то образомисказился. Тем временем карета остановилась у ворот больницы. ВскореДоротея уже расхаживала рядом с Лидгейтом по зеленому больничному двору, иею снова овладело тревожное волнение, заставившее ее искать этой встречи. Что до Уилла Ладислава, он тоже был подавлен, но вполне представлялсебе - почему. Ему редко приходилось встречаться с Доротеей, а нынешняявстреча к тому же оказалась неудачной. Мало того что Доротея, вопрекиобычаю, не была занята только им, она встретила его при обстоятельствах,показывающих, что и он не был всецело занят ею. Обстоятельства этойвстречи оттеснили его в чуждый Доротее круг обывателей Мидлмарча. Новиновен ли он в этом? Поселившись в городе, он постарался перезнакомитьсяс кем только возможно: его положение требовало, чтобы он знал всех и вся.Лидгейт, право же, самый достойный из его здешних знакомцев, а миссисЛидгейт музицирует, да и вообще в ее доме приятно бывать. Так возникласитуация, при которой наша Диана столь неожиданно наткнулась на своеговздыхателя. Убийственная ситуация. Только ради Доротеи живет он вМидлмарче - Уилл это прекрасно понимал. В то же время его положение вгороде грозило воздвигнуть между ними преграду, более губительную длясохранения взаимного интереса, чем расстояние от Рима до Англии.Сословными предрассудками нетрудно пренебречь, если речь идет о чем-тонаподобие высокомерного письма мистера Кейсобона, но предрассудки, какпахучие тела, существуют в двух субстанциях - устойчивой и летучей, ониустойчивы, как пирамиды, и неуловимо летучи, как двадцатый отзвук эха иливоспоминание об аромате гиацинтов в ночной тьме. А Уилл по складухарактера был чувствителен к неуловимому: менее тонкий человек не осозналбы, что в отношение Доротеи к нему впервые вкралась принужденность, и в ихмолчании, пока он вел ее к карете, сквозил холодок. Возможно, побуждаемыйревностью и злобой, Кейсобон убедил жену, что Уилл уже не принадлежит к ихкругу. Черт бы его побрал! Уилл вернулся в гостиную, взял шляпу и, с раздраженным видом подойдя кхозяйке, уже пересевшей за пяльцы, сказал: - Заниматься музыкой или стихами можно только до тех пор, пока непомешают. Если разрешите, я зайду на днях, и мы еще поупражняемся над"Lungi dal caro bene" ["Вдали от милого" (ит.)]. - Счастлива быть вашей ученицей, - сказала Розамонда. - Но признайтесь:на сей раз помеха оказалась прелестной. Я завидую вашему знакомству смиссис Кейсобон. Что, она очень умна? Судя по виду - да. - Я, право, об этом не думал, - угрюмо ответил Уилл. - Точно так же мне ответил Тертий, когда я у него спросила, красива лиона. Интересно, о чем думаете вы, господа, в ее присутствии? - О ней самой, - сказал Уилл, которому вдруг захотелось кольнутьочаровательную миссис Лидгейт. - Когда видишь совершенную женщину, незадумываешься о ее отдельных свойствах... просто чувствуешь ееприсутствие. - Когда Тертий поедет в Лоуик, я буду сгорать от ревности, - лукавоулыбаясь, произнесла Розамонда. - Он ко мне охладеет. - По-моему, до сих пор с Лидгейтом ничего такого не произошло. МиссисКейсобон настолько не похожа на других женщин, что их нельзя с нейсравнивать. - Вы, я вижу, ее преданный поклонник. Наверное, вы часто видитесь? - Нет, - ворчливо ответил Уилл. - Поклонение скорее относится к областитеории, чем практики. Правда, сейчас я злоупотребляю практикой... как нипечально, мне придется удалиться. - Загляните к нам как-нибудь вечером, буду рада вас видеть. МистерЛидгейт с удовольствием послушает музыку, да и мне приятнее будетмузицировать при нем. Когда муж возвратился домой, Розамонда, подойдя к нему и взяв обеимируками за лацканы сюртука, сказала: - Мы разучивали арию с мистером Ладиславом, когда приехала миссисКейсобон. По-моему, он огорчился. Как ты считаешь, может быть, ему непонравилось, что она его у нас застала? Но ведь ты ничуть не ниже его поположению, напротив... хоть он и родня Кейсобонам. - Да нет, не в этом дело; если он и огорчился, то по другому поводу.Ладислав - нечто вроде цыгана: в нем нет чванства. - Он превосходный музыкант; но порою не очень любезен. Он тебенравится? - Да. По-моему, он славный малый, несколько легковесен, разбрасывается,но симпатичный. - Знаешь, кажется, он без ума от миссис Кейсобон. - Бедняга! - воскликнул Лидгейт, улыбнувшись и ущипнув Розамонду заушки. Розамонда чувствовала, что начала познавать мир, а главное, сделалаоткрытие - в годы девичества нечто подобное показалось бы ей немыслимым,разве что в трагедиях стародавних времен, - заключавшееся в том, чтоженщина даже после замужества может завоевывать и порабощать мужчин. В тупору юные британские девицы, не исключая воспитанниц миссис Лемон, малознали французских авторов, писавших после Расина (*124), а общественнаяпечать еще не озаряла скандальную хронику столь ярким светом, как сейчас.И все же достаточно даже малейших намеков, в особенности намека наосуществимость множества побед, чтобы женское тщеславие, благо досугнеограничен, разбушевалось во всю мощь. Какое наслаждение пленять,восседая на брачном престоле рядом с кронпринцем-мужем (в действительности- тоже подданным), ловить искательные взгляды пленных, утративших покой...и недурно, чтобы заодно и аппетит! Но сейчас Розамонду больше всегозанимал роман с ее кронпринцем, и она жаждала увериться лишь в егопокорности. Когда он сказал "Бедняга!", она с игривым любопытствомспросила: - Почему? - Да ведь когда какая-нибудь из вас, наяд, сведет с ума мужчину, на чтоон способен? Забросит работу и тут же станет коллекционировать долговыесчета. - Ну, уж ты никак не забросил работу. То ты в больнице, то навещаешьпациентов-бедняков, то поглощен очередной ссорой с врачами, а дома тебя неоторвешь от микроскопа и всяких склянок. Они тебе милей меня, признайся. - Неужели ты настолько нечестолюбива, что будешь довольна, если янавсегда останусь лекарем в Мидлмарче? - сказал Лидгейт, опустив руки наплечи жене и устремив на нее нежный и серьезный взгляд. - Я познакомлютебя с моим любимым четверостишьем, написанным одним старинным поэтом:

Зачем нам суетные почести милы? Чтоб быть забытыми? Сколь выше цель - создать Достойное того, чтобы о нем писать, Писать достойное прочтенья и хвалы.

Вот этого я и хочу, Рози: создать достойное того, чтобы о нем писать, исамому написать о созданном мною. А для этого надо работать, душенька. - Ну конечно, мне хочется, чтобы ты делал разные открытия. Я будусчастлива, если ты достигнешь высокого положения и мы выберемся изМидлмарча. Ты не можешь пожаловаться, что я мешаю тебе работать. Но ведьнельзя же жить отшельником. Тертий, ты мною недоволен? - Нет, милая, нет. Я даже слишком доволен. - А о чем с тобой говорила миссис Кейсобон? - Расспрашивала о здоровье мужа, больше ничего. Кажется, мы можеможидать щедрого пожертвования для нашей больницы. По-моему, мы будемполучать от миссис Кейсобон двести фунтов в год.

44

Нет, я не буду жаться к берегам, А в море по звездам направлю путь.

Когда, прогуливаясь среди лавровых кустов во дворе больницы, Доротеяуслышала от Лидгейта, что у мистера Кейсобона не обнаружено новыхболезненных симптомов, если не считать стремления как можно подробнейузнать все о своей болезни, она тут же принялась припоминать, не вызваноли это нездоровое стремление каким-нибудь ее поступком или фразой?Лидгейт, опасаясь упустить возможность сделать все для достижения своейзаветной цели, вдруг сказал: - Я не знаю, известно ли вам и вашему супругу о нуждах новой больницы?Пожалуй, я покажусь вам эгоистом, затрагивая при подобных обстоятельствахэтот предмет, но меня можно извинить. Дело в том, что здешние врачи ведутборьбу против нашей больницы. Мне кажется, подобные проблемы должны васинтересовать. Помнится, когда я имел удовольствие познакомиться с вами вТиптон-Грейндже еще до вашего замужества, вы меня расспрашивали, влияет лина здоровье бедняков то, что им приходится ютиться в столь жалких жилищах. - Да, конечно, - загоревшись, сказала Доротея. - Буду очень вампризнательна, если вы скажете, чем я могу хоть немного помочь. Я как-тоотошла от всех этих забот после замужества. - Она замялась и добавила: -То есть у нас в деревне дома не так уж плохи, а о соседних я несправлялась, будучи поглощена другими делами. Но здесь, в Мидлмарче...вероятно, очень много можно сделать. - Здесь можно сделать все, - оживленно воскликнул Лидгейт. - И основнымполем деятельности стала наша больница, существующая исключительноблагодаря стараниям мистера Булстрода, и в немалой степени - его деньгам.Но одному человеку такое предприятие не под силу. Он, разумеется,рассчитывал на помощь. А вместо помощи под нас ведутся гнусные подкопы,затеянные недоброжелателями. - Но какие могут быть для этого причины? - с простодушным изумлениемспросила Доротея. - Главным образом и прежде всего - неприязнь к мистеру Булстроду.Половина города готова, не щадя трудов, ставить ему палки в колеса. В этомнелепом мире большинство полагает, что из дела может выйти толк лишь в томслучае, если оно затеяно людьми их круга. До приезда сюда я ничего не знало Булстроде. Я отношусь к нему совершенно беспристрастно и вижу, что унего есть интересные идеи и планы, которые я смогу обратить на пользуобщества. Будь у нас побольше образованных людей, считающих, что ихвмешательство может способствовать развитию теории и практики медицины, ихдеятельность не замедлила бы принести плоды. Я в этом убежден. Думаю, что,отказавшись сотрудничать с мистером Булстродом, я пренебрег бывозможностью сделать мою профессию более полезной людям. - Я совершенно с вами согласна, - сказала Доротея, на которую произвелаогромное впечатление вкратце описанная Лидгейтом ситуация. - Но что этилюди имеют против мистера Булстрода? Мой дядюшка с приязнью относится кнему. - Многим не нравится его религиозность, - уклонился от прямого ответаЛидгейт. - Ну, тогда он тем более заслуживает поддержки, - сказала Доротея,которой Мидлмарч вдруг представился полем битвы добра и зла. - Говоря откровенно, у них есть и другие резоны: Булстрод - человекдеспотичный и довольно необщительный, кроме того, его род занятий сопряженс некоторыми сложностями, о которых я не имею понятия. Но какое все этоимеет отношение к его желанию построить здесь очень нужную людям больницу,подобной которой нет в графстве? Главная придирка наших противниковсостоит в том, что руководство медицинской частью доверено мне. Я,конечно, рад. Это дает мне возможность поработать не за страх, а засовесть, и я уверен, что мистер Булстрод не раскаивается в своем выборе.Но покамест все свелось к тому, что мои здешние коллеги ополчились набольницу и не только сами отказываются сотрудничать со мной, но стремятсяочернить нас в глазах жертвователей. - Как это мелочно! - негодующе воскликнула Доротея. - Я полагаю, что за убеждения нужно бороться, иначе, вероятно, ничегоне сделаешь. Здешние обыватели вопиюще невежественны. Я ведь хочу тольковоспользоваться для своих исследований кое-какими возможностями, невыпадающими на долю каждого; но у меня, с их точки зрения, естьнепростительные пороки: я слишком молод, я не здешний, да к тому же знаюбольше, чем местные уроженцы. И все-таки, поскольку я убежден, что могуизобрести новый, более эффективный метод лечения... могу путемисследований и наблюдений послужить на пользу медицине, я был бы низкимстяжателем, отказавшись использовать эти возможности из соображений личнойвыгоды. И так как жалованья мне никто платить не собирается, то и вкорыстолюбии меня нельзя упрекнуть. - Я так рада, что вы рассказали мне все это, мистер Лидгейт, - с жаромпроизнесла Доротея. - Полагаю, мне удастся вам немного помочь. У меня естькое-какие средства, и я просто-не знаю, как их употребить... мысль об этомменя часто беспокоит. Для столь благородной цели я, несомненно, смогувыделять по двести фунтов в год. Ах, какое это счастье - быть уверенным,что твои знания принесут огромную пользу! Завидую вам, что каждый новыйдень вы встречаете с этим чувством уверенности. Иные столько трудятсяиз-за сущих пустяков! Последние слова она произнесла упавшим голосом. Но тут же добавила ужевеселей: - Очень прошу вас, приезжайте в Лоуик и подробнее ознакомьте нас сделом. Я расскажу об этом мистеру Кейсобону. А сейчас мне нужно спешитьдомой. В тот же вечер она рассказала мужу о больнице, добавив, что хотела быжертвовать по двести фунтов в год, - ее ежегодный доход (в процентах скапитала, закрепленного за Доротеей при вступлении в брак) равнялсясемистам фунтам. Мистер Кейсобон не возражал, а лишь заметил вскользь,что, пожалуй, эта сумма непомерно велика, коль скоро существуют и другиеблагие деяния, но когда Доротея в своем невежестве заупрямилась, не сталпротивиться. Сам он равнодушно относился к деньгам и не был скуп. Еслипорою он и принимал к сердцу денежные вопросы, то не из скаредности, а покакой-нибудь иной причине. Доротея сказала ему, что виделась с Лидгейтом, и передала вкратце сутьих разговора о больнице. Мистер Кейсобон не задал Доротее ни единоговопроса, но не сомневался, что ездила она узнать, о чем он беседовал сдоктором. "Она знает все, что знаю я", - твердил неугомонный внутреннийголос; но узнавая друг о друге все больше и продолжая молчать, они всесильнее отдалялись друг от друга. Кейсобон не верил в любовь жены, а какоеодиночество бездоннее, чем одиночество неверия?

45

Людям свойственно превозносить времена предков и обличать дурные нравы наших дней. В чем они, однако же, не могут преуспеть, не призывая на помощь сатиру дней минувших; они клеймят пороки своих времен, изображая пороки времен, восхваляемых ими, что является неопровержимым свидетельством общности пороков и тех и других времен. Таким образом, Гораций, Ювенал и Персей не были провидцами, хотя и кажется, что их творения изобличают наши времена. Сэр Томас Браун, "Pseudodoxia Epidemica"

Упомянутую Лидгейтом в разговоре с Доротеей обструкцию новой больнице,как и все подобные явления, можно было толковать с самых различных сторон.Доктор считал ее причиной зависть, смешанную с дремучими предрассудками.Мистер Булстрод полагал что, помимо зависти, большую роль играетстремление обывателей во что бы то ни стало помешать ему лично, вызванноенеприязнью к тому деятельному направлению религии, которого онпридерживался, стараясь быть его усердным мирским представителем...неприязнью, возникшей на почве не только религиозных разногласий, но ипостоянных столкновений чисто житейских интересов. В таком виде обструкцияпредставлялась основателям больницы. Но источники, питающие обструкцию,неисчислимы - испытывая неприязнь, люди не ограничивают себя пределамидостоверных знаний, в их распоряжении безбрежные просторыневежественности. То недоброе, что говорилось в Мидлмарче по поводу новойбольницы и ее основателей, по большей части было отзвуком какой-то ранееуслышанной хулы, ибо волею небес людям свойственно заимствовать чужиевзгляды. Впрочем, существовали оттенки, включавшие в себя всю гаммуобщественных мнений - от изысканной умеренности доктора Минчина доязвительных утверждений миссис Доллоп, владелицы "Пивной кружки" вМясницком тупике. Миссис Доллоп, распаляемая собственными заверениями, все большеубеждалась, что доктор Лидгейт вознамерился морить, а то и простоотправлять своих больничных пациентов, дабы резать их потом без позволенияи согласия, ведь "никому не секрет, что он хотел разрезать на куски миссисГоби, весьма почтенную особу с Парли-стрит, у которой до замужества былсвой капитал, находившийся в распоряжении опекуна... нет уж, путный доктордолжен понимать, чем больной хворает, еще пока тот жив, и не копаться вего потрохах, когда больной помер". Если цель доктора не в этом, миссисДоллоп хотелось бы знать, в чем его цель; впрочем, среди слушателей миссисДоллоп господствовало убеждение, что ее точка зрения спасительный оплот,и, будь он опрокинут, тут же начнется сплошное потрошение тел, знаем,слышали, как Берк и Гар (*125) прославились такими штуками, а у нас вМидлмарче эти страсти ни к чему! Пусть не подумает читатель, что точка зрения "Пивной кружки" вМясницкой тупике не играла роли для медиков, - в этом почтенном трактире,известном больше под названием "заведение миссис Доллоп", собиралсямогущественный "Благотворительный клуб", несколько месяцев назадпоставивший на голосование вопрос, не следует ли заменить старинногоклубного лекаря доктора Гэмбита этим Лидгейтом, так удивительно умеющимисцелять людей и ставить на ноги тех, от кого отступились все другиеврачи. Сторонников кандидатуры Лидгейта оказалось на два меньше, чем еепротивников, по каким-то неведомым причинам полагавших, что способностьвоскрешать людей, почти приговоренных к смерти, достоинство сомнительноеи, возможно, противно воле провидения. Впрочем, в течение года вобщественном мнении произошла перемена и выражением ее явилось единодушиеклиентов миссис Доллоп. Года полтора назад, когда еще ничего не было известно о врачебномискусстве Лидгейта, о нем судили, руководствуясь особым чутьем, органыкоторого расположены то ли под ложечкой, то ли в шишковидной железе иценность коего при скудости достоверных сведений нисколько не умалял тотфакт, что чутье это служило источником весьма разнообразных оценок.Страдавшие от хронических заболеваний, а также те, кто, подобно старикуФезерстоуну, дышали на ладан, были склонны немедленно обратиться кЛидгейту; немало находилось и таких, кто не любил оплачивать счета врачей,и этим людям улыбалась мысль пользоваться в кредит услугами нового доктораи, не задумываясь, посылать за ним всякий раз, когда раскапризничаютсядетишки, что неизменно вызывало раздражение старых семейных врачей.Представителям всех этих категорий чутье подсказывало, что доктор Лидгейтхороший врач. Некоторые полагали, что он превзошел своих коллег "по частипечени", во всяком случае, вреда не будет, если взять у него несколькопузырьков "снадобья", - не поможет, можно снова вернуться к "очистительнымпилюлям", которые, правда, не спасают от желтушности, зато не опасны дляжизни. Но, разумеется, все эти люди не играли главной роли. Лучшие семьиМидлмарча не собирались без всяких причин менять врача, а бывшие пациентымистера Пикона не считали себя обязанными прибегать лишь потому, что онпреемник их прежнего лекаря, к услугам незнакомого человека, которому, какутверждали они, "наверняка далеко до Пикока". Впрочем, прошло немного времени, и личность доктора Лидгейта сталадостаточно известна в городе, чтобы возбудить ожидания, гораздо болееопределенные, чем прежде, и обострить вражду лагерей; к волнующегосвойства сведениям о докторе принадлежали и такие, смысл которыхсовершенно скрыт, их можно уподобить статистическому отчету, приводимомубез сравнительных данных, но с восклицательным знаком в конце. Какой ужасобъял бы некоторые круги Мидлмарча, если бы там узнали, например, сколькокубических футов кислорода в год поглощает взрослый человек. "Кислород! Дачто это, собственно, такое? Неудивительно, что в Данциге уже холера! Ипосле этого утверждают, что карантин ни к чему!" Так, очень быстро распространились слухи, будто доктор Лидгейт несоставляет сам лекарств. Он возмутил и дипломированных врачей, покусившисьна их привилегии, и аптекарей; а ведь еще совсем недавно жители Мидлмарчамогли рассчитывать, что закон оградит их от людей, которые, не являясьдокторами медицины лондонской выделки, осмелились бы требовать с нихденьги за что-нибудь, кроме лекарств. Однако Лидгейт по неопытности непредугадал, что принятая им политика окажется особенно оскорбительной дляпрофанов; и в беседе с мистером Момси, зажиточным бакалейщиком сТоп-Маркет, который, хоть и не был пациентом Лидгейта, как-то принялсявежливо расспрашивать его о странном новшестве, доктор не проявилосмотрительности и весьма кратко и небрежно изложил свои резоны, сообщив,что практикующие врачи унижают себя и наносят постоянный ущерб обществу,если единственным источником оплаты их трудов является составление длинныхсчетов за порошки, пилюли и микстуры. - Став на этот путь, добросовестный врач превращается чуть ли не вшарлатана, - довольно легкомысленно заявил Лидгейт. - Дабы снискать себехлеб насущный, они перекармливают лекарствами королевских вассалов; а этоуже государственное преступление, мистер Момси... покушение на нашуконституцию. Мистер Момси был не только лазутчиком (беседуя с Лидгейтом, он чуть лине выполнял платное поручение), но и астматиком, а также отцомвсевозрастающей семьи; иными словами, как с медицинской, так и ссобственной точки зрения, он являлся важной персоной; и впрямь,незаурядный бакалейщик: с огненной пирамидальной шевелюрой, всегда готовыйв розницу отпустить почтительность особого, задушевного свойства - шутлив,но уважителен, и тактично не обнаруживает в полной мере остроту ума.Дружелюбная шутливость, с которой расспрашивал его мистер Момси, настроилаЛидгейта на такой же шутливый лад. Но не следует обманываться чрезмернойпонятливостью собеседников; она лишь умножает источники недоразумений,увеличивая цифру расхождений в итогах. Лидгейт, закончив свою речь, улыбнулся, вставил ногу в стремя, а мистерМомси смеялся гораздо веселей, чем если бы и в самом деле знал, кто такиекоролевские вассалы, и отпустил свое "всего вам доброго, сэр, всего вамдоброго" с видом человека, которому все ясно. В действительности же он былполностью сбит с толку. В течение многих лет он оплачивал счета по твердоустановленному прейскуранту, никогда не сомневаясь, что получит нечтоизмеримое за каждый выложенный им восемнадцатипенсовик и полукрону. Он этоделал с чувством удовлетворения, причисляя к обязанностям мужа и отца ирасценивая особенно длинные счета как достойную упоминания привилегию.Помимо той огромной пользы, которую медикаменты приносили "ему лично и егосемейству", их употребление позволяло ему судить, гордясь собственнойпроницательностью, об эффективности разных лекарств и составить мнение опрофессиональных достоинствах мистера Гэмбита, лекаря, стоявшегоступенькой ниже, чем Ренч или Толлер, и ценимого главным образом вкачестве акушера; мистер Момси так же сдержанно отзывался о нем, нонеизменно добавлял, понизив голос, что в искусстве прописывания лекарствГэмбит не знает себе равных. На фоне столь глубокомысленных суждений разглагольствования новоговрача казались поверхностными и прозвучали особенно легковесно, будучипересказаны супруге мистера Момси в расположенной над лавкой гостиной; какмногодетная мать, она всегда была окружена вниманием, обычно пользуясьуслугами доктора Гэмбита, а порой подвержена приступам, требовавшимвмешательства доктора Минчина. - Что же он считает, этот мистер Лидгейт, от лекарств нет толку? -спросила миссис Момси, имевшая обыкновение слегка растягивать слова. -Пусть-ка тогда растолкует мне, как бы я продержалась во время ярмарки,если бы еще за месяц не начинала принимать укрепляющее средство. Вы непредставляете, сколько мне надо всего наготовить для приезжающих, моямилая. - Тут миссис Момси повернулась к сидящей рядом с ней приятельнице.- Большой пирог с телятиной, шпигованное филе, говяжья вырезка, ветчина,язык и так далее, и так далее! Больше всего мне помогает не коричневая, арозовая микстура. Удивляюсь, мистер Момси, как у вас-то, при вашихзнаниях, достало терпения все это выслушать. Я-то уж сразу бы емувыложила, что учить меня не стоит. - Нет, нет, нет, - ответил мистер Момси. - Свое мнение я держу присебе. Выслушай все и поступай по-своему - вот мой девиз. Он ведь недогадывается, что я за человек. Уж меня-то ему не обвести вокруг пальца. Япривык, что многие вроде бы растолковывают мне что-то, а сами думают:"Дурень ты, Момси". А я только улыбаюсь: знаю насквозь, где у кого слабоеместечко. Ежели бы лекарства причинили какой-то вред мне лично или моемусемейству, я бы давно это выяснил. На следующий день мистеру Гэмбиту сообщили, что Лидгейт отрицаетполезность лекарств. - Вот как! - сказал он, с легким удивлением приподняв брови. Это былтучный, коренастый человек с массивным перстнем на безымянном пальце. -Каким же образом он собирается лечить больных? - Вот и я сказала то же, слово в слово, - отозвалась миссис Момси,склонная для вящей выразительности своих речей ставить особое ударение наличные местоимения. - Может быть, он думает, ему станут платить только зато, что он придет, посидит и отправится восвояси? Мистер Гэмбит во время своих визитов засиживался у миссис Момсиподолгу, весьма подробно сообщая ей о состоянии собственного здоровья ипрочих делах; но он отлично знал, что в реплике его пациентки несодержится инсинуаций, ибо не взимал платы за досужие рассказы о своейособе. Поэтому он шутливо сказал: - Что ж, Лидгейт, знаете ли, недурной собою малый. - Не из тех, к кому бы обратилась я, - сказала миссис Момси. - Другиемогут поступать как им угодно. Так мистер Гэмбит удалился, уже не опасаясь конкурента, но заподозрив внем одного из тех лицемеров, которые афишируют свою честность за счетдругих, в связи с чем их следовало бы вывести на чистую воду. Однако умистера Гэмбита был немалый круг пациентов, крепко попахивающих лавкой, -обстоятельство, которое помогало ему свести до минимума наличные расходы.Поэтому он считал, что выводить Лидгейта каким-то неведомым образом начистую воду следует кому-то другому, а не ему. Мистер Гэмбит и впрямь неотличался образованностью, в пору отстоять хоть собственный авторитет,впрочем, он был неплохим акушером, хотя именовал пищеварительную систему"нутром". Для прочих медиков задача оказалась более посильной. Мистер Толлер имелв городе очень большую практику и принадлежал к старинной мидлмарчскойсемье: Толлеры попадались в судейском сословии и во всех иных,возвышавшихся над уровнем сословия розничных торговцев. В отличие отнашего раздражительного приятеля Ренча, он в тех случаях, когда, казалось,имел все основания вспылить, проявлял редкостное миролюбие, как и положеноблаговоспитанному, слегка ироничному человеку, гостеприимному хозяину,любителю охоты и верховой езды, очень дружелюбно относящемуся к мистеруХоули и враждебно - к мистеру Булстроду. Может показаться странным, чтопри подобном благодушии мистер Толлер предпочитал самые решительные мерыврачевания, отворял кровь, ставил нарывные пластыри, морил пациентовголодом, нисколько не тревожась о том, что не служит им личным примером;но как раз это несоответствие особенно укрепляло веру в его талант средибольных, утверждавших, что мистер Толлер хоть нетороплив, а по частилечения всех обошел; никто, говорили они, не относится так серьезно ксвоей профессии: он немного тяжеловат на подъем, но если уж поднимется, тонедаром. Он пользовался большим уважением в своем кругу, и егонеодобрительные замечания звучали вдвойне веско оттого, что он произносилих беспечно, ироническим тоном. Разумеется, ему уже надоело улыбаться и восклицать "О!" каждый раз, какему сообщали, что преемник мистера Пикока не намеревается прописыватьлекарств; и когда однажды после званого обеда мистер Хекбат упомянул обэтом за рюмкой вина, мистер Толлер сказал со смехом: - Что ж, значит, Диббитс сбудет с рук весь свой залежавшийся запаслекарств. Мне нравится малыш Диббитс, я рад его удаче. - Толлер, я вас понял, - сказал мистер Хекбат, - и полностью с вамисогласен. Не премину и сам при случае высказать это мнение. Врач долженотвечать за качество лекарств, которые потребляют его пациенты. Таковаоснова общепринятой системы лечения; и ничего нет вредоноснее новшеств,затеянных из чванливости, а не для пользы дела. - Чванливости? - насмешливо переспросил мистер Толлер. - Я не вижу, вчем она заключается. Довольно трудно чваниться тем, во что никто не верит.Да и новшеств тут нет никаких, вся разница в том, собирает ли доктор мздуза выписанные лекарства с аптекарей или с пациентов и набегает ли емудоплата за так называемый врачебный присмотр. - В этом можете не сомневаться. Старое жульничество на новый лад, -сказал мистер Хоули, передавая мистеру Ренчу графинчик. На званых обедах мистеру Ренчу зачастую изменяла обычно свойственнаяему воздержанность в употреблении напитков, и он становился ещераздражительнее. - Жульничество, - проворчал он. - Этакими словами легко швыряться. Менядругое возмущает: как не стыдно врачам выносить сор из избы и кричать вовсеуслышание, что врач, сам составляющий лекарства, не джентльмен. Яотметаю это обвинение. Самый неджентльменский поступок, заявляю я, - этопротаскивать сомнительные новшества и порочить освященную векамипроцедуру. Таково мое мнение, и я готов отстаивать его против всякого, ктосо мной поспорит. - Голос мистера Ренча зазвучал весьма пронзительно. - Не смогу вам оказать такой услуги, - сказал мистер Хоули, засовываяруки в карманы панталон. - Дорогой мой, - умиротворяюще обратился к мистеру Ренчу мистер Толлер,- больнее, чем нам, этот малый наступил на мозоль Минчину и Спрэгу. Пустьони и отстаивают свою честь. - А медицинское законодательство не ограждает нас от действий такихвыскочек? - спросил мистер Хекбат, решив, что и ему, наконец, следуетпроявить интерес. - Что об этом говорит закон, а, Хоули? - Ничего нельзя поделать, - сказал мистер Хоули. - Спрэг уже просилменя навести справки. Как судья захочет, так и будет, против его решенийне пойдешь. - Фи, стоит ли сутяжничать, - сказал мистер Толлер. - Больным и такясна нелепость новой методы. Она не может им понравиться, тем пачепациентам Пикока, взращенным на слабительных средствах. Передайте вино. Предсказание мистера Толлера уже отчасти подтвердилось. Если мистера имиссис Момси, отнюдь не собиравшихся прибегать к помощи Лидгейта,озадачили слухи об отрицании им лекарств, то те, кто его приглашали,разумеется, не без тревоги следили, применяет ли он "все возможныесредства". Даже добрейший мистер Паудрелл, склонный все истолковывать влучшую сторону и особенно расположенный к Лидгейту за предполагаемое в немревностное стремление осуществить полезные для общества преобразования, неизбежал сомнений, когда у его жены началось рожистое воспаление, и, неудержавшись, упомянул, что мистер Пикок при сходных симптомах провел курслечения пилюлями, описывая которые мистер Паудрелл смог лишь сообщить, чтоони чудесным образом исцелили к Михайлову дню [29 сентября] его супругу,захворавшую в августе, на редкость жарком в том году. Под конец, терзаемыйборьбой между опасением обидеть Лидгейта и стремлением не упустить ниединого из "средств", он посоветовал жене принять тайком "очистительныепилюли Виджина", весьма почитаемый в Мидлмарче медикамент, останавливающийлюбую болезнь в самом начале путем немедленного воздействия на кровь. Обэтом универсальном средстве Лидгейту не упомянули, да и сам мистерПаудрелл не так уж рассчитывал на него, а лишь надеялся, что вдруг онопоможет. Но тут на скользком пути новичка возникло то, что мы, смертные,легкомысленно называем удачей. Я думаю, нет доктора, который, приехав вновое место, не поразил бы кого-нибудь успешными исцелениями - их можноназвать аттестатами судьбы, и они заслуживают не меньше доверия, чемотпечатанные или написанные от руки. Из пациентов Лидгейта многиевыздоравливали, в том числе даже тяжко больные; а потому было замечено,что у нового доктора, невзирая на все новшества, есть по меньшей мере однодостоинство: он возвращает к жизни людей, стоящих на краю могилы. При этом говорилось много вздора, что особенно сердило Лидгейта, ибосоздавало ему именно тот престиж, к которому стал бы стремиться неумелый ибеспринципный врач, и давало основание неприязненно настроенным коллегамобвинять его в распространении лживых слухов среди невежд. Но даже присвоей гордости и прямоте он вынужден был молчать, поскольку не сомневался,что пресечь порожденные невежеством слухи в такой же степени невозможно,как схватить рукой туман, а сопутствующие удаче слухи упорно росли. Добрейшая миссис Ларчер попросила доктора Минчина, который явился к нейс визитом, заодно осмотреть ее приходящую служанку, чье здоровье внушалоей серьезные опасения, и выдать этой женщине бумагу для предъявления вбольнице; врач осмотрел больную и написал записочку в больницу, где былосказано, что подательница сего Нэнси Нэш страдает от опухли и ейрекомендуется амбулаторное лечение. По дороге в больницу Нэнси заглянуладомой и дала корсетнику с женой, у которых снимала мансарду, прочестьбумажку, в результате чего во всех расположенных вблизи Кладбищенскогопереулка лавках начали судачить, что у бедняжки нашли твердую опухольвеличиной - в начале дня с утиное яйцо, а под конец - "примером, с кулак".Большинство полагало, что опухоль надо вырезать, впрочем, кто-то слыхал олекарственном масле, еще кто-то - о корешке, и оба эти средства, обильнопринятые внутрь, могли смягчить и рассосать любое затвердение, масло -"помаленьку", а корешок - сразу. Нэнси тем временем явилась в больницу, где как раз дежурил Лидгейт.Расспросив и осмотрев больную, Лидгейт вполголоса сказал хирургу: "Это неопухоль, просто спазм". Он велел поставить ей пластырь, дал микстуру инаписал записку миссис Ларчер - добрейшей из всех ее хозяек, поутверждению Нэнси, - где сообщил, что больная нуждается в хорошем питании. Спустя некоторое время Нэнси стало значительно хуже; опухоль подпластырем исчезла, зато переместилась в сторону, и боль стала еще злее.Жена корсетника отправилась за Лидгейтом. После этого Лидгейт в течениедвух недель навещал Нэнси на дому, и в результате его лечения больнаясовершенно выздоровела и снова начала работать. Правда, в Кладбищенскомпереулке и на прочих улицах все и даже сама миссис Ларчер продолжалиутверждать, что у Нэнси была опухоль, ибо, когда об успехе Лидгейтаупомянули при мистере Минчине, тот, разумеется, не пожелал сказать: "Убольной не было опухоли, я ошибся", - а ответил: "В самом деле! Гм. Ясразу понял: случай хирургический, но не опасен для жизни". Впрочем, онбыл задет, когда через два дня после прихода Нэнси в больницу справился оприсланной им пациентке, и тамошний хирург, юнец, воспользовавшийсявозможностью безнаказанно уязвить доктора Минчина, прямо выложил ему, какобстояло дело; своим знакомым Минчин объявил, что непорядочно так резкоопровергать поставленный коллегой диагноз, а позже согласился с Ренчем,что Лидгейт возмутительно пренебрегает этикой. Для Лидгейта же этот случайне послужил поводом возгордиться или с презрением отнестись к Минчину,поскольку даже равным по квалификации врачам часто приходится исправлятьошибки друг друга. Но поразительное исцеление опухоли, которую не совсемотличали от рака и считали особенно страшной из-за ее свойства блуждать,стало достоянием молвы; Лидгейту почти полностью простили его отношение клекарствам после того, как он доказал свое блистательное искусство, весьмабыстро вылечив Нэнси Нэш, которую так долго изводиламучительно-болезненная опухоль, твердая, ускользающая и все жеуничтоженная под конец. Впрочем, что мог сделать Лидгейт? Невежливо говорить даме, котораявосторгается твоим искусством, что она совершенно не права и ее восторгиглупы. А начав подробно объяснять природу заболевания, он только лишнийраз нарушит врачебный этикет. Скрепя сердце встретил он свой первый успех,нимало не заслуженный, как всякое порождение невежественной хвалы. В случае с более солидным пациентом, мистером Бортропом Трамбулом,Лидгейт признавал, что проявил себя не совсем заурядным врачом, хотя и тутего достижения представлялись ему малозначительными. Красноречивыйаукционист захворал воспалением легких и как бывший пациент мистера Пикокапослал за Лидгейтом, которому явно собирался покровительствовать. МистерТрамбул, мужчина дюжий, представлял собой подходящий объект дляопробования выжидательного метода, состоящего в том, чтобы, не вмешиваясьпо мере возможности, следить за течением изучаемой болезни и, отметив всеее этапы, в дальнейшем принять их к сведению. Слушая, как описывает своиощущения пациент, Лидгейт предположил, что того, вероятно, обрадуетдоверие врача и возможность стать соучастником собственного исцеления.Аукционист почти не удивился, услыхав, что человека его конституции можново время болезни предоставить самому себе (разумеется, держа поднаблюдением) и таким образом в совершенстве изучить все стадии заболеванияи что редкостная сила духа, возможно, позволит ему добровольно статьобъектом важного эксперимента, благодаря чему нарушения его легочныхфункций послужат на благо общества. Мистер Трамбул согласился без раздумий, убежденный, что его болезнь -незаурядное явление в медицине. - Не опасайтесь, сэр, вы говорите с человеком, который кое-что смыслитв vis medicatrix [врачующей силе (лат.)], - сказал он со свойственным емусамонадеянным видом, производящим несколько жалостное впечатление из-заодышки. И он, не дрогнув, отказался от лекарств, черпая силу в сознании,что для науки важна его температура (иначе ему не ставили бы градусник),что он снабжает медицину материалом для изучения под микроскопам, а такжев усвоении множества новых слов, звучавших достаточно импозантно дляобозначения его секреций. Лидгейт проявил должную сообразительность и повременам беседовал с ним на профессиональные темы. Можно не сомневаться, что, встав с одра, мистер Трамбул охотнорассказывал о болезни, во время которой обнаружил как силу духа, так икрепость телосложения; в своих рассказах он не преминул воздать должноеврачу, распознавшему достоинства столь ценного пациента. Аукционист не былнеблагодарным существом и при случае с удовольствием отмечал заслугиближних. Он запомнил фразу "выжидательный метод" и наряду с другимиучеными терминами подкреплял ею заверения, что Лидгейт "знает побольшевсех остальных врачей... проник в тайны своей профессии гораздоосновательнее, чем почти все его коллеги". Это случилось еще до того, как болезнь Фреда Винси дала мистеру Ренчувполне определенные основания для личной неприязни к Лидгейту. Вновьприбывший и так вызывал досаду как конкурент, но еще большую досаду уобремененных многочисленными обязанностями коллег, которым было не довведения новых теорий, возбуждали слухи о его методах лечения. Егопрактика расширилась в одном-двух кварталах, и, едва разнеслась молва обаристократическом происхождении Лидгейта, его принялись звать в гостипочти все, так что прочим медикам пришлось встречаться с ним за обедом влучших домах. Между тем, как замечено, встречи с несимпатичным тебечеловеком не всегда способствуют возникновению взаимной приязни.Мидлмарчские врачи еще никогда не отличались таким единодушием, какое онипроявили, выразив мнение, что Лидгейт высокомерный юнец, готовый, впрочем,ради карьеры пресмыкаться перед Булстродом. А то, что мистер Фербратер,чье имя было знаменем антибулстродовской партии, постоянно заступался заЛидгейта и завел с ним дружбу, приписывали странной манере Фербратерасражаться и на той, и на другой стороне. Буря негодования, которую вызвало сообщение о своде правил,установленных мистером Булстродом для новой больницы, разразилась, такимобразом, не на пустом месте, и ярость противников Булстрода особенноразжигало то, что они никак не могли ему воспрепятствовать поступать пособственному усмотрению, поскольку все, кроме лорда Медликоута, в своевремя отказались помочь строительству новой больницы, ссылаясь наприверженность к старой. Мистер Булстрод оплачивал все расходы и давно ужене сожалел о приобретении права делать все по-своему, без помех со стороныпредубежденных сподвижников, но ему приходилось тратить крупные суммы, истроительство затянулось. Сперва подрядчиком был Кэлеб Гарт, однако онобанкротился еще до того, как началась внутренняя отделка здания; когдапри Кэлебе упоминали больницу, он обычно говорил, что как бы там нитолковали о Булстроде, но добротную работу плотников и каменщиков онспособен оценить и здраво судит как о водосточных, так и о печных трубах.Больница стала для Булстрода предметом живейшего интереса, и он охотновыкладывал бы каждый год крупную сумму за право распоряжаться своимдетищем как ему вздумается, без попечительского совета, если бы не ещеодна заветная мечта, тоже требовавшая денег для своего осуществления:Булстроду хотелось приобрести землю в окрестностях Мидлмарча, и поэтому оннуждался в значительных пожертвованиях со стороны на содержание больницы.Тем временем он набросал примерный распорядок больницы. В ней должны былилечить все виды горячек; Лидгейту поручался надзор над медицинской частью,с тем чтобы он мог вполне свободно осуществлять все сравнительныеисследования, в важности которых убедился, изучая медицину прежде, главнымобразом в Париже. Все прочие врачи числились просто консультантами, такчто право окончательного решения оставалось за Лидгейтом. Управлятьбольницей будет совет пяти директоров, связанных с мистером Булстродом. Ихправо голоса зависит от размеров их вкладов, и если кто-нибудь из членовуйдет, остальные выбирают ему преемника сами, с тем чтобы не допускать куправлению свору мелких пожертвователей. Все городские врачи, как один, сразу же отказались быть консультантаминовой больницы. - Ну и что, - сказал Лидгейт Булстроду. - Хирург у нас отменный,дельный и искусный; он же может составлять лекарства; дважды в неделюбудет консультировать Уэбб из Крэбсли, сельский врач, не уступающийгородским, а в случае сложной операции можно вызвать из Брассинга доктораПротероу. У меня прибавится работы, вот и все, но я уже и так отказался отдолжности в старой больнице. Несмотря на все помехи, мы добьемся своего, ите, кто нам сейчас мешает, сами станут к нам проситься. Положениенепременно должно измениться; не за горами всевозможные реформы, и тогдамолодежь устремится к нам на выучку. Лидгейт был полон веры в будущее. - Можете не сомневаться, мистер Лидгейт, я не отступлюсь, - заявилмистер Булстрод. - Решительно добиваясь осуществления высоких целей, вывсегда встретите поддержку с моей стороны. А я осмелюсь уповать, что вмоей борьбе со злом в этом городе мне по-прежнему будет сопутствоватьблагословение небес. Несомненно, я сумею подыскать подходящих директоровсебе в помощь. Мне уже дал согласие мистер Брук из Типтона и обещалежегодно жертвовать некоторую сумму в пользу больницы; какую именно, он неназвал... вероятно, небольшую. Но он будет полезным членом совета. Полезными членами совета, очевидно, следовало называть тех, которыеничего не выдумают сами и всегда будут голосовать заодно с мистеромБулстродом. Коллеги-медики теперь почти и не пытались скрывать свою неприязнь кЛидгейту. Ни доктор Спрэг, ни доктор Минчин, впрочем, не утверждали, чтоим несимпатичны познания Лидгейта и его стремление усовершенствоватьлечебный процесс; им не нравилось его высокомерие, и тут нельзя было хотьотчасти с ними не согласиться. Лидгейта считали наглым, заносчивым исклонным к безрассудным новшествам, вся цель которых - пустить людям пыльв глаза, что прежде всего свойственно шарлатанам. Словечко "шарлатан", единожды сорвавшись с чьих-то уст, пошло гулять погороду. В ту пору свет взволнованно обсуждал чудесные деяния мистераСент-Джона Лонга (*126), "дворянина и джентльмена", объявившего, что емуудалось извлечь из висков пациента жидкость, подобную ртути. Мистер Толлер однажды с улыбкой сказал миссис Тафт, что "Лидгейтнаходка для Булстрода; шарлатану в религии должны прийтись по вкусу вседругие виды шарлатанов". - Ну еще бы, представляю себе, - отозвалась миссис Тафт, старательноповторяя в уме: "тридцать петель". - Их хоть пруд пруди. Вспомните мистераЧешайра, того самого, что пробовал распрямлять железками людей, которыхвсемогущий создал горбатыми. - Нет, нет, - возразил мистер Толлер. - С Чешайром дело обстоялоблагополучно... у него все честно, без обмана, зато есть такой Сент-ДжонЛонг - вот он из тех, Кого называют шарлатанами, восхваляет какие-тонеслыханные лечебные процедуры и, притворяясь, будто знает больше других,просто создает вокруг себя шумиху. Недавно ему якобы удалось извлечь ртутьиз мозга Одного больного. - Подумать только! Допускать такое надругательство над человеческойнатурой! - вскричала миссис Тафт. После этого повсеместно распространилось мнение, что, если Лидгейтупонадобится, он готов рискнуть натурами даже самых почтенных людей, а ужбольничных пациентов и вовсе готов принести в жертву ради своихлегкомысленных экспериментов. И разумеется, никто не сомневался, что онбудет во что горазд "потрошить" покойников, как выразилась владелица"Пивной кружки". Когда пациентка Лидгейта миссис Гоби умерла (по всейочевидности, от болезни сердца с не очень четко выраженными симптомами), унего хватило безрассудства попросить родню покойной разрешить ему вскрытиетела, и весть об этом мгновенно облетела Парли-стрит, где проживала этадама, пользуясь доходом, вполне достаточным, чтобы сделать вопиющеоскорбительной параллель между миссис Гоби и жертвами Берка и Гара. В таком положении находились дела, когда в разговоре с Доротеей Лидгейтупомянул о больнице. Как мы видим, он мужественно переносил окружавшую егоневежественность и враждебность, догадываясь, что к нему бы относилисьлучше, если бы не выпавший на его долю успех. - Меня не заставят уехать отсюда, - заявил он во время откровеннойбеседы с мистером Фербратером в его кабинете. - В этом городе у меня естьнадежда осуществить свои самые заветные планы; я практически уверен, чтомоих доходов хватит. Я собираюсь вести размеренный образ жизни; ничто менятеперь не отвлекает от дома и работы. И я все больше убеждаюсь, что сумеюдоказать единое происхождение всех тканей. Я упустил много времени -Распайль (*127) и прочие идут по тому же пути. - Мне трудно быть пророком в этой области, - сказал мистер Фербратер,задумчиво попыхивавший трубкой все время, пока говорил Лидгейт, - но мнекажется, вы сумеете преодолеть враждебность здешних жителей, если проявитеблагоразумие. - Как мне проявлять его? - воскликнул Лидгейт. - Просто каждый раз яделаю то, что приходится. Я, как Везалий (*128), бессилен в борьбе сглупцами и невеждами. Ведь не стану же я приноравливаться к дурацкимдомыслам, которые даже предугадать невозможно. - Совершенно верно; я не это имел в виду. Я имел в виду всего две вещи.Во-первых, непременно постарайтесь как-то обособиться от Булстрода.Разумеется, вы можете по-прежнему продолжать вашу полезную деятельность,прибегая к его помощи, но не связывайте себя. Вам может показаться, что япредубежден, - не отрицаю, так оно и есть, - но предубеждение не всегдаошибка, оно возникает на основе впечатлений, так что его вполне можноназвать мнением. - Булстрод для меня ничто, - небрежно сказал Лидгейт. - Нас связываеттолько больница. Сблизиться с ним очень тесно я не могу уже хотя быпотому, что не испытываю к нему особой приязни. Ну, а во-вторых? - спросилЛидгейт, который сидел в весьма непринужденной позе и, как видно, не оченьнуждался в советах. - А во-вторых - вот что. Будьте осторожны - ехperto credo - будьтеосторожны в денежных делах. Вы как-то дали мне понять, что не одобряетемоей привычки играть в карты на деньги. Вы правы, разумеется. Нопостарайтесь и сами обойтись без долгов. Возможно, я преувеличиваюопасность, но все мы любим покрасоваться, выставляя себя в качестведурного примера перед ближними. Лидгейт выслушал намеки Фербратера очень благодушно, хотя вряд ли сталбы их терпеть от кого-нибудь другого. Ему невольно вспомнилось, что оннедавно сделал несколько долгов, впрочем, избежать их, казалось, былоневозможно, зато он собирался впредь жить очень скромно. Он задолжал замебель, но теперь уже не нужно было обновлять обстановку; какое-то времяне потребуется даже пополнять запас вина. Лидгейт был полон бодрости - и не без оснований. Человек, стремящийся кдостойной цели, не обращает внимания на мелкие дрязги, ибо помнит овеликих деятелях, тоже прошедших тернистый путь, они всегда, какангелы-хранители, незримо ему помогают. В тот же вечер, после беседы смистером Фербратером, доктор, погрузившись в размышления, лежал дома надиване в своей излюбленной позе, вытянув длинные ноги, откинув голову иподсунув под затылок ладони, а Розамонда, сидя за фортепьяно, играла однупьесу за другой, о которых ее супруг знал (как и положено сентиментальномуслону) только, что под них хорошо думается, как под шум морского прибоя. Нечто весьма привлекательное проглядывало сейчас в его облике. Казалосьнесомненным, что он осуществит все свои замыслы. От его темных глаз, от губ, от лба веяло безмятежным спокойствием,свидетельствующим, что он погружен в тихое раздумье, что его ум не ищет, асозерцает, и созерцаемое отражалось в глазах. Спустя немного времени Розамонда встала из-за фортепьяно и опустилась вкресло возле дивана, лицом к мужу. - Достаточно с вас музыки, милорд? - спросила она с шутливым смирением,сложив руки перед грудью. - Да, если ты устала, милая, - нежно ответил Лидгейт и обратил к нейвзгляд, но не пошевелился. Присутствие Розамонды в эту минуту произвело небольше действия, чем вылитая в озеро ложечка воды, и женским инстинктомона сразу это угадала. - Чем ты озабочен? - спросила она, наклоняясь к самому лицу мужа. Он вынул руки из-под головы и нежно положил их ей на плечи. - Думаю об одном замечательном человеке, жившем триста лет назад.Будучи примерно в моем возрасте, он открыл в анатомии новую эру. - Не знаю, кто это, - сказала, покачав головой, Розамонда. - У миссисЛемон мы играли в отгадывание великих людей, но только не анатомов. - Я скажу тебе кто. Его имя Везалий. Чтобы как следует изучитьанатомию, ему пришлось похищать с кладбищ и с виселиц трупы. - Ой! - сказала Розамонда с брезгливой гримаской. - Очень рада, что тыне Везалий. По-моему, он мог бы избрать менее кошмарный способ. - Не мог, - ответил Лидгейт, увлекшись и не обращая большого вниманияна жену. - Чтобы составить полный скелет, он выбрал единственный имевшийсяв его распоряжении путь: выкрадывал глубокой ночью кости казненных нависелице преступников, зарывал их в землю и по частям переносил домой. - Надеюсь, он не принадлежит к твоим любимым героям, - полуигриво,полувстревоженно сказала Розамонда. - А то ты еще повадишься по ночам накладбище святого Петра. Помнишь, ты рассказывал, как все на тебярассердились из-за миссис Гоби. У тебя и так уже достаточно врагов. - У Везалия их тоже было много, Рози. Стоит ли удивляться, что мнезавидуют ваши старозаветные лекари, если величайшие врачи негодовали наВезалия, так как верили Галену (*129), а Везалий доказал, что Галензаблуждался. Они называли его лжецом и мерзким отравителем. Но Везалийрасполагал данными о строении человека и разбил противников в пух и прах. - А что с ним было потом? - спросила с некоторым интересом Розамонда. - Ему пришлось бороться всю жизнь. Однажды его рассердили так сильно,что он сжег многие свои работы. Потом он попал в кораблекрушение на путииз Иерусалима в Падую, где ему предлагали должность профессора. Умер он вбедности. Немного помедлив, Розамонда сказала: - Знаешь, Тертий, я часто жалею, что ты занимаешься медициной. - Полно, Рози, не надо так говорить, - сказал Лидгейт, привлекая ее ксебе. - Это все равно, как если бы ты сожалела, что не вышла за другогочеловека. - Вовсе нет, ты такой умный, ты мог бы заниматься чем угодно. Все твоикуоллингемские кузены считают, что, выбрав такую профессию, ты поставилсебя ниже их. - К черту куоллингемских кузенов! - презрительно ответил Лидгейт. -Говорить тебе такие вещи могут лишь наглецы вроде них. - И все-таки, - сказала Розамонда, - мне твоя профессия не кажетсяприятной, милый мой. - Мы уже знаем, что Розамонда мягко, но упорно всегдастояла на своем. - Это величайшая из всех профессий, Розамонда, - серьезно сказалЛидгейт. - И говорить, что, любя меня, ты не любишь во мне врача, всеравно что утверждать, будто тебе нравится есть персики, но не нравится ихвкус. Не говори так больше, дорогая, ты меня огорчаешь. - Отлично, доктор Хмурый-Лик, - сказала Рози, выставляя напоказ всесвои ямочки. - Впредь я буду во всеуслышание объявлять, что обожаюскелеты, похитителей трупов, всякую гадость в аптечных пузырьках, будуподбивать тебя со всеми перессориться, а умрем мы в нищете. - Нет, нет, нет, все вовсе не так скверно, - сказал Лидгейт и,смирившись, прекратил спор и приласкал жену.

46

Pues no podemos haber aquello que queremos, queramos aquello que podremos. Если ты не имеешь того, что тебе нравится, пусть тебе нравится то, что ты имеешь. Испанская пословица

В то время как Лидгейт, счастливый супруг и глава новой больницы, велборьбу за медицинскую реформу против Мидлмарча, Мидлмарч все явственнееощущал общенациональную борьбу за реформу другого рода. Когда палата общин начала обсуждать предложение лорда Джона Рассела(*130), в Мидлмарче снова ожил интерес к политике и наметилась новаяориентация партий, что сулило в случае еще одних выборов совсем инуюрасстановку сил. Некоторые уверяли, что новые выборы неизбежны, посколькупри нынешнем парламенте билль о реформе не пройдет. Именно на этообстоятельство сослался Уилл Ладислав, поздравляя мистера Брука с тем, чтотот воздержался от выступлений во время последней предвыборной кампании. - Сейчас все будет произрастать и созревать, как в год кометы, - сказалУилл. - Вопрос о реформе поставлен, и общественные страсти раскалятся дотемпературы комет. Вполне вероятно, вскоре состоятся выборы, и к томувремени Мидлмарчу не мешало бы обзавестись кое-какими новыми идеями.Сейчас нужно как можно больше внимания отдавать "Пионеру" и политическиммитингам. - Совершенно верно, Ладислав; общественное мнение надо воспитывать, -сказал мистер Брук, - но знаете ли, мне нежелательно связывать себя среформой, не хочется заходить слишком далеко. Я, знаете ли, предпочтупойти путем Уилберфорса и Ромильи, я не прочь заняться вопросами,связанными с освобождением негров, уголовными законами... чем-то в этомроде. Но Грея я, разумеется, поддержу. - Если вы причисляете себя к сторонникам реформы, вы не можете бытьнезависимым от обстоятельств, - сказал Уилл. - Если каждый станетотстаивать только свои интересы, ни с кем не считаясь, все у нас пойдетпрахом. - Да, да, согласен с вами... я разделяю вашу точку зрения. Я бысформулировал это таким образом: Грея я, знаете ли, поддержу. Но я нежелаю изменять суть конституции, и думаю, Грей тоже не желает. - Но этого желает страна, - сказал Уилл. - Иначе какой смысл вполитических союзах и в иных формах движения сознательных граждан. Онитребуют, чтобы в палате общин заседали не одни лишь депутаты отземлевладельцев, а представители различных слоев общества. Ратовать зареформу без этого все равно что выпрашивать горстку снега, когда на тебядвижется снежная лавина. - Прекрасно вы сказали, Ладислав, очень точно. Пожалуйста, запишитеэто. Надо начать подбирать документы о настроении в стране, не только овсеобщем обнищании и разрушении машин. - Что касается документов, - сказал Уилл, - то и двухдюймовая карточкаможет рассказать о многом. Несколько столбцов цифр продемонстрируютбедственное положение страны, а еще несколько покажут, с какой скоростьювозрастает политическая активность масс. - Хорошо, только сделайте поподробней эту диаграмму, Ладислав. Инапечатайте в "Пионере". Приведите, знаете ли, цифры, которыепродемонстрируют нищету; потом другие цифры, которые продемонстрируют... итак далее. Вы превосходно умеете все изложить. Вот, например, Берк...когда я вспоминаю Берка, я всегда жалею, что среди нас нет какого-нибудьвладельца "гнилого местечка", который выдвинул бы вашу кандидатуру. Вас,знаете ли, никогда не изберут в парламент. А нам нужны там таланты, принаших реформах нам всегда будут нужны таланты. Эта вот горстка снега илавина, право же, несколько в духе Берка (*131). Мне такое очень нужно...не идеи, знаете ли, а умение образно их изложить. - Гнилые местечки, - сказал Ладислав, - были бы очень уместны, если быот каждого выдвигался местный Берк. Лестное сравнение, даже исходящее от мистера Брука, доставило Уиллуудовольствие - не такое уж легкое испытание для человеческой натурысознавать, что ты владеешь словом лучше, чем другие, а этого никто незамечает; так, истосковавшись по заслуженной похвале, обретаешь утешениедаже в случайных рукоплесканиях, если они раздадутся вовремя. Уиллчувствовал, что пишет слишком утонченно для того, чтобы его оценили вМидлмарче, тем не менее он все серьезнее втягивался в работу, за которуюкогда-то взялся, беспечно подумав: "Почему бы не попробовать?" Иполитическую обстановку изучал с таким же пылом, с каким прежде осваивалстихотворные ритмы и искусство средних веков. Несомненно, если бы он нестремился находиться поблизости от Доротеи и, возможно также, если бы онзнал, чем еще себя занять, Уилл не раздумывал бы сейчас о нуждаханглийского народа и не критиковал действия английского правительства;вероятно, он скитался бы по Италии, набросал бы план нескольких пьес,обратился бы к прозе и счел ее слишком сухой, обратился бы к поэзии и счелее ненатуральной, принялся бы копировать фрагменты старых картин, оставилбы это занятие как бесполезное и, в конце концов, пришел бы к выводу, чтоглавная цель - самосовершенствование, а в политике он горячо сочувствовалбы свободе и прогрессу вообще. Нередко чувство долга дремлет в нас, покана смену дилетантству не приходит настоящее дело и мы чувствуем, чтовыполнять его кое-как не годится. Так и Ладислав принялся, наконец, за свой урок, оказавшийся не похожимна то возвышенное и неопределенное нечто, прежде рисовавшееся ему в мечтахкак единственно достойное продолжительных усилий. Он легко воспламенялся,сталкиваясь с тем, что непосредственно связано с активным действием ижизнью, а свойственный ему мятежный дух способствовал пробуждениюгражданственности. Невзирая на мистера Кейсобона и изгнание из Лоуика онбыл почти счастлив; он жадно впитывал в себя множество новых сведений иприменял их на практике, а редактируемый им "Пионер" приобрел известностьдаже в Брассинге (да не смутит вас узость сферы - статьи были не хужемногих, прогремевших по всему свету). Мистер Брук иногда его раздражал, но на Уилла умиротворяюще действовалои вносило разнообразие в его жизнь то обстоятельство, что, побывав вТиптон-Грейндже, он возвращался на свою квартиру в Мидлмарч. "Вполне можно себе вообразить, - думал он, - что мистер Брук министр, ая его помощник. Что тут особенного: маленькие волны сливаются в большие ивздымаются точно так же. Моя нынешняя жизнь мне нравится гораздо больше,чем та, которую мне прочил мистер Кейсобон и при которой я бездействовалбы, скованный устаревшими традициями. А на престиж и большое жалованье мненаплевать". Как правильно заметил Лидгейт, в Ладиславе было что-то от цыгана, емудаже нравилось ощущать себя вне общественной среды - такое положениепредставлялось ему романтичным, приятно было сознавать, что его появлениенеизменно вызывает некоторый переполох. Но удовольствие это померкло,когда, случайно встретившись в доме Лидгейтов с Доротеей, он ощутилразделявшую их преграду и рассердился на Кейсобона, еще раньшепредрекавшего ему утрату общественного положения. "Я не причисляю себя кобществу", - возражал обычно в таких случаях Уилл, и порывистый, какдыхание, румянец то вспыхивал, то погасал на его лице. Но тем, комунравится вести себя вызывающе, не всегда нравятся последствия ихповедения. Горожане, обсуждая нового редактора "Пионера", были склонны согласитьсяс мнением мистера Кейсобона. Аристократические родственные связи Уилла неспособствовали его доброй репутации, как то случилось с Лидгейтом, - еслигде-нибудь говорили, что молодой Ладислав то ли племянник, то ли кузенмистера Кейсобона, тотчас же добавляли, что "мистер Кейсобон не желаетиметь с ним ничего общего". - Брук подобрал его, - сказал мистер Хоули, - потому что ни одинздравомыслящий человек этого не сделал бы. Можете мне поверить, уКейсобона были очень веские основания порвать с этим юнцом, которому ондал образование на свои деньги. Совершенно в духе Брука... Он как раз изтех, кто, желая продать лошадь, расхваливает кошку. И по-видимому, некоторые поэтические странности Уилла дали основаниямистеру Кэку, редактору "Рупора", утверждать, что Ладислав, если вывестиего на чистую воду, окажется не только польским шпионом, но и безумцем,чем можно объяснить противоестественную торопливость и бойкость его речи,присущую ему постоянно, ибо он никогда не упускает случая поговорить,обнаруживая при этом ораторские дарования, недопустимые дляреспектабельного англичанина. Кэк слушал с отвращением, как это хлипкоесоздание в ореоле пышной белокурой шевелюры безудержно поносит учреждения,"существовавшие еще в ту пору, когда оно лежало в люльке". В передовойстатье "Рупора" Кэк назвал речь Ладислава на митинге по поводу реформы"выходкой энергумена... (*132) жалкою попыткой скрыть под фейерверкомтрескучих фраз дерзостность безответственных утверждений и скудостьпознаний, крайне убогих и скороспелых". - Потрясающее произведение ваша вчерашняя статья, Кэк, - не без ирониисказал доктор Спрэг. - Кстати, что такое энергумен? - А... это термин времен французской революции, - ответил Кэк. Эта угрожающая черта Ладислава странным образом сочеталась с другимизамеченными за ним привычками. Он - отчасти как художник, а отчасти отдуши - любил детей; чем меньше были эти бойко ковыляющие крошки, чемзабавнее одеты, тем сильнее нравилось ему их развлекать и радовать. Мыпомним, что в Риме он любил бродить в кварталах бедняков, и сохранил этусклонность в Мидлмарче. На улицах его окружала толпа забавных ребятишек, мальчуганы снепокрытыми головами, в рваных штанишках, над коими болтались выбившиесядырявые рубашонки, девочки, которые, чтобы взглянуть на Уилла, отбрасывалис глаз космы волос, и их защитники братья, достигшие почтенногосемилетнего возраста. Эту ораву он водил за орехами в Холселлский лес, а снаступлением холодов, когда выдавался ясный денек, собирал вместе с нимихворост и разводил костер в ложбине на склоне холма, где потчевал своихюных приятелей имбирными пряниками и показывал импровизированные сцены изжизни Панча и Джуди (*133) в исполнении самодельных кукол. Такова былаодна из его странностей. Вторая заключалась в том, что, заходя в гости кдрузьям, он имел обыкновение во время разговора растянуться во весь ростна ковре, и случайные посетители застав его в столь необычной позе,укреплялись во мнении, что, как и подобает нечистокровному англичанину онопасный и распущенный субъект. Тем не менее статьи и речи Уилла послужили ему рекомендацией для техсемей, которые в силу недавно произошедшего размежевания партий примкнулик сторонникам реформы. Его пригласили к Булстродам; но в их доме он не моглежать на ковре, а его манера отзываться о католических странах так,словно с антихристом заключено перемирие, навела хозяйку дома на мысль,что интеллектуальные люди тяготеют к пороку. Зато в доме мистера Фербратера, по иронии судьбы оказавшегося в одномлагере с Булстродом, Уилл стал любимцем всех дам, и в особенностималенькой мисс Ноубл. Повстречав ее с неизменной корзиночкой на улице,эксцентричный Уилл брал ее под руку на глазах у всего города и провожал ккаким-нибудь ее протеже, которым мисс Ноубл несла в подарок сласти,утаенные из ее собственной порции за столом. Но ни в одном доме он не бывал так часто и не лежал так много на ковре,как у Лидгейтов. При всей своей несхожести мужчины отлично ладили междусобой. Лидгейт был резок, но не раздражителен и не обращал внимания напричуды здоровых людей, а Ладислав не обнаруживал своей чрезмернойобидчивости с теми, кто ее не замечал. Зато с Розамондой он позволял себеи дуться, и капризничать, и случалось даже, говорил ей колкости, чтозадевало ее, хотя она и не показывала виду. Однако она все большепривыкала к нему, ее развлекали занятия музыкой, болтовня о всякойвсячине, умение Уилла с легкостью переключиться на новую тему,несвойственное ее мужу, чья мрачная сосредоточенность часто сердила ее,как бы ласков и снисходителен он ни был, и укрепляла ее неприязнь кпрофессии врача. Лидгейт, иронически относившийся к суеверным упованиям на реформу, привсеобщем полном пренебрежении к бедственному положению медицины, донималиногда Уилла каверзными вопросами. Как-то в марте вечером Розамонда сиделаза чайным столиком в вишневом платье, отделанном у выреза лебяжьим пухом;Лидгейт, поздно возвратившийся после визитов, расположился в кресле укамина, перекинув через подлокотник ногу, и, слегка насупившись,просматривал страницы "Пионера", причем Розамонда, заметив егоозабоченность, старалась не глядеть в сторону мужа и мысленно благодарилавсевышнего, что он не наградил ее угрюмым нравом. Уилл Ладислав,растянувшись на ковре, рассеянно разглядывал поддерживающий портьерыкарниз и чуть слышно мурлыкал "Когда впервые я узрел твои черты", аспаниель растянулся на оставшемся кусочке ковра и, положив морду междувытянутыми лапами, поглядывал на узурпатора с безмолвным, но глубокимнеодобрением. Розамонда принесла Лидгейту чашку чаю, он отшвырнул газету и сказалУиллу, который поднялся и подошел к столу: - Вы напрасно так превозносите Брука в статье по поводу реформы,Ладислав. "Рупор" после этого станет чернить его еще ретивее. - Не важно. Те, кто читают "Пионер", не читают "Рупор", - сказал Уилл,отхлебывая чай и расхаживая по комнате. - Вы думаете, кто-нибудь читаетгазеты с целью обратиться в истинную веру? Будь это так, мы заварили бытакую кашу, что никто не знал бы, на чьей он стороне. - Фербратер не верит, что Брук может быть избран. Все, кто его сейчасподдерживает, в решающую минуту выдвинут другого кандидата. - Попытка не пытка. Ведь хорошо, когда в парламенте есть местныйпредставитель. - Почему? - спросил Лидгейт, имевший привычку резким тоном задаватьэтот неприятный вопрос. - Они удачнее представляют местную тупость, - со смехом ответил Уилл итряхнул кудрями. - А дома стараются не ударить в грязь лицом. Брук малыйнеплохой, но если бы он так не рвался в парламент, он не стал бы себяутруждать заботами об арендаторах в своем поместье. - Брук не годится в общественные деятели, - твердо и решительно заявилЛидгейт. - Всякий, кто в него поверит, разочаруется; вот вам пример - нашабольница. Правда, там Булстрод взял все на себя и полностью руководитБруком. - Нам еще следует условиться, что понимать под общественным деятелем, -заметил Уилл. - В данном случае Брук подходящая фигура: когда люди пришлик твердому решению, как, скажем, сейчас, им не важно, каков их избранник,- им нужен голос. - Все вы, авторы политических статей, таковы - превозноситекакое-нибудь средство в качестве панацеи от всех недугов и превозносителюдей, которые олицетворяют именно этот нуждающийся в исцелении недуг. - А почему бы нет? Сами того не ведая, эти люди помогут нам стереть ихс лица земли, - сказал Уилл, умевший приводить экспромтом доводы, еслисобеседник застигал его врасплох. - Недостаточный повод для того, чтобы внушать мистическую веру вцелебность какого-то средства, заставляя проглатывать его целиком инаправлять в парламент марионеток, способных лишь голосовать. Вы сторонникоздоровления общества, но существует ли что-нибудь вредоноснее идеи, будтообщество можно оздоровить при помощи политических махинаций? - Все это прекрасно, дорогой мой. Но исцеление ведь нужно с чего-тоначинать, и согласитесь, что из тысячи причин, способствующих унижениюнарода, нельзя устранить ни единой, пока не проведена эта пресловутаяреформа. Послушайте, что сказал на днях Стенли (*134): "Вот уж скольковремени парламент судачит по поводу каких-то пустяковых взяток, выясняет,действительно ли тот или иной получил гинею, тогда как каждый знает, чтовсе места в палатах проданы оптом". Ждать, когда в политиканах пробудитсямудрость и сознание - как бы не так! Когда целый класс общества осознает,что по отношению к нему допущена несправедливость, то в такое сознаниеможно поверить, а самая действенная мудрость - это мудрость выношенныхпритязаний. Кто обижен - вот что интересует меня. Я поддерживаю того, ктозащищает обиженных, я не поддерживаю добродетельного защитника зла. - Эти общие рассуждения по частному поводу - отвлеченное решениевопросов, Ладислав. Когда я говорю, что даю больным нужные им лекарства,из этого совсем не следует, что я дам опиум именно этому больномуподагрой. - Да, но наш вопрос не отвлеченный, - нужно ли бездействовать, пока мыне найдем безупречного соратника. Вы станете руководствоваться такимисоображениями? Если один человек намерен помочь вам произвести реформу вмедицине, а другой намерен помешать, станете вы допытываться, у кого изних лучшие побуждения, или даже кто из них умней? - Э-э, конечно, - сказал Лидгейт, припертый к стенке доводом, ккоторому часто прибегал сам, - если мы будем привередливы, выбираясоратников, то не сдвинемся с места. Даже если самое дурное, что думают унас в городе по поводу Булстрода, справедливо, не менее справедливо и то,что он хочет и может произвести необходимые преобразования в делах, дляменя самых близких и важных... но это единственная почва, на которой я сним сотрудничаю, - довольно надменно добавил Лидгейт, памятуя высказываниямистера Фербратера. - Меня с ним больше ничто не связывает; его личныедостоинства я не намерен превозносить: у нас чисто деловые отношения. - А я, по-вашему, превозношу Брука из личных соображений? - вспыхнув,сказал Уилл Ладислав и резко повернулся к Лидгейту. Уилл впервые на негообиделся - главным образом, возможно, потому, что ему нежелательно было быобсуждать подробно причины своего сближения с мистером Бруком. - Да вовсе нет, - сказал Лидгейт. - Я просто объяснял свои собственныепоступки. Я имел в виду, что, преследуя определенную цель, можносотрудничать с людьми, чьи побуждения и принципы сомнительны, если тыполностью уверен в своей личной независимости и не преследуешь корыстныхцелей... работаешь не ради места или денег. - Так почему бы не распространить вашу терпимость на других? - сказалУилл, все еще уязвленный. - Моя личная независимость так же важна дляменя, как ваша - для вас. У вас не больше оснований полагать, что менясвязывают с Бруком личные интересы, чем у меня полагать, что личныеинтересы связывают вас с Булстродом. Наши побуждения, я полагаю, честны...тут мы верим друг другу на слово. Но что до денег и положения в свете, -заключил Уилл, гордо вскидывая голову, - по-моему, достаточно очевидно,что я не руководствуюсь соображениями такого рода. - Вы совершенно неверно поняли меня, Ладислав, - удивленно сказалЛидгейт. Думая только о том, как оправдать себя, он не заподозрил, чтонекоторые из его высказываний Ладислав может отнести на собственный счет.- Простите, если я невольно вас обидел. Я бы уж скорее вам приписалромантическое пренебрежение к светским интересам. Что до политическихвопросов, то их я рассматривал в интеллектуальном аспекте. - До чего же вы противные сегодня оба! - проговорила, встав со стула,Розамонда. - Просто не понимаю, чего ради вам вздумалось толковать еще и оденьгах. Политика и медицина достаточно гадки, чтобы послужить предметомспора. Можете спорить со всем светом и друг с другом по поводу любой изэтих тем. Сказав это с беспристрастно-кротким видом, Розамонда позвонила вколокольчик и направилась к рабочему столику. - Бедняжка Рози, - сказал Лидгейт, протягивая к жене руку, когда онапроходила мимо. - Ангелочкам скучно слушать споры. Займись музыкой. Спойтечто-нибудь с Ладиславом. Когда Ладислав ушел, Розамонда сказала мужу: - Тертий, почему ты сегодня не в духе? - Я? Это не я, а Ладислав сегодня был не в духе. Словно трут, вот-вотготовый вспыхнуть. - Нет, еще до вашего спора. Тебя что-то расстроило раньше - ты пришелдомой такой сердитый. Из-за этого ты начал спорить с мистером Ладиславом.Я очень огорчаюсь, Тертий, когда у тебя такой вид. - Правда? Значит, я скотина, - виновато сказал Лидгейт и нежно обнялжену. - А что тебя расстроило? - Да разные неприятности... дела. Его расстроило письмо с требованием оплатить счет за мебель. НоРозамонда ждала ребенка, и Лидгейт хотел оградить ее от волнений.

47

Любовь не может тщетной быть: Награда высшая - любить. И не искусством создана, Сама расцвесть должна она. Так лишь в урочный час и срок Взрастает полевой цветок И раскрывает венчик свой, Рожденный небом и землей.

Небольшая размолвка Уилла Ладислава с Лидгейтом произошла в субботувечером. Разгоряченный спором Ладислав просидел по возвращении домойполночи, заново перебирая в мыслях все доводы, уже не раз обдуманные им всвязи с решением поселиться в Мидлмарче и запрячься в одну повозку смистером Бруком. Колебания, смущавшие Уилла до того, как он предпринялэтот шаг, сделали его чувствительным к любому намеку на неразумность егопоступка - отсюда вспышка гнева в споре с Лидгейтом... вспышка,будоражившая его и сейчас. Он поступил глупо?.. причем именно в ту пору,когда с особой ясностью ощутил, что он отнюдь не глуп. И с какой целью онэто сделал? Да не было у него никакой определенной цели. Ему, впрочем, рисовалисьнекие смутные перспективы; человек, способный увлекаться и размышлять,непременно размышляет о своих увлечениях; в его воображении возникаютобразы, которые либо тешат надеждой, либо обжигают ужасом душу, полнуюстрастей. Но хотя это случается с каждым из нас, у некоторых оно принимаетвесьма необычные формы; Уилл по складу своего ума не принадлежал клюбителям торных дорог - он предпочитал окольные, где обретал небольшие,но милые его сердцу радости, довольно нелепые, по мнению господ,галопирующих по большой дороге. Так и чувство к Доротее делало егосчастливым на необычный лад. Как ни странно, заурядные, вульгарные мечты,которые в нем заподозрил мистер Кейсобон, что Доротея может овдоветь, иинтерес, внушенный ей Уиллом, примет иные формы и она выйдет за него замуж- не волновали, не искушали Уилла, он не пытался представить себе, что икак происходило бы, случись воображаемое "если бы", - практическийобразчик рая для каждого из нас. И не только потому, что ему претилимечты, которые могли счесть низкими, и угнетала возможность бытьобвиненным в неблагодарности, - смутное ощущение множества других преградмежду ним и Доротеей, кроме существования ее мужа, помогало ему избежатьразмышлений о том, что могло бы вдруг стрястись с мистером Кейсобоном. Акроме этой, существовали и другие причины. Уиллу, как мы знаем, быланевыносима мысль о трещинке, которая нарушила бы цельность кристалла,безмятежная свобода в обращении с ним Доротеи одновременно и терзала ивосхищала его; было нечто столь изысканное в его нынешнем отношении кДоротее, что Уилл не мог мечтать о переменах, которые неизбежно как-тоизменили бы и ее в его глазах. Ведь коробит же нас уличная версиявозвышенной мелодии, нам неприятно узнать, что какая-то редкая вещь -скажем, статуэтка или гравюра, - которой даже нельзя полюбоваться, незатратив усилий, что, кстати, придает ей особую прелесть, вовсе не такаяуж диковинка и вы можете ее просто купить. Удовольствие зависит отмногогранности и силы эмоций; для Уилла, не высоко ценившего такназываемые существенные блага жизни и очень чувствительного к тончайшимнюансам ее, испытать любовь, которую внушила ему Доротея, было все равночто получить огромное наследство. То, что страсть его, по мнению иных,была бесплодна, делало ее еще дороже для него: он знал, что побуждения егоблагородны, что ему дарована высокая поэзия любви, всегда пленявшая еговоображение. Доротея, думал он, будет вечно царить в его душе, ни однойженщине не подняться выше подножия ее престола, и если бы он сумел вбессмертных строках описать то действие, которое произвела на негоДоротея, он бы вслед за стариком Дрейтоном (*135) похвастал, что

Немало мог бы напитать цариц Избыток вознесенной ей хвалы.

Впрочем, это вряд ли бы ему удалось. А что еще способен он сделать дляДоротеи? Чего стоит его преданность ей? Трудно сказать. Но ему не хотелосьот нее отдаляться. Он был уверен, что ни с кем из своих родственников онане говорит так просто и доверительно, как с ним. Однажды она сказала, чтоей не хочется, чтобы он уезжал; он и не уедет, невзирая на шипениестерегущих ее огнедышащих драконов. Этим выводом всегда заканчивались колебания Уилла. Но и принятое имсамим решение не было беспрекословным и, случалось, вызывало внутреннийпротест. Нынешний вечер был не первым, когда кто-нибудь давал ему понять,что его общественная деятельность в качестве подручного мистера Брука некажется столь героической, как ему бы хотелось, и это сердило его,во-первых, само по себе, во-вторых, неизбежно давая еще один повод длягнева - он пожертвовал для Доротеи своим достоинством, а сам почти ее невидит. Вслед за сим, неспособный оспорить эти малоприятные факты, онвступал в спор с голосом собственного сердца, заявляя: "Я глупец". Тем не менее, поскольку этот внутренний диспут напомнил ему о Доротее,Уилл, как и всегда, еще острее ощутил желание оказаться с ней рядом и,внезапно сообразив, что завтра воскресенье, решил отправиться в лоуикскуюцерковь, чтобы увидеть ее там. С этой мыслью он уснул, но когда онодевался в прозаичном свете утра, Благоразумие сказало: - По существу, ты нарушишь запрет мистера Кейсобона бывать в Лоуике иогорчишь Доротею. - Чепуха! - возразило Желание. - Кейсобон не такое чудовище, чтобызапретить мне войти весенним утром в прелестную деревенскую церковь. АДоротея будет рада меня видеть. - Мистер Кейсобон будет уверен, что ты пришел либо досадить ему, либо внадежде повидать Доротею. - Я вовсе не собираюсь ему досаждать, и почему бы мне не повидатьДоротею? Справедливо ли, чтобы все доставалось ему, а его ничто даже непотревожило ни разу? Пусть помучается хоть немного, как другие. Менявсегда восхищали богослужения в этой церквушке, кроме того, я знаком сТакерами, я сяду на их скамью. Принудив доводами безрассудства замолчать Благоразумие, Уилл отправилсяв Лоуик, словно в рай, пересек Холселлский луг и пошел опушкой леса, гдесолнечный свет, щедро проливаясь сквозь покрытые почками голые ветви,освещал роскошные заросли мха и молодые зеленые ростки, пробившиеся сквозьпрошлогоднюю листву. Казалось, все вокруг знает, что сегодня воскресенье,и одобряет намерение Уилла посетить лоуикскую церковь. Уилл легко обреталрадостное настроение, когда его ничто не угнетало, и сейчас мысль досадитьмистеру Кейсобону представлялась ему довольно забавной, его лицо сияловеселой улыбкой, так же славно, как сияет в солнечном свете река... хотяповод для ликования не был достойным. Но почти все мы склонны убеждатьсебя, что человек, который нам мешает, отвратителен, и поскольку он такгнусен, дозволено подстроить небольшую гнусность и ему. Уилл шагал, сунувруки в карманы, держа под мышкой молитвенник, и напевал нечто вроде гимна,воображая, как он стоит в церкви и как выходит оттуда. Слова он придумывалсам, а музыку подбирал - порой используя готовую мелодию, поройимпровизируя. Текст нельзя было назвать в полном смысле слова гимном, ноон несомненно передавал его расположение духа.

Увы, как мало светлых дней Любви моей дано. Блеснувший луч, игра теней - И все опять темно.

Умолкший звук ее речей И грезы наяву. Надежда, что я дорог ей, - Вот то, чем я живу.

Страдать, томиться все сильней Мне вечно суждено. Увы, как мало светлых дней Моей любви дано.

Когда, напевая так, Уилл сбрасывал шляпу и запрокидывал голову,выставляя напоказ нежную белую шею, он казался олицетворением весны,дыханием которой был напоен воздух, - ликующее создание, полное смутныхнадежд. Уилл добрался до Лоуика, когда еще не смолкли колокола, первым вошел вцерковь и занял место на скамье младшего священника. Но он остался водиночестве на этой скамье и тогда, когда церковь заполнили прихожане.Скамья мистера Кейсобона находилась напротив, у прохода, ведущего калтарю, и Уилл успел поволноваться, что Доротея не придет, тем временемокидывая взглядом лица крестьян, которые из года в год собирались в этойдеревенской церкви с выбеленными стенами и старыми темными скамьями,изменяясь не более, чем ветви дерева, местами треснувшего от старости, ноеще дающего молодые ростки. Довольно неожиданно и неуместно выглядела втолпе лягушачья физиономия мистера Ригга, но была единственнымотклонением, зато Уолы и деревенская отрасль Паудреллов, как всегда,занимали смежные скамьи; все так же багровели круглые щеки братца Сэмюэля,словом, три поколения достойных поселян явились в церковь, как повелосьисстари, с чувством должного почтения ко всем вышестоящим... ребятишки жеполагали, что мистер Кейсобон, который носил черный сюртук и взгромоздилсяна самую высокую кафедру, очевидно, возглавляет этих вышестоящих и страшенв гневе. Даже в 1831 году Лоуик пребывал в тиши, которую отзвуки грядущейреформы тревожили не более, чем мирное течение воскресной службы.Прихожане привыкли видеть в церкви Уилла, и никто не обратил на негоособого внимания, кроме певчих, ожидавших, что он примет участие впеснопениях. Но вот в маленьком приделе среди крестьянок и крестьян появиласьДоротея, в белом касторовом капоре и в серой накидке, тех самых, которыебыли на ней в Ватикане. Ее лицо еще с порога было обращено к алтарю,поэтому, несмотря на близорукость, она тотчас заметила Уилла, но ничем невыказала своих чувств, лишь слегка побледнела и тихо ему поклонилась,проходя мимо. К собственному удивлению, Уилл вдруг смешался и, ответив напоклон Доротеи, больше не осмеливался взглянуть на нее. Две минуты спустя,когда из ризницы вышел мистер Кейсобон и сел рядом с Доротеей, Уилл ивовсе оцепенел. Он мог смотреть теперь только на хор, располагавшийся вмаленькой галерее над ризницей: своим нелепым поведением он, может быть,огорчил Доротею. Досаждать мистеру Кейсобону оказалось вовсе не забавно; атот, вероятно, отлично видел Уилла и заметил, что он не смеет головуповернуть. Почему он не представил себе все это заранее? Да, но как он могпредугадать, что окажется на скамье в одиночестве, что Такеры, средикоторых он рассчитывал затеряться, очевидно, навсегда покинули Лоуик,поскольку на кафедру поднялся новый священник. Нет, все-таки он глупец,как ему не пришло в голову, что он не сможет даже глядеть в сторонуДоротеи? К тому же, чего доброго, она сочтет его появление дерзким. Нотеперь уже не выберешься из западни; Уилл, как школьная учительница,деловито перелистывал молитвенник, чувствуя, что утренняя службаневыносимо затянулась, а сам он смешон, озлоблен и несчастлив докрайности. Вот к чему приводит платоническое поклонение женщине! Причетникс удивлением заметил, что мистер Ладислав не присоединился к пению хора, ирешил, что он простужен. В тот день мистер Кейсобон не читал проповеди, и Уилл так и непошелохнулся ни разу, пока младший священник не благословил паству, послечего все поднялись с мест. По лоуикскому обычаю, "вышестоящие" первымивыходили из храма. Внезапно решив преодолеть свою мучительную скованность,Уилл глянул мистеру Кейсобону прямо в лицо. Но глаза этого джентльменабыли устремлены на ручку дверцы, он отворил ее, пропустил вперед Доротею ипоследовал за нею, не поднимая глаз. Уилл поймал взгляд Доротеи, и онаснова ему кивнула, но показалась на этот раз взволнованной, словноборолась со слезами. Уилл вышел сразу же вслед за ними, однако супруги неоглядываясь направились к калитке. Следовать за ними далее Уилл не мог и в унынии побрел домой той жедорогой, по которой он так бодро шествовал утром. И вокруг себя, и в себесамом он все видел теперь совсем в ином свете.

48

Да, и златые старятся часы - Они уж не танцуют, но плетутся, И ветер их седины теребит. Все лица предо мной измождены И медленно кружатся в хороводе, Гонимом бурей...

Доротея вышла из церкви опечаленная главным образом твердой решимостьюмистера Кейсобона не замечать своего молодого родственника, особенноотчетливо проявившейся в этот день. Она не сочла поведение Уилла дерзким,мало того, восприняла его как дружественный жест, шаг к примирению,которого и сама желала. Возможно, Уилл, так же как она, полагал, что,непринужденно встретившись с мистером Кейсобоном, они обменяютсярукопожатиями и между ними вновь установятся мирные отношения. Но с этойнадеждой пришлось распроститься. Мистер Кейсобон, возмущенный появлениемУилла, еще сильней ожесточился против него. В это утро мистер Кейсобон чувствовал легкое недомогание - он не сталчитать проповедь из-за одышки, поэтому Доротею не удивила его молчаливостьза завтраком и еще менее удивило ее, что муж не проронил ни слова об УиллеЛадиславе. Сама она по своему почину никогда бы не коснулась этой темы.Время между завтраком и обедом они обычно проводили врозь, мистер Кейсобонпочти всегда дремал в библиотеке, а Доротея у себя в будуаре занималасьчтением любимых книг. На столике у окна лежала стопка самых разнообразныхкниг от Геродота, которого ей помогал разбирать муж, до старинного еедруга Паскаля и "Христианского года" Кебла (*136). Но сегодня онаоткрывала их одну за другой и не могла прочесть ни строчки. Все ониказались ей прескучными: знамения накануне рождения Кира... (*137)старинные предания иудеев - боже мой!.. благочестивые рифмованныеизречения... торжественные ритмы гимнов - все звучало монотонно, словнокто-то барабанил по деревяшке; даже цветы и трава уныло съеживались каждыйраз, когда солнце пряталось за предвечерними облаками; ей опостылели дажемысли, которыми она привыкла утешаться, едва она представила себе, какмного долгих дней ей предстоит провести с ними наедине. Нет, совсем иной,вернее, более основательной поддержки жаждала ее душа, и жаждала всесильнее с каждым днем ее нелегкой супружеской жизни. Ей все времяприходилось изо всех сил стараться угодить мужу и не удавалось нравитьсяему такой, какая она есть. То, чего она хотела, к чему рвалась ее душа,было, по-видимому, недостижимо в ее жизни с мужем - ведь исполнятьжелания, не разделяя радости, это все равно что отказать. По поводу УиллаЛадислава супруги с самого начала не могли прийти к согласию, арешительный отказ мистера Кейсобона выделить кузену его законную долюокончательно убедил Доротею, что муж ее не прав, а ока совершенно права,но бессильна. Это ощущение бессилия сейчас совсем ее обескуражило: онажаждала любить и быть любимой. Она жаждала работы, которая приносила бывидимые плоды, как солнце и как дождь, а ей казалось, что она заживопохоронена в гробнице и удел ее - унылый труд над тем, чему не сужденоувидеть света. Сегодня с порога своей гробницы она глядела, как УиллЛадислав, оглядываясь на нее, уходит в далекий мир, полный живойдеятельности и дружелюбия. Читать ей не хотелось. Ей не хотелось думать. Навестить Селию, укоторой недавно родился ребенок, она не могла, потому что по воскресеньямне закладывали карету. Не найдя ни в чем прибежища от гнетущего чувстваопустошенности, Доротея вынуждена была терпеть его, как терпят головнуюболь. После обеда, когда обычно Доротея вслух читала мужу, мистер Кейсобонпредложил пройти в библиотеку, где по его распоряжению зажгли свечи изатопили камин. Он казался оживленным и был поглощен какой-то мыслью. В библиотеке Доротея сразу заметила, что тома с заметками расположенына столе по-новому; мистер Кейсобон вручил жене знакомый том, содержавшийоглавление ко всем остальным. - Буду признателен вам, моя дорогая, - сказал он, усаживаясь, - еслисегодня вечером вы почитаете мне не книгу, а вот это оглавление и в каждомпункте, где я скажу: "отметить", поставите крестик карандашом. Это будетпервый шаг в давно задуманной мною тщательной систематизации материала, ив процессе работы я вам укажу принципы отбора, прибегая к которым вы,надеюсь, сумеете оказать мне существенную помощь. Эта просьба являлась всего лишь очередным свидетельством того, чтопосле памятного разговора с Лидгейтом мистер Кейсобон, столь неохотнопринимавший прежде помощь Доротеи, ударился в другую крайность и требовалтеперь от жены самого деятельного участия в работе. После того как Доротея два часа читала ему вслух заголовки и отмечалаих крестиками, мистер Кейсобон сказал: - Возьмем этот том наверх... а вместе с ним, пожалуйста, захватите икарандаш... если нам придется читать ночью, мы продолжим эту работу.Надеюсь, она не наскучила вам, Доротея? - Я охотнее всего читаю то, что вам хочется послушать, - сказалаДоротея и ответила чистую правду; ее страшила перспектива, развлекая мужачтением или на иной лад, не доставить ему, как всегда, ни капли радости. Еще один пример впечатления, производимого Доротеей на окружающих еелюдей: подозрительный и ревнивый супруг не сомневался в честности ееобещаний, в ее способности посвятить себя тому, что она считает правильными благородным. В последнее время он стал понимать, как ценны для него всеэти ее свойства, и захотел единовластно ими обладать. Ночью ей пришлось читать. Молодость взяла свое, и утомленная Доротеяуснула быстро и крепко. Ее пробудил свет; в полусне ей сперва показалось,что она взобралась на крутую гору и внезапно перед ней зарделся солнечныйзакат; Доротея открыла глаза и увидела мужа, который, завернувшись втеплый халат, сидел возле камина, где еще тлели угли. Он не стал еебудить, а лишь зажег две свечи и опустился в кресло, ожидая, когда их светразгонит сон Доротеи. - Вам нездоровится, Эдвард? - спросила она, тотчас же поднявшись. - Мне было не совсем удобно в лежачем положении. Я немного посижу. Доротея подбросила в камин дров, закуталась в шаль и сказала: - Хотите, я вам почитаю? - Буду очень вам признателен, Доротея, - немного мягче, чем обычно,ответил мистер Кейсобон. - Мне совершенно не хочется спать: удивительноясная голова. - Я боюсь, как бы вам не повредило возбуждение, - сказала Доротея,вспомнив предостережения Лидгейта. - Я не ощущаю чрезмерного возбуждения. Мне думается легко. Доротея не решилась спорить дальше и в течение часа, а то и больше,читала оглавление по той же системе, как вечером, только несколькобыстрей. Мистер Кейсобон, чья мысль работала теперь очень живо, определял,казалось, уже по нескольким вступительным словам все последующее иговорил: "Достаточно, отметьте это", или: "Переходите к следующемузаголовку... я опускаю второе отступление о Крите". Доротею поражало, какего мысль с быстротою птицы облетает пределы, по которым ползала в течениедолгих лет. Наконец, он произнес: - Теперь закройте книгу, дорогая. Возобновим работу завтра. Я слишкомзадержался с ней и буду рад завершить ее поскорее. Но вы заметили, чтопринцип, по которому я произвожу подбор, заключается в том, чтобы снабжатькаждый из перечисленных в предисловии тезисов соразмерным комментарием,как мы наметили сейчас. Вы это ясно поняли, Доротея? - Да, - сказала Доротея, голос которой слегка дрожал. У нее нылосердце. - А теперь, пожалуй, я могу немного отдохнуть, - сказал мистерКейсобон. Он лег и попросил ее погасить свечи. Когда Доротея легла тоже и темнуюкомнату освещал только тускло мерцавший камин, он сказал: - Прежде чем уснуть, я обращусь к вам с просьбой, Доротея. - В чем она состоит? - спросила она, похолодев от ужаса. - Она состоит в том, чтобы вы, как следует подумав, сообщили, согласныли вы в случае моей смерти исполнить мою волю: будете ли вы избегатьпоступков, нежелательных мне, и стремиться к осуществлению желаемого мною. Доротея не удивилась - существовало много обстоятельств, дававших ейоснование предполагать, что муж готовит для нее какие-то новые узы. Она неответила сразу. - Вы отказываетесь? - спросил мистер Кейсобон, и в его голосепрозвучала горечь. - Нет, я не отказываюсь, - ясным голосом сказала Доротея, чувствуя, каккрепнет в ней желание свободно располагать собой, - но это как-то слишкомуж торжественно... по-моему, так делать нельзя - давать обещание, не зная,на что оно меня обрекает. То, что мне подскажет чувство, я выполню и безобещаний. - Но вы будете при этом полагаться на ваше собственное суждение, я жепрошу вас подчиниться моему. Вы отказываете мне? - Нет, мой милый, нет, - умоляюще произнесла Доротея, терзаемаяпротиворечивыми опасениями. - Но вы дадите мне немного времени наразмышление? Всей душой стремлюсь я сделать то, что успокоит вас, и все жея не могу так внезапно давать ручательств, тем более ручательств в чем-томне неизвестном. - Вы, стало быть, сомневаетесь в благородстве моих желаний? - Отложим этот разговор до завтра, - умоляюще сказала Доротея. - Ну что ж, до завтра, - сказал мистер Кейсобон. Вскоре она услышала, что он уснул, но сама не сомкнула глаз. Она лежалатихо, чтобы не потревожить мужа, а в душе ее тем временем шла борьба, ивоображение бросало свои силы на поддержку то одной, то другой стороны. Унее не было опасений, что условие, которым намерен связать ее муж, имеетотношение к чему-либо, кроме его работы. Зато совершенно очевиднымпредставлялось его желание, чтобы Доротея, не жалея сил, копалась в грудахразноречивых фактов, долженствующих в свое время послужить сомнительнымдоказательством еще более сомнительных выводов. Бедная девочка совсемутратила веру в то, что стрелка, указавшая ее мужу цель его мечтаний итрудов, направлена в нужную сторону. Неудивительно, что, несмотря наскудость знаний, Доротея судила о предмете верней, чем муж: онабеспристрастно и руководствуясь здравым смыслом оценивала возможныерезультаты, он же поставил на них все. И сейчас ей представлялось, как онапроводит дни, месяцы и годы, роясь среди чего-то истлевшего, собираетобломки предания, являющего собой всего лишь груду хлама, вырытого изруин... и таким образом готовит почву для теории, столь женежизнеспособной, как мертворожденное дитя. Решительные попытки достичьрешительно ошибочной цели несомненно содержат в себе зачатки истины:поиски алхимиков одновременно были исследованием материи, так возникаеттело химии, где не хватает лишь души, после чего рождается Лавуазье(*138). Но теория, лежавшая в основе обширных трудов мистера Кейсобона,едва ли могла даже бессознательно породить какие-нибудь открытия: онабарахталась среди догадок, каковые можно было повернуть и так и сяк,наподобие этимологических построений, вся убедительность которыхзаключается в звуковом сходстве и которые именно из-за звукового сходстваоказываются потом несостоятельными; метод мистера Кейсобона не былопробован необходимостью создать нечто обладающее большей сложностью, чемподробное перечисление всех упоминаний о Гоге и Магоге (*139); этот методмог в такой же степени не опасаться опровержений, как идея нанизать звездына одну нить. А Доротее так часто приходилось, преодолев раздражение иусталость, заниматься не высокой наукой, которая украшает жизнь, аотгадыванием сомнительных, как стало ей теперь ясно, загадок! Теперь онаотчетливо понимала, что муж цепляется за нее, как за единственную надеждуна завершение его трудов. Сперва, казалось, он даже Доротею не желалполностью посвятить в свои дела, но постепенно самый веский из аргументов,торопливо приближающаяся смерть... И тут Доротея стала оплакивать не свою будущность, а прошлое мужа... идаже нет, его теперешнюю тяжкую борьбу с долей, уготованной этим прошлым:труд в одиночестве; честолюбие, придавленное гнетом неверия в себя; цельвсе дальше и дальше, все замедленней шаг; и вот уже меч повис над егоголовой! Разве не для того она вышла замуж, чтобы помочь ему окончить трудвсей его жизни? Но работа эта представлялась ей тогда более значительной,достойной того, чтобы ей так преданно служили. Должно ли - даже чтобыутешить его... возможно ли - даже если она пообещает, посвятить себятолчению воды в ступе? Да, но сможет ли она не покориться? Сможет ли сказать: "Я отказываюсьнасыщать это бездонное чрево"? Это значит не сделать для мертвого то, чтоона, почти наверное, делала бы для живого. Если он, чего не исключаетЛидгейт, проживет еще лет пятнадцать или более, то ведь она, конечно,будет послушно помогать ему. И все-таки огромна разница между покорностьюживому и обещанием вечно покоряться мертвецу. Пока мистер Кейсобон жив,она вправе возразить на любую просьбу, даже отказаться выполнить ее. Ачто, если - эта мысль мелькала у нее уже не раз, но представляласьневероятной - что, если он намерен потребовать нечто большее, о чем она ине догадывается, и потому требует обещания исполнить его волю, не говоря,в чем эта воля состоит? Нет, нет, все его помыслы обращены только кработе: для завершения работы ему нужна ее жизнь, коль скоро егособственная - на исходе. Ну, а сказать ему: "Нет! Если ты умрешь, я и пальцем не притронусь ктвоей работе"... какую рану нанесет она изболевшемуся сердцу. Послечетырех часов мучительного раздумья Доротея чувствовала себя растерянной,больной, она не могла принять решения и безмолвно молилась. Обессиленная,как наплакавшееся, измучившееся дитя, она уснула только утром, и, когдапробудилась, мистер Кейсобон уже встал. Тэнтрип сказала, что он помолился,позавтракал и находится в библиотеке. - Ни разу не видела вас такой бледной, сударыня, - сказала Тэнтрип,толстушка, ездившая с сестрами еще в Лозанну. - Разве у меня когда-нибудь был яркий румянец, Тэнтрип? - слабоулыбаясь, спросила Доротея. - Ну, не сказать чтобы яркий, а нежный - цвета китайской розы. Но чегоже ждать, когда по целым дням вдыхаешь запах кожи от этих книжек?Отдохните хоть сегодня утром. Я скажу, что вы больны, и не ходите в этудушную библиотеку. - О, нет, нет, помогите мне поскорее одеться, - возразила Доротея, - ясегодня особенно нужна мистеру Кейсобону. Она сошла вниз, уверенная, что должна пообещать исполнить его волю,только скажет это позже, не сейчас... Когда Доротея вошла в библиотеку, мистер Кейсобон, сидевший за столомнад книгами, обернулся и сказал: - Я дожидался вашего прихода, дорогая. Я надеялся приступить к работе ссамого утра, но мне нездоровится - вероятно, сказалось вчерашнеевозбуждение. Сейчас потеплело, и я хочу прогуляться в саду. - Вот и прекрасно, - сказала Доротея. - Так много работать, как вчера,вероятно, тяжело для вас. - Я испытал бы облегчение, разрешив вопрос, заданный вам напоследок,Доротея. Сейчас, надеюсь, вы дадите мне ответ? - Можно, я немного погодя приду к вам в парк? - спросила Доротея, ищахоть краткой передышки. - Я буду в тисовой аллее ближайшие полчаса, - сообщил мистер Кейсобон итут же вышел. Доротея, совершенно обессилев, позвонила и попросила Тэнтрип принестинакидку. Потом она недвижно просидела несколько минут, но не потому, чтоснова впала в нерешимость: она была готова принять свой приговор; ееохватила такая слабость, так страшила мысль о возможности причинить больмужу, что она могла лишь беспрекословно ему покориться. Она сидела какзастывшая, пока Тэнтрип надевала на нее шляпку и шаль; бездействие,несвойственное Доротее, ибо она привыкла прислуживать себе сама. - Да благословит вас бог, сударыня! - сказала Тэнтрип, внезапноохваченная порывом нежности к этому прелестному, кроткому существу, длякоторого не могла сделать более ничего, коль скоро ленты шляпки былизавязаны. Доротея, все чувства которой были напряжены, не выдержала иразрыдалась, уткнувшись в плечо Тэнтрип. Но вскоре она овладела собой,утерла слезы и вышла из дому. - Хорошо бы - каждая книга в этой библиотеке превратилась в катакомбдля вашего хозяина, - сказала Тэнтрип дворецкому Прэтту, встретив его встоловой. Тэнтрип, как мы знаем, побывала в Риме, где осматривалапамятники древности, мистера же Кейсобона в разговорах с другими слугамиона неизменно именовала "ваш хозяин". Прэтт рассмеялся. Ему очень нравился его хозяин, но Тэнтрип нравиласьему больше. Выйдя на посыпанную песком дорожку, Доротея сразу же замедлила шаги,как уже делала однажды, хотя и по другой причине. Тогда она опасалась, чтоее не возьмут в сотоварищи; сейчас боялась связать себя сотовариществом,которое внушало ей ужас. Ни закон, ни мнение света не принуждали ее кэтому... только нрав ее мужа и ее жалость к мужу, мнимые, а недействительные узы. Она прекрасно понимала положение, но не располагаласобой; не могла она нанести удар в наболевшее сердце, которое взывало кней о помощи. Если это слабость, значит, Доротея была слаба. Но полчасаистекали, она не могла больше откладывать. Выйдя на тисовую аллею, она неувидела мужа; впрочем, аллея шла не прямо, и Доротея продвигалась вседальше, за каждым поворотом ища взглядом знакомую фигуру в синем плаще ибархатной шапочке, которые мистер Кейсобон надевал, когда в прохладнуюпогоду отправлялся прогуляться по парку. Она подумала, не отдыхает ли он вбеседке, находившейся неподалеку от аллеи. За поворотом она увидела его наскамейке около каменного стола. Положив руки на стол, он склонил на нихголову, и синий плащ закрывал его лицо. "Вчерашний вечер утомил его", - решила Доротея, сперва подумав, что мужспит и что не следовало бы ему отдыхать в сырой беседке. Потом онавспомнила, что в последнее время он, слушая ее чтение, обычно принимал этупозу, как видно, для него удобную, вспомнила, что иногда он говорил илислушал, вот так уронив голову на руки. Она вошла в беседку и сказала: - Я здесь, Эдвард. Я готова. Он не шелохнулся, и она решила, что он крепко спит. Она положила рукуему на плечо и повторила: - Я готова! Он оставался недвижимым, и, внезапно охваченная смутным страхом, онанаклонилась, сняла с него бархатную шапочку и прижалась к его головещекой, отчаянно крича: - Проснитесь, милый мой, проснитесь! Слушайте! Я пришла с ответом. Но Доротея так и не дала ответ. Позже Лидгейт сидел у ее кровати, а Доротея бредила, размышляла вслух,вспоминала то, что передумала накануне ночью. Она узнала Лидгейта,называла его по имени, но почему-то считала нужным все объяснить ему ивновь и вновь просила его объяснить все ее мужу. - Скажите ему, я скоро к нему приду: я готова дать обещание. Вот толькодумать об этом было так страшно, но... я оттого и захворала. Не оченьсильно. Я скоро поправлюсь. Ступайте же, скажите ему. Но ничто уже не могло нарушить безмолвие, в которое погрузился ее муж.

49

Оруженосец шуткой складной В тупик поставил колдуна: "Бросать в колодцы камни - ладно, Но кто достанет их со дна?"

- Видит бог, как мне хотелось бы скрыть это от Доротеи, - сказал сэрДжеймс Четтем, немного нахмурившись и весьма брезгливо скривив губы. Он стоял на каминном коврике в библиотеке Лоуика и разговаривал смистером Бруком. Это происходило на следующий день после похорон мистераКейсобона, когда Доротея не могла еще подняться. - Скрыть будет трудно, знаете ли, Четтем, ведь она душеприказчица, ктому же любит заниматься такими делами - собственность, земля и томуподобное, - сказал мистер Брук, нервно надевая очки и разглядывая краясложенной бумаги, которую он держал в руке. - И притом она захочетдействовать. Можете не сомневаться, Доротея пожелает выполнить своиобязанности душеприказчицы. А в прошлом декабре ей, знаете ли, исполнилсядвадцать один год. Я не смогу ей помешать. Сэр Джеймс некоторое время в молчании рассматривал ковер, затем поднялвзгляд, внезапно воззрился на мистера Брука и ответил: - Я скажу вам, что мы сможем сделать. Пока Доротея больна, ей не нужноговорить ни слова, а когда она встанет, пусть переезжает к нам. Побыть сСелией и с малюткой ей сейчас очень полезно, так и время незаметнопролетит. А вы пока спровадьте Ладислава. Пусть уезжает из Англии. - И налице сэра Джеймса вновь появилось весьма брезгливое выражение. Прежде чем ответить, мистер Брук заложил руки за спину, прошествовал кокну и резким движением выпрямился. - Вам легко говорить, Четтем, вам легко так, знаете ли, говорить. - Дорогой сэр, - не сдавался сэр Джеймс, стараясь удержать своенегодование в рамках приличий, - не кто иной, как вы, пригласили его сюда,и благодаря вам же он здесь остается... я имею в виду место, которое выпредоставили ему. - Да, но не могу же я его немедленно уволить без достаточных к томупричин, милейший Четтем. Ладиславу просто нет цены, он работаетпревосходно. Думаю, я оказал нашим землякам услугу, пригласив его сюда...пригласив его, знаете ли. - Мистер Брук завершил свою речь кивком, длячего повернулся лицом к собеседнику. - Жаль, что наши земляки не обошлись без него, вот все, что я скажу. Вовсяком случае, как зять Доротеи, я почитаю своим долгом решительновоспротивиться тому, чтобы ее родственники каким-либо образом удерживали внаших краях Ладислава. Надеюсь, я вправе отстаивать достоинство моейсвояченицы? Сэр Джеймс начинал горячиться. - Разумеется, мой милый Четтем, разумеется. Но мы с вами по-разномуоцениваем... по-разному... - Этот поступок Кейсобона мы, надеюсь, оцениваем одинаково, - перебилсэр Джеймс. - Я утверждаю, что он самым непозволительным образомскомпрометировал жену. Я утверждаю, что никто еще не поступал столь подлои не по-джентльменски - сделать такого рода приписку к завещанию ипоручить его исполнение родственникам жены... это явное оскорбление дляДоротеи. - Кейсобон, знаете ли, немного сердился на Ладислава. Ладиславрассказывал мне - почему; он не одобрял, знаете ли, род его занятий... всвою очередь, Ладислав непочтительно относился к увлечению Кейсобона: Тот,Дагон (*140) и все тому подобное; кроме того, мне думается, Кейсобону непонравилась независимая позиция Ладислава. Я, знаете ли, видел ихпереписку. Бедняга Кейсобон слишком уж зарылся в книги и удалился отсвета. - Ладиславу только и остается, что изображать все в таком виде, -сказал сэр Джеймс. - А по-моему, Кейсобон просто ревновал к нему жену, исвет решит, что не без оснований. Вот это-то самое гнусное: имя Доротеисвязано теперь с именем этого молодчика. - Ничего страшного я, знаете ли, тут не вижу, дорогой Четтем, - сказалмистер Брук, усаживаясь и вновь надевая очки. - Очередное чудачествоКейсобона. Вспомните, к примеру, что эта вот тетрадь, "Сводное обозрение"и так далее... "вручить миссис Кейсобон", была заперта в одном ящике сзавещанием. Он, полагаю, хотел, чтобы Доротея опубликовала егоисследования, а? И она, знаете ли, это сделает; она великолепноразбирается в его изысканиях. - Сэр, - нетерпеливо перебил сэр Джеймс. - Я ведь не о том вовсе с вамитолкую. Скажите лучше, согласны ли вы, что необходимо удалить отсюдамолодого Ладислава? - Как сказать... особой срочности я тут не вижу. Мне кажется, современем все образуется само собой. Что до сплетен, знаете ли, то, удаливего, вы не помешаете сплетням. Люди говорят что вздумается и совершенно ненуждаются при этом в доказательствах, - сказал мистер Брук, проявляяизобретательность, когда дело коснулось его интересов. - Я мог бы вкаких-то определенных пределах отдалиться от Ладислава - отобрать у него,скажем, "Пионер" и тому подобное, но не могу же я отправить его заграницу, если он не сочтет нужным уехать... не сочтет, знаете ли, нужным. Манера мистера Брука вести спор с таким спокойствием, словно онобсуждает прошлогоднюю погоду, и вежливо кивать, закончив речь, вызывалаособенное раздражение его оппонентов. - Бог ты мой! - воскликнул сэр Джеймс, окончательно выходя из терпения.- Ну не пожалеем денег, найдем ему должность. Хорошо бы пристроить его всвиту какого нибудь губернатора в колониях. Что, если бы его взялГрэмпус... я мог бы написать и Фальку. - Но, мой милый, Ладислав не бессловесное животное, нельзя же егопросто погрузить на корабль; у него есть идеи. Уверен, если мы с нимраспростимся, его имя вскоре прогремит по всей стране. Ораторский талант иумение составлять бумаги делают его превосходным агитатором... агитатором,знаете ли. - Агитатором! - с ожесточением воскликнул сэр Джеймс, вкладывая всесвое негодование в каждый слог этого слова. - Будьте же благоразумны, Четтем. Подумайте о Доротее. Вы верносказали, что ей следует поскорей переехать к Селии. Пусть поживет у вас вдоме, а тем временем все потихоньку встанет на свои места. Не будем,знаете ли, принимать поспешных решений. Стэндиш никому не проронит нислова, и к тому времени, когда новость станет известной, она, знаете ли,устареет. А у Ладислава могут оказаться десятки причин покинуть Англию...без, знаете ли, моего вмешательства. - То есть вы отказываетесь что-либо предпринять? - Отказываюсь, Четтем? Нет, я не сказал, что я отказываюсь. Но я, правоже, не представляю себе, что мы можем сделать. Ладислав - джентльмен. - Рад это слышать! - воскликнул сэр Джеймс, в раздражении несколькоутратив самообладание. - Кейсобона так не назовешь, разумеется. - Было бы хуже, если бы в приписке к завещанию он совсем запретил ейвыходить замуж, знаете ли. - Не знаю, - ответил сэр Джеймс. - По крайней мере, это выглядело быменее оскорбительно. - Очередная выходка бедняги Кейсобона. После приступа он несколькоповредился в уме. Совершенно бессмысленное распоряжение. Ведь Доротея несобирается за Ладислава замуж. - Да, но каждый прочитавший приписку решит, что собирается. Я,разумеется, не сомневаюсь в Доротее, - сказал сэр Джеймс. Затем,нахмурившись, добавил: - Но Ладислав мне не внушает доверия. Говорю вамоткровенно: доверия он не внушает. - Сейчас я ничего не в силах сделать, Четтем. Право, если бы можно былоего отослать... скажем, отправить на остров Норфолк... (*141) или куда-тов этом роде... это только опорочило бы Доротею. Те, кто слышал озавещании, решили бы, что мы в ней не уверены... не уверены, знаете ли. Веский довод, приведенный мистером Бруком, не смягчил сэра Джеймса. Онпротянул руку за шляпой, давая понять, что не намерен больше препираться,и с прежней запальчивостью произнес: - Могу только сказать, что Доротея однажды уже была принесена в жертвуиз-за беспечности своих близких. Как родственник, я сделаю все возможное,чтобы оградить ее от этого сейчас. - Самое лучшее, что вы можете сделать, это перевезти ее поскорее воФрешит. Полностью одобряю ваш план, - сказал мистер Брук, радуясь, чтоодержал победу в споре. Ему очень не хотелось расставаться с Ладиславомименно сейчас, когда парламент мог быть распущен со дня на день инадлежало убедить избирателей в правильности того единственного пути,который более всего соответствовал интересам Англии. Мистер Брук искренневерил, что эта цель будет достигнута, если его вновь изберут в парламент.Он был готов служить нации, не жалея сил.