«Мидлмарч» Джордж Элиот. Главы 30-39

30

Тот, кто хочет отдыхать не вовремя, лишь утомляется. Паскаль

Приступ не повторился, и через несколько дней мистер Кейсобон ужечувствовал себя почти как обычно. Однако Лидгейт, по-видимому, считал, чтоего болезнь заслуживает серьезного внимания. Он не только применил свойстетоскоп (*89) (в ту эпоху далеко не часто употреблявшийся врачами), но иподолгу просиживал у своего пациента, наблюдая за ним. На расспросымистера Кейсобона он отвечал, что источник его недуга заключается вобычном пороке тех, кто занят умственным трудом, - в постоянной чрезмернойусидчивости, и средство против него одно: ограничение часов работы иразнообразные развлечения. Мистер Брук, присутствовавший при одном такомразговоре, посоветовал мистеру Кейсобону заняться ужением рыбы по примеруКэдуолледера и завести токарный станок - делать игрушки, ножки для столов,ну и так далее. - Короче говоря, вы рекомендуете мне предвосхитить наступление второгодетства, - с некоторой горечью заметил бедный мистер Кейсобон. - Все это,- добавил он, взглянув на Лидгейта, - будет для меня таким жеразвлечением, как щипание пеньки для арестантов в исправительныхзаведениях. - Я готов признать, - ответил Лидгейт с улыбкой, - что развлечения какрецепт оставляют желать лучшего. Это равносильно совету не унывать.Пожалуй, вернее будет сказать, что вам следует каждый день прерыватьработу, чтобы немного поскучать. - Да-да, - вмешался мистер Брук. - Пусть Доротея играет с вами повечерам в трик-трак. Ну, и воланы... лучшей игры, чем воланы, для дневныхчасов я, право, не знаю. Помнится, это была самая модная игра. Конечно, нес вашими глазами, Кейсобон... но вы должны отдыхать, знаете ли. Вот,скажем, выбрать для изучения какой-нибудь развлекательный предмет,например, конхиологию (*90), - я убежден, что это очень развлекательныйпредмет. Или же пусть Доротея читает вам что-нибудь легонькое - Смоллетта,например, "Родерик Рэндом", "Гемфри Клинкер". В них, конечно, естьнекоторые вольности, но теперь ей можно читать что угодно, она ведьзамужем, знаете ли. Помнится, я очень смеялся - презабавнейший эпизод соштанами почтальона. Теперь такого юмора уже нет. Я перечитал все такиекниги, но для вас они могут оказаться чем-то новым. "Столь же новым, как жевание колючек!" - такой ответ наиболее полновыразил бы чувства мистера Кейсобона. Но он только учтиво наклонил головус надлежащим уважением к дяде его жены и сказал, что, без сомнения,названные им труды "обогащали умы определенного порядка". - Видите ли, - сказал Лидгейту мудрый мировой судья, когда они вышли отбольного, - Кейсобон всегда был несколько узковат и теряется, когда вызапрещаете ему посвящать все время избранному им предмету, который,насколько мне известно, весьма, весьма глубок - какие-то исследования,знаете ли. Я никогда себе этого не позволял, я всегда был оченьразносторонен. Но у священника большого выбора нет. Вот если бы егосделали епископом, дело другое! Он ведь написал для Пиля отличный трактат.Ему пришлось бы тогда больше двигаться, больше бывать на людях. Он мог бынемного пополнеть. Но я рекомендую вам поговорить с миссис Кейсобон. Онаочень, очень умна, моя племянница, хочу я сказать. Объясните ей, что еемужу нужны легкие забавы, разнообразие, внушите ей, что он долженразвлекаться. Но Лидгейт собирался поговорить с Доротеей и без совета мистера Брука.Она не присутствовала при том, как ее дядя перечислял приятные способы, спомощью которых жизнь в Лоуике можно было бы сделать более веселой, нообычно во время визитов Лидгейта она оставалась в спальне, и он синтересом подмечал в ее лице и в голосе приметы искренней тревоги и живойозабоченности, едва он упоминал о чем-то, что могло иметь отношение кздоровью ее мужа или к состоянию его духа. Лидгейт решил, что ей следуетузнать всю правду о возможном будущем ее мужа, но, бесспорно, мысль одоверительной беседе с ней дразнила его любопытство. Врач всегда склонен кпсихологическим наблюдениям и порой, не удержавшись от соблазна, позволяетсебе многозначительное пророчество, которое жизнь и смерть затем легкоопровергают. Лидгейт посмеивался над подобными рьяными предсказателями исобирался соблюдать в этом смысле величайшую осторожность. Он осведомился, дома ли миссис Кейсобон, и, узнав, что она отправиласьна прогулку, собрался уже уйти, но тут в переднюю вошли Доротея и Селия,разрумяненные мартовским ветром. Когда Лидгейт попросил разрешенияпоговорить с ней наедине, Доротея тотчас открыла дверь библиотеки, возлекоторой они стояли, спеша услышать то, что он собирался сказать ей о еемуже. После того как мистеру Кейсобону стало дурно в библиотеке, она ещени разу туда не входила, и лакей не потрудился открыть там ставни. Однакоони не достигали верхних стекол, и света достало бы, чтобы читать. - Извините этот полумрак, - сказала Доротея, остановившись на серединекомнаты. - Но ведь мистеру Кейсобону запретили читать, и библиотекой никтоне пользовался. Однако я надеюсь, что он скоро возобновит свои занятияздесь. Ему ведь становится лучше? - Да, и много быстрее, чем я ожидал вначале. Собственно говоря, он ужепочти так же здоров, как был раньше. - Значит, вы опасаетесь, что болезнь может вернуться? - спросилаДоротея, чей чуткий слух уловил серьезность его тона. - В подобных случаях трудно утверждать что-нибудь определенное, -ответил Лидгейт. - С уверенностью я могу сказать лишь одно: надо оченьвнимательно следить, чтобы мистер Кейсобон не напрягал свои нервы. - Прошу вас, говорите совершенно прямо, - умоляюще сказала Доротея. -Мне невыносимо думать, что я чего-то не знаю и потому могу поступить так,как никогда не поступила бы, если бы знала все! - Слова эти вырвались унее как невольный крик. Было очевидно, что их породило душевное смятение,причина которого лежала в недавнем прошлом. - Садитесь же, - добавила она, опустилась в ближайшее кресло и снялашляпку и перчатки. Доротея инстинктивно ощущала, насколько неуместныцеремонии, когда решается судьба человека. - То, что вы сейчас сказали, подтверждает мою точку зрения, - началЛидгейт. - Мне кажется, одна из обязанностей врача - насколько возможноумерять подобного рода сожаления. И я должен предупредить вас, что притаких недугах трудно что-либо предсказывать. Мистер Кейсобон может прожитьпятнадцать лет или даже больше, чувствуя себя не хуже, чем до сих пор. Доротея побледнела, а когда Лидгейт умолк, сказала тихо: - То есть если мы будем очень беречься? - Да, беречься всяких душевных волнений и неумеренных трудов. - Он будет так несчастен, если ему придется оставить свои занятия, -сказала Доротея, тотчас представив себе эти страдания. - Да, я знаю. Единственный выход тут - попытаться всеми средствами, ипрямо, и обиняком, сокращать время, которое он им посвящает, иразнообразить их. Если не произойдет ничего непредвиденного, то, как я ужеговорил, сердечное недомогание, которое, по моему мнению, явилось причинойэтого припадка, особой опасности не представляет. С другой стороны,все-таки возможно, что развитие болезни пойдет быстро: это один из техслучаев, когда смерть порой может наступить внезапно. И следуетпредусматривать все до последних мелочей, чтобы избежать подобного исхода. На несколько минут наступило молчание. Доротея сидела словно окаменев,но она испытывала необыкновенное внутреннее волнение, и никогда еще ее умза столь короткий срок не перебирал такого многообразия всевозможныхкартин и внутренних устремлений. - Помогите мне, прошу вас, - произнесла она наконец все тем же тихимголосом. - Объясните, что я могу сделать. - Не свозить ли вам его куда-нибудь за границу? Если не ошибаюсь, вынедавно были в Риме? Воспоминания, которые заставляли отвергнуть это средство, вынудилиДоротею выйти из ее мраморной неподвижности. - Нет, это не годится... хуже этого ничего нельзя придумать, - ответилаона с детской безнадежностью, и по ее щекам заструились слезы. - От того,что не доставляет ему радости, пользы не будет никакой. - Мне очень жаль, что я не мог избавить вас от этих страданий, - сказалЛидгейт. Он был глубоко тронут, но тем не менее недоумевал, что моглотолкнуть ее на подобный брак. Такие женщины, как Доротея, были емунепонятны. - Вы поступили совершенно правильно. Я благодарна вам за то, что высказали мне правду. - Но я хочу предупредить вас, что самому мистеру Кейсобону я ничего обэтом не скажу. Ему следует знать только, что он должен соблюдать некоторыеправила и не утомлять себя работой. Любая тревога для него крайне вредна. Лидгейт поднялся. Доротея тоже встала, машинально расстегнула накидку исбросила ее, словно задыхаясь. Лидгейт поклонился и уже направился кдвери, но Доротея, подчиняясь порыву, который, будь она одна, вылился бы вгорячую молитву, воскликнула с рыданием в голосе: - Вы же мудрый и ученый человек! Вы все знаете о жизни и смерти. Такдайте мне совет. Научите меня, что делать. Он трудился всю жизнь и думалтолько о завершении своего труда. Ничто другое его не интересует. И менятоже... Лидгейт и много лет спустя помнил впечатление, которое произвела нанего эта невольная мольба, этот призыв души к другой душе, когда отпалався мишура условностей и остались лишь две родственные натуры, идущиесреди одних и тех же бурь по одним и тем же тускло освещенным путям жизни.Но что он мог ответить? Только - что утром снова заедет к мистеруКейсобону. Когда он вышел, Доротея дала волю слезам, и они принесли ей некотороеоблегчение. Однако она тут же вспомнила, что должна скрывать от мужа своюпечаль, поспешно вытерла глаза и обвела взглядом комнату, решивраспорядиться, чтобы ее привели в порядок, - ведь теперь мистер Кейсобонмог спуститься сюда в любую минуту. На его столе лежали письма, которыхникто не трогал с того утра, когда ему стало дурно, и среди них, какхорошо помнила Доротея, два письма Уилла Ладислава - адресованное ей так иосталось непрочитанным. Воспоминания, связанные с этими письмами, были ещеболее мучительными из-за ее тогдашней вспышки - она не сомневалась, чтоволнение, вызванное ее гневными словами, способствовало припадку. Она таки оставила письма в библиотеке, не испытывая ни малейшего желания читатьих, - может быть, потом, если о них снова зайдет речь. Но теперь ей пришлов голову, что их следует убрать, пока они вновь не попались на глазамистеру Кейсобону, - они вызывали у него раздражение, а от раздражения егонадо оберегать. Сначала она проглядела письмо, адресованное ему, -возможно, следует написать, чтобы отклонить столь неприятный для неговизит. Уилл писал из Рима. Начал он с заверений: он настолько обязан мистеруКейсобону, что всякая попытка благодарить его будет дерзостью. Ведь и такясно, что он полон благодарности, только самый последний негодяй мог бы непитать признательности к столь великодушному другу. Рассыпаться всловесных благодарностях было бы равносильно тому, чтобы кричать о себе:"Я честный человек". Однако Уилл понял, что свои недостатки - те самые, накоторые так часто указывал ему мистер Кейсобон, - он сумеет исправить,только оказавшись в более суровых условиях, чем те, какие до сих поробеспечивала ему щедрость его родственника. Он полагает, что лучше всегоотплатит за такую доброту - если за нее вообще можно хоть чем-тоотплатить, - найдя наилучшее применение для образования, которым он емуобязан, и более не вынуждая расходовать на него средства, на которыебольше прав, возможно, имеет кто-то другой. Он возвращается в Англиюпопытать счастья, подобно множеству молодых людей, чей капиталисчерпывался их умом и знаниями. Его друг Науман передал ему "Диспут" -картину, написанную для мистера Кейсобона, которую он, с разрешениямистера Кейсобона, а также миссис Кейсобон, сам привезет в Лоуик. Если егоприезд почему-либо неудобен, то письмо, отправленное в Париж довостребования, в ближайшие полмесяца еще застанет его там. Он вкладываетписьмо для миссис Кейсобон, в котором продолжает разговор об искусстве,начатый еще в Риме. Взяв свое письмо, Доротея сразу поняла, что он продолжает подтруниватьнад ее фантастическими предубеждениями и сетовать на ее неумение получатьбезыскусственное удовольствие, воспринимая вещи такими, какие они есть, -она не могла читать сейчас эти живые излияния молодого веселого ума. Надобыло немедленно что-то решить относительно первого письма - может быть,еще не поздно помешать Уиллу приехать в Лоуик. В конце концов она отдалаписьмо мистеру Бруку, который еще не уехал, и попросила его сообщитьУиллу, что мистер Кейсобон был болен и состояние его здоровья не позволяетему принимать гостей. Трудно было бы найти человека, который любил писать письма больше, чеммистер Брук, но беда заключалась в том, что писать коротко он не умел, и вэтом случае его идеи разлились по трем большим страницам, а также заняливсе поля. Доротее он сказал просто: - Ну конечно, я ему напишу, милочка. Весьма умный молодой человек... яимею в виду молодого Ладислава. Я бы сказал: многообещающий молодойчеловек. Превосходное письмо... Показывает тонкость его понимания, знаешьли. Но как бы то ни было, про Кейсобона я ему сообщу. Однако перо мистера Брука было мыслящим органом и сочиняло фразы -чрезвычайно благожелательные фразы - так быстро, что собственный уммистера Брука не успевал за ними угнаться. Оно выражало сожаления ипредлагало выходы из положения - перечитывая написанное, мистер Бруктолько дивился, как изящно все изложено и на редкость уместно: ведь правдаможно сделать то-то и то-то, а ему прежде и в голову не приходило! На этотраз его перо весьма огорчилось, что мистер Ладислав не сможет в настоящеевремя приехать в их края, чтобы мистеру Бруку представился случай узнатьего поближе и чтобы они все-таки посмотрели вместе итальянские гравюры;кроме того, оно испытывало такой интерес к молодому человеку, которыйвступал в жизнь с большим запасом идей, что к концу второй страницыубедило мистера Брука пригласить молодого Ладислава в Типтон-Грейндж, разуж в Лоуике его принять не могут. Почему бы и нет? У них найдется немалосовместных занятий, и ведь это время стремительного роста... политическийгоризонт расширяется, и... Короче говоря, перо мистера Брука повторилонебольшую речь, которую оно совсем недавно начертало для "Мидлмарчскогопионера", хотя, конечно, эта газета нуждается в хорошем редакторе.Запечатывая свое письмо, мистер Брук купался в потоке смутных планов -молодой человек, способный придавать форму идеям, покупка "Мидлмарчскогопионера", чтобы расчистить дорогу новому кандидату, использованиедокументов... кто знает, к чему все это может привести? Селия выходитзамуж, и будет очень приятно некоторое время видеть напротив себя застолом молодое лицо. Но он уехал, не сообщив Доротее содержание своего письма, - она сиделау мужа, и... впрочем, это все ей неинтересно.

31

У вас нет сил заставить зазвучать Огромный колокол? Пусть рядом с ним Певучей флейты льется серебро. И ноте, верно найденной, металл, Подобранный искусно, даст ответ, И колокол тяжелый тихо в лад С ней запоет.

В этот вечер Лидгейт заговорил с Розамондой о миссис Кейсобон и судивлением упомянул про силу чувства, которое она, по-видимому, питает кэтому сухому, педантичному человеку на тридцать лет старше нее. - Ну, разумеется, она предана мужу, - заметила Розамонда так, словноэто было непререкаемым законом, - подобные женские логические построенияЛидгейт находил очаровательными. У Розамонды же мелькнула мысль, что вовсене так уж плохо быть хозяйкой Лоуик-Мэнора, когда мужу остается житьнедолго. - Вы находите ее очень красивой? - Да, она красива, но я как-то об этом не думал, - ответил Лидгейт. - Вероятно, врачам об этом думать не подобает, - сказала Розамонда, ина ее щеках заиграли ямочки. - Но как растет ваша практика! Ведь вас уже,кажется, приглашали Четтемы. И вот теперь - Кейсобоны! - Да, - равнодушно ответил Лидгейт. - Но мне больше нравится лечитьбедняков. Болезни людей с положением очень однообразны, и приходится спочтительным видом выслушивать куда больше чепухи. - Ну, не больше, чем в Мидлмарче, - сказала Розамонда. - Зато вы идетепо широким коридорам и все вокруг благоухает розовыми лепестками. - Совершенно справедливо, мадемуазель де Монморанси! (*91) - воскликнулЛидгейт и, наклонившись к столику, безымянным пальцем приподнял изящныйносовой платочек, который выглядывал из ее ридикюля. Он томно вздохнул,словно упиваясь ароматом, а затем с улыбкой посмотрел на Розамонду. Однако, как ни приятно было Лидгейту с такой непринужденностью исвободой виться над прекраснейшим цветком Мидлмарча, долго этопродолжаться не могло. Прятаться от чужих глаз в этом городе былонисколько не легче, чем в любом другом месте, и постоянно флиртующаяпарочка не могла не испытывать воздействия всяческих влияний,зависимостей, нажимов, стычек, тяготений и отталкиваний, которыеопределяют ход событий. Все, что делала мисс Винси, обязательнозамечалось, а в эти дни поклонники и порицатели и вовсе не спускали с нееглаз, так как миссис Винси после некоторых колебаний отправилась вместе сФредом погостить в Стоун-Корте, ибо у нее не было иного способа угодитьстарику Фезерстоуну и в то же время оберечь сына от Мэри Гарт, которая помере выздоровления Фреда казалась все менее и менее желанной невесткой. Тетушка Булстрод, например, с тех пор как миссис Винси уехала, сталачаще появляться на Лоуик-Гейт, навещая Розамонду. Она питала к братуискреннюю сестринскую любовь и, хотя считала, что он мог бы найти себежену, более равную ему по положению, тем не менее распространяла этулюбовь и на его детей. Миссис Булстрод числила среди своих приятельницмиссис Плимдейл. У них были очень схожие вкусы в отношении шелковыхматерий, фасонов нижнего белья, фарфоровой посуды и священнослужителей;они поверяли друг другу мелкие домашние неприятности, обменивалисьподробностями о своих недомоганиях, и кое-какие свидетельствапревосходства миссис Булстрод - а именно, более серьезные наклонности,приверженность ко всему духовному и загородный дом - только способствовалиоживлению их беседы, не сея между ними розни. Обе были доброжелательны ине разбирались в своих внутренних побуждениях. Как-то, приехав к миссис Плимдейл с утренним визитом, миссис Булстродвскоре сказала, что ей пора: она должна еще навестить бедняжку Розамонду. - А почему вы называете ее бедняжкой? - спросила миссис Плимдейл,маленькая остролицая женщина с круглыми глазами, похожая на прирученногосокола. - Ведь она так красива и получила такое неразумное воспитание! Ее мать,как вы знаете, всегда отличалась легкомыслием, и оттого я опасаюсь задетей. - Однако, Гарриет, откровенно говоря, - многозначительно произнесламиссис Плимдейл, - вы с мистером Булстродом должны быть довольны: вы жесделали для мистера Лидгейта все, что можно. - Селина, о чем вы говорите? - спросила миссис Булстрод с искреннимнедоумением. - О том, что я от души рада за Неда, - сказала миссис Плимдейл. -Правда, он может обеспечить такую жену лучше, чем некоторые, но мне всегдахотелось, чтобы он поискал себе другую невесту. Все же материнское сердцене может быть спокойно - ведь такие разочарования сбивают молодых людей справильного пути. А если бы меня спросили, я бы сказала, что не люблю,когда в городе обосновываются чужие. - Ну, не знаю, Селина, - в свою очередь, многозначительно сказаламиссис Булстрод. - Когда-то и мистер Булстрод был в городе чужим. Авраам иМоисей были чужими в чужой земле, и нам заповедано оказыватьгостеприимство пришельцам. И особенно, - добавила она, помолчав, - когдаони праведны. - Я говорила не в религиозном смысле, Гарриет, я говорила как мать. - Селина, по-моему, я никогда не возражала против того, чтобы мояплемянница вышла за вашего сына. - Ах, это только гордость мисс Винси, только ее гордость, и ничегобольше, я в этом уверена, - объявила миссис Плимдейл, которая прежде непускалась в откровенности с Гарриет на эту тему. - В Мидлмарче ни одинмолодой человек ее не достоин - я сама это слышала от ее маменьки. Где тутхристианский дух, скажите на милость? Но теперь, если слухи верны, онанашла себе такого же гордеца. - Неужели вы полагаете, что между Розамондой и мистером Лидгейтомчто-то есть? - спросила миссис Булстрод, несколько обескураженная своейнеосведомленностью. - Как, Гарриет! Разве вы не знали? - Ах, я так мало выезжаю! И я не люблю сплетен. Да мне их никто и непередает. Вы видите столько людей, с которыми я не встречаюсь. Ваш кругзнакомых довольно сильно отличается от моего. - Но ведь это ваша собственная племянница и любимец мистера Булстрода -и ваш тоже, Гарриет, не спорьте! Одно время мне казалось, что вы ждететолько, чтобы Кэт немного подросла. - Я не верю, что это что-нибудь серьезное, - объявила миссис Булстрод.- Иначе брат мне сказал бы. - Ну, конечно, разные люди ведут себя по-разному, однако, насколько мнеизвестно, все, кто видел мисс Винси в обществе мистера Лидгейта, несомневаются, что они обручены. Впрочем, это не мое дело. Так дать вамобразец для митенок? После этого миссис Булстрод поехала к племяннице, испытывая неприятнуютревогу. Сама она была одета прекрасно и с сожалением, более сильным, чемобычно, заметила, что туалет Розамонды, только что вернувшейся с прогулки,стоил, по-видимому, немногим меньше ее собственного. Миссис Булстродвыглядела уменьшенной женственной копией своего брата, и цвет ее лицаказался особенно свежим по сравнению с нездоровой бледностью ее мужа.Взгляд у нее был открытым и прямодушным, и она не любила обиняков. Когда они вместе вошли в гостиную, миссис Булстрод внимательнопосмотрела по сторонам и сказала: - Ты, душенька, я вижу, одна дома. Розамонда тотчас поняла, что ее тетка собирается начать серьезныйразговор, и села возле нее. Однако отделка шляпки Розамонды была такпрелестна, что миссис Булстрод не могла не прикинуть, как эта шляпка пошлабы Кэт, и пока она говорила, взор ее больших красивых глаз скользил пополукругу нарядных полей. - Я только что разговаривала о тебе, Розамонда, и была очень удивленатем, что услышала. - Что же вы услышали, тетя? - Глаза Розамонды, в свою очередь,внимательно рассматривали вышитый воротник миссис Булстрод. - Я просто не могу поверить... Чтобы ты обручилась, и я ничего об этомне знала... и твой отец мне ничего не сказал! - Тут глаза миссис Булстродобратились наконец на лицо Розамонды, которая густо покраснела и ответила: - Я вовсе не обручена, тетя. - А почему же все говорят, что ты обручена? В городе только об этом исплетничают! - Что за важность - городские сплетни! - сказала Розамонда, про себяочень довольная. - Ах, душенька, ты должна быть осмотрительней. И не пренебрегай мнениемближних. Помни, тебе ведь уже двадцать два и у тебя нет состояния - твойотец вряд ли сумеет уделить тебе что-нибудь. Мистер Лидгейт очень умен иостроумен. Это производит впечатление, я знаю. Я сама люблю беседовать стакими людьми, и твой дядя находит его очень полезным. Но профессия врачау нас здесь больших доходов не приносит. Да, конечно, все это суетность,но доктора редко верят истинно, слишком сильна в них гордыня разума. А тыне годишься в жены бедняку. - Мистер Лидгейт не бедняк, тетя. У него прекрасные родственные связи. - Но он сам мне говорил, что беден. - Это потому, что он привык вращаться в обществе людей, живущих вроскоши. - Милая моя Розамонда, тебе не следует мечтать о том, чтобы жить вроскоши. Розамонда опустила глаза, поигрывая завязками ридикюля. Вспыльчивостьбыла ей чужда, отвечать резко она не умела, но жить собиралась так, какхотелось ей. - Так, значит, это правда? - спросила миссис Булстрод, вглядываясь влицо племянницы. - Ты думаешь о мистере Лидгейте! И наверное, выобъяснились, хотя твой отец об этом не знает. Скажи откровенно, душенька,мистер Лидгейт сделал тебе предложение? Бедная Розамонда чувствовала себя очень неловко. Она не сомневалась ниво влюбленности Лидгейта, ни в его намерениях, но ей было крайненеприятно, что на прямой вопрос тетки она не может столь же прямо ответить"да". Ее гордость была уязвлена, но, как всегда, на помощь ей пришлаблаговоспитанность. - Прошу простить меня, тетя, но я предпочла бы не говорить на эту тему. - Надеюсь, душенька, ты не отдашь сердце человеку без твердых видов набудущее. И подумать только, каким двум прекрасным женихам ты отказала! Ноодин из них готов повторить свое предложение, если ты дашь ему случай. Якогда-то знавала редкую красавицу, которая вышла замуж очень неудачно,потому что прежде была слишком разборчива. Мистер Нед Плимдейл - приятныймолодой человек, недурен собой и единственный сын. А такое крупное дело,как у них, надежней медицины. Конечно, брак - это не самое важное, и ябыла бы рада, если бы ты больше помышляла о царствии божьем. Но все-такидевица должна управлять своим сердцем. - Я бы никогда не отдала его мистеру Плимдейлу, даже если бы уже ему неотказала. Полюбив, я полюблю сразу и навеки, - произнесла Розамонда,ощущая себя романтической героиней и очень мило играя эту роль. - Я все понимаю, душенька, - грустно произнесла миссис Булстрод иподнялась, чтобы уйти. - Ты позволила себе увлечься без взаимности. - Нет-нет! Что вы, тетя! - воскликнула Розамонда. - Значит, ты не сомневаешься, что мистер Лидгейт питает к тебесерьезное чувство? Щеки Розамонды горели, ее самолюбие было оскорблено. Она ничего неответила, и миссис Булстрод рассталась с ней глубоко убежденная, чтодозналась до истины. Во всем, что не имело прямого отношения к его делам или религиознымубеждениям, мистер Булстрод охотно подчинялся жене, и теперь она, некасаясь причин, попросила его при первом удобном случае выяснить вразговоре с мистером Лидгейтом, не намерен ли тот в скором временисочетаться браком. Оказалось, что у мистера Лидгейта и в мыслях ничегоподобного нет. Во всяком случае, ничто в его словах - а их мистерБулстрод, подвергнутый допросу с пристрастием, пересказал как могподробнее и точнее - не свидетельствовало о чувстве, которое могло быпривести к женитьбе. Миссис Булстрод поняла, что на нее возложенсерьезнейший долг, и вскоре сумела поговорить с Лидгейтом. Начав срасспросов о здоровье Фреда Винси, она дала понять, что живо принимает ксердцу судьбу детей своего брата, а затем перешла к общим рассуждениям натему об опасностях, подстерегающих молодых людей до того, как их жизньбудет устроена. Сыновья нередко огорчают родителей легкомыслием и неоправдывают потраченные на них деньги, а дочерям не всегда хватаетосмотрительности, и это иной раз может помешать им сделать хорошую партию. - Особенно когда девушка очень привлекательна, а ее родители принимаюту себя большое общество, - продолжала миссис Булстрод. - Молодые людиухаживают за ней, завладевают ее вниманием для того лишь, чтобы приятнопровести время, а других это отталкивает. По-моему, мистер Лидгейт, мешатьмолоденькой девушке в устройстве ее судьбы - значит брать на себя большуюответственность. - И миссис Булстрод посмотрела на него предостерегающе, аможет быть, и с упреком. - Да, конечно, - сказал Лидгейт, отвечая ей не менее пристальнымвзглядом. - С другой стороны, только самодовольный вертопрах способендумать, что стоит ему слегка поухаживать за девушкой, и она сразу в неговлюбится или хотя бы окружающие вообразят, будто она в него влюбилась. - Ах, мистер Лидгейт, вы же знаете себе цену! Вы отлично понимаете, чтоне нашим молодым людям соперничать с вами. Ваши частые посещения оченьмогут подвергнуть опасности устройство судьбы молодой девицы и статьпричиной того, что она ответит отказом, если ей сделают предложение. Лидгейту не столько польстило признание его превосходства надмидлмарчскими Орландо (*92), сколько раздражил намек, который он уловил всловах миссис Булстрод. Она же не сомневалась, что говорила со всейвозможной убедительностью, э употребив изысканное выражение "подвергнутьопасности устройство судьбы", набросила покрывало благородного обобщенияна множество частных подробностей, которые тем не менее просвечивалисквозь него достаточно ясно. Лидгейт, бесясь про себя, одной рукой откинул волосы со лба, а другойпошарил в жилетном кармане, после чего нагнулся и поманил к себекрохотного черного спаниеля, но у песика достало проницательностиотклонить его неискреннюю ласку. Уйти немедленно было бы неприлично, таккак он только что перешел с другими гостями из столовой в гостиную и ещене допил свой чай. Впрочем, миссис Булстрод, убежденная, что он ее понял,переменила тему. Соломон в притчах своих упустил указать, что "как больным устам всекажется горьким, так нечистой совести во всем чудятся намеки". Наследующий день мистер Фербратер, прощаясь с Лидгейтом на улице, сказал,что они, конечно, встретятся вечером у мистера Винси. Лидгейт короткоответил, что навряд ли... Ему надо работать, и он не может больше тратитьвечера на развлечения. - Как! Вы намерены привязаться к мачте и залепить уши воском? (*93) -осведомился мистер Фербратер. - Ну, раз вы не хотите попасть в плен ксиренам, вам следует принять меры предосторожности. Еще два дня назад Лидгейт не усмотрел бы в этой фразе ничего, кромеобычной любви его собеседника к классическим уподоблениям. Теперь же емуоткрылся в ней скрытый смысл и он окончательно убедился, что былнеосмотрителен, как дурак, и дал повод неверно толковать свое поведение, -нет, разумеется, к Розамонде это не относится: она, конечно, понимает, чтоон ничего серьезного в виду не имел. Порукой тому ее безупречный такт исветскость, но ее окружают глупцы и сплетники. Однако их заблуждению надоположить конец. Он решил (и исполнил свое решение) с этих пор не бывать уВинси иначе как по делу. Розамонда чувствовала себя глубоко несчастной. Тревога, пробужденная вней расспросами тетки, все росла, а когда миновало десять дней и Лидгейтни разу у них не появился, она с ужасом начала думать, что все быловпустую, и как бы ощутила неумолимое движение той роковой губки, котораянебрежно стирает надежды смертных. Мир стал вдвойне тоскливым, словнодикая пустыня, которую волшебные чары ненадолго превратили в чудесный сад.Она полагала, что испытывает муки обманутой любви, и была убеждена, что ниодин другой мужчина не даст ей возможности возводить такие восхитительныевоздушные замки, какие вот уже полгода были для нее источником столькихрадостей. Бедняжка Розамонда лишилась аппетита и чувствовала себяпокинутой, словно Ариадна (*94) (прелестная Ариадна со сценическихподмостков, оставленная со всеми своими сундуками, полными костюмов, и ужене надеющаяся, что ей подадут карету). В мире существует много удивительных смесей, которые все одинаковоименуются любовью и претендуют на привилегии божественной страсти, каковаяизвиняет все (в романах и пьесах). К счастью, Розамонда не собираласьсовершать отчаянных поступков. Она причесывала свои золотистые волосы неменее тщательно, чем всегда, и держалась с гордым спокойствием. Онастроила всевозможные предположения, и наиболее утешительной была догадка,что тетя Гарриет вмешалась и каким-то способом воспрепятствовала Лидгейтубывать у них, - она смирилась бы с любой причиной, лишь бы не оказалось,что он к ней равнодушен. Тот, кто воображает, будто десяти дней мало...нет, не для того, чтобы похудеть, истаять или как-нибудь иначе зримопострадать от несчастной любви, но чтобы завершить полный круг опасений иразочарований, тот не имеет ни малейшего представления о мыслях, которыемогут смущать элегантную безмятежность рассудительной юной девицы. Однако на одиннадцатый день, когда Лидгейт уезжал из Стоун-Корта,миссис Винси попросила его сообщить ее мужу, что здоровье мистераФезерстоуна заметно ухудшилось и она желала бы, чтобы он еще до вечерапобывал в Стоун-Корте. Конечно, Лидгейт мог бы заехать на склад или,вырвав листок из записной книжки, изложить на нем поручение миссис Винси иотдать его слуге, открывшему дверь. Но эти нехитрые способы, по-видимому,не пришли ему в голову, из чего мы можем заключить, что он был вовсе непрочь заехать домой к мистеру Винси в час, когда хозяин отсутствовал, исообщить просьбу миссис Винси ее дочери. Человек может из разныхпобуждений лишить другого своего общества, но, пожалуй, даже мудрецу будетдосадно, если его отсутствие никого не огорчит. А чтобы непринужденно илегко связать прежние привычки с новыми, почему бы не пошутить сРозамондой о том, как твердо он противится искушению и не позволяет себепрервать суровый пост даже ради самых сладостных звуков? Надо такжесознаться, что в обычную ткань его мыслей все-таки, подобно цепкимволоскам, кое-где вплетались размышления о том, обоснованны ли намекимиссис Булстрод. Мисс Винси была одна, когда вошел Лидгейт, и покраснела так густо, чтоон тоже смутился, забыл про шутки и тотчас же принялся объяснять причинусвоего визита, с почти холодной учтивостью попросив передать мистеру Винсипросьбу ее матушки. Розамонду, которая в первую минуту поверила было, чтосчастье к ней вернулось, этот тон поразил в самое сердце. Краска схлынулас ее щек, и она столь же холодно, без единого лишнего слова, обещалаисполнить его поручение - рукоделие, которое она держала, позволило ей неподнимать глаз на Лидгейта выше его подбородка. В любой неудаче началобезусловно уже половина всего. Не зная, что сказать, и только поигрываяхлыстом, Лидгейт высидел так две томительные минуты и поднялся. Розамондавздрогнула, тоже машинально встала и уронила рукоделие - от жгучей обиды истараний ничем эту обиду не выдать она несколько утратила обычную властьнад собой. Лидгейт поспешно поднял рукоделие, а когда выпрямился, то прямоперед собой увидел очаровательное личико и прелестную стройную шею,безупречной грацией которой всегда восхищался. Но теперь он вдруг заметилв ней какое-то беспомощное трепетание, ощутил незнакомую ему преждежалость и бросил на Розамонду быстрый вопросительный взгляд. В последнийраз столь естественна она была в пятилетнем возрасте: на ее глазанавернулись слезы, и она ничего не могла с ними поделать - пусть блестят,точно роса на голубых цветах, или же свободно катятся по щекам. Миг естественности был точно легкое прикосновение пера, вызывающееобразование кристаллов, - он преобразил флирт в любовь. Не забывайте, чточестолюбец, глядевший на эти незабудки под водой, был добросердечен иопрометчив. Он не заметил, куда делось рукоделие, мысль, подобная молнии,озарила скрытые уголки его души и пробудила способность к страстной любви,которая не была погребена под каменными сводами склепа, а таилась у самойповерхности. Его слова были отрывистыми и неловкими, но тон превратил их впылкую мольбу. - Что случилось? Вы расстроены? Прошу вас, скажите, чем. С Розамондой еще никто никогда не говорил подобным голосом. Не знаю,уловила ли она смысл этих фраз, но она посмотрела на Лидгейта, и по еещекам покатились слезы. Такое молчание было самым полным ответом, иЛидгейт, позабыв обо всем, под наплывом нежности, рожденной внезапнымубеждением, что от него зависит счастье этого прелестного юного создания,позволил себе обнять Розамонду тихо и ласково (он привык быть ласковым сослабыми и страждущими) и поцелуем стер обе большие слезы. Это быланеобычная прелюдия к объяснению, но зато она прямо вела к цели. Розамондане рассердилась, но чуть-чуть отодвинулась с робкой радостью, и Лидгейтмог теперь сесть рядом с ней и говорить не так отрывисто. Розамондепришлось сделать свое маленькое признание, и он дал волю словам, полнымнежной благодарности. Через полчаса он покинул этот дом женихом, и душаего принадлежала уже не ему, а той, с кем он связал себя словом. Вечером он снова приехал, чтобы поговорить с мистером Винси, которыйвернулся из Стоун-Корта в полном убеждении, что вскоре ему придетсяуслышать о кончине мистера Фезерстоуна. На редкость удачное слово"кончина", пришедшее ему в голову в нужный момент, еще больше подняло егонастроение, которое по вечерам и так бывало превосходным. Точное слово -это большая сила, и его определенность передается нашим поступкам. Смертьстарика Фезерстоуна, рассматриваемая как кончина, превращалась всего лишьв юридический факт, и мистер Винси мог благодушно пощелкивать своейтабакеркой, не притворяясь, будто грустит. А мистер Винси не любил нипритворяться, ни грустить. Кто когда нес дань скорби завещателю илиосвящал псалмом титул на недвижимость? В этот вечер мистер Винси былсклонен взирать на все с беспредельным благодушием. Он даже сказал мистеруЛидгейту, что здоровье у Фреда все-таки семейное и скоро он опять будетмолодец молодцом. Когда же они попросили у него согласия на помолвку, ондал его с необычайной легкостью, сразу же перейдя к общим рассуждениям отом, как похвально молодым людям и девицам связывать себя узами брака, изчего, по-видимому, сделал вывод, что недурно бы выпить еще пуншику.

32

...Что им ни скажешь, Лакают, точно кошка - молоко. Шекспир, "Буря"

Как ни велика была уверенность мэра, опиравшаяся на настойчивость, скакой мистер Фезерстоун требовал, чтобы Фред и его мать оставались вСтоун-Корте, она все же далеко уступала в силе чувствам, обуревавшимнастоящих родственников старика, которые, с тех пор как он пересталвставать с постели, естественно, особенно чутко прислушивались к голосукрови и объявлялись у него в доме в значительно большем числе, чем раньше.О да, вполне естественно! Ведь когда "бедный Питер" еще сидел в своемкресле в большой гостиной, даже черные тараканы, которых кухарка обливаеткипятком на облюбованном ими очаге, встретили бы более ласковый прием, чемэти люди, чья фезерстоуновская кровь получала плохое питание не из-за ихскаредности, но из-за их бедности. Братец Соломон и сестрица Джейн былибогаты, и, по их мнению, бесцеремонная откровенность и полнейшееотсутствие притворной вежливости, с какими брат всегда их принимал, вовсене свидетельствовали о том, что в деле столь великой важности, каксоставление завещания, он упустит из вида особые права богатства. Им он,во всяком случае, от дома никогда не отказывал, а то, что он запретилявляться к себе на глаза братцу Ионе, сестрице Марте и всем прочим, у когои тени таких прав нету, так это даже чудачеством назвать нельзя. НедаромПитер любил повторять, что деньги - хорошее яичко и оставить их следует втеплом гнездышке. Однако братец Иона, сестрица Марта и все прочие неимущие изгоипридерживались иной точки зрения. Вероятности столь же разнообразны, какфизиономии, которые можно увидеть в узорах обоев - они там есть все, отЮпитера до Панча (*95), надо только дать волю творческой фантазии. Самымбедным и отвергнутым казалось вполне вероятным, что Питер, ничего несделав для них при жизни, тем более вспомнит о них напоследок. Ионаутверждал, что люди любят удивлять своими завещаниями, а по мнению Марты,никого не удивило бы, если бы он оставил свои деньги тем, кто их совсем неожидает. И что будет странного, коли братец, "лежащий на одре" с водянкой,почувствует, насколько кровь гуще, чем вода, а если и не изменитзавещание, то, может, при нем есть порядочная сумма наличными. Так илиэдак, а двум-трем кровным родственникам надо быть на месте и следить затеми, кого и свойственниками-то только из вежливости называют. Известныведь и поддельные завещания, и оспариваемые завещания, которые словно быобладают радужным преимуществом перед настоящими в том смысле, чтоневедомо как позволяют обойденным наследникам жить благодаря имприпеваючи. Опять-таки те, кто и в родстве-то не состоит, могут расхититьвещи, пока бедный Питер "лежит на одре"! Кому-нибудь нужно быть на страже.Однако в этом выводе они целиком сходились с Соломоном и Джейн, а ещеразные племянники, племянницы, двоюродные и троюродные братья, с ещебольшей тонкостью строя предположения о том, как может человек"распорядиться" своей собственностью при заведомой склонности кчудачествам, ощутили великодушное желание оградить семейные интересы ипришли к заключению, что посетить Стоун-Корт не только их право, но ипрямая обязанность. Сестрица Марта, она же миссис Крэнч, проживавшая,страдая одышкой, в Меловой Долине, была не в силах отправиться в стольдальний путь сама, однако ее сын, родной племянник бедного Питера, могуспешно ее заменить и последить, чтобы его дяденька Иона не воспользовалсяединолично результатами маловероятных событий, которые, того и гляди,произойдут. Короче говоря, в фезерстоуновской крови повсеместно жилоубеждение, что каждый должен следить за всеми прочими и что каждому изэтих прочих не мешает помнить о всевидящем оке господнем, на негоустремленном. Вот так теперь в Стоун-Корте что ни день появлялись кровныеродственники - один приезжал, другой отбывал, и на долю Мэри Гарт выпадаланеприятная обязанность передавать их словоизлияния мистеру Фезерстоуну, аон никого из них видеть не желал и возлагал на нее еще более неприятнуюобязанность сообщать им об этом. Как домоправительница, она по добромупровинциальному обычаю считала своим долгом предложить им перекусить, нотем не менее решила посоветоваться с миссис Винси о растущем расходесъестных припасов с тех пор, как мистер Фезерстоун перестал вставать спостели. - Ах, дорогая моя, в дни последней болезни в богатом доме нельзяскупиться и экономить. Бог свидетель, мне не жаль, если они съедят всеокорока, только самые лучшие сберегите до похорон. Пусть у вас всегдабудет наготове жареная телятина и уже нарезанный сыр, - сказала щедраямиссис Винси, которая была теперь нарядна и бодра, как прежде. Однако некоторые из посетителей, обильно угостившись телятиной иветчиной, не отправлялись восвояси. Братец Иона, например (такиенеприятные люди есть почти во всех семьях, и быть может, даже в знатнейшихфамилиях имеются свои бробдингнеги (*96) с поистине великанскими долгами ирастучневшие на мотовстве)... так вот братец Иона, разорившись,поддерживал свое существование с помощью занятия, которым по скромности нехвастал, хотя оно было много почтеннее мошенничества на бирже или наипподроме, и которое не требовало его присутствия в Брассинге, пока у негобыл удобный угол и достаточно еды. Угол он выбрал на кухне - отчастипотому, что это место наиболее отвечало его вкусам, а отчасти потому, чтоне желал находиться в обществе Соломона, касательно которого придерживалсясамого нелицеприятного братского мнения. С него было достаточно пребыватьв стенах Стоун-Корта - облаченный в свой лучший костюм, он удобнорасположился в покойном кресле, вдыхая аппетитные запахи, и порой емуначинала мерещиться буфетная стойка "Зеленого молодца" в воскресный вечерМэри Гарт он заявил, что не намерен покидать брата Питера, пока беднягаеще дышит. Обременительные члены семейных кланов, как правило, бывают либоострословами, либо непроходимыми дураками. Иона был фезерстоуновскимострословом и перешучивался со служанками, хлопотавшими у плиты, однакомисс Гарт, по-видимому, внушала ему подозрения, и он следил за ней весьмахолодным взглядом. Этот взгляд Мэри еще могла бы переносить с равнодушием, но, кнесчастью, юный Крэнч, явившийся из Меловой Долины как представитель своейматушки присматривать за дяденькой Ионой, тоже почувствовал, что его долг- остаться здесь до конца и составить дяденьке компанию на кухне. ЮногоКрэнча нельзя было назвать золотой серединой между острословом инепроходимым дураком, поскольку он больше подходил под последнееопределение, а к тому же страдал косоглазием, что мешало догадываться оего чувствах, - но, по-видимому, силой они не отличались. Когда Мэри Гартвходила в кухню, мистер Иона Фезерстоун начинал сверлить ее холоднымсыщицким взглядом, а юный Крэнч поворачивал голову в том же направлении,словно нарочно показывая ей, как он косит (подобно тем цыганам, которымБорроу (*97) читал Новый завет). И вот тут терпение бедняжки Мэрииссякало. Иногда она сердилась, а иногда с трудом подавляла смех. Как-тоона не удержалась и описала Фреду эту кухонную сцену, а он возжелалнемедленно отправиться на кухню и посмотреть на дядю с племянником, сделаввид, что ему надо выйти через черный ход. Однако, едва узрев эти четыреглаза, он выскочил в ближайшую дверь, которая, как оказалось, вела вмолочную, и там под высокой крышей среди бидонов расхохотался так, чтоотголоски его хохота донеслись до кухни. Он убежал через другой ход,однако мистер Иона успел заметить бледность Фреда, его длинные ноги,обострившиеся черты лица и измыслил множество сарказмов, в которых этивнешние особенности уничижительно объединялись с низменными нравственнымисвойствами. - Вот, Том, ты-то не носишь таких франтовских панталон и такимидлинными прекрасными ногами тоже похвастать не можешь! - заявил Иона иподмигнул племяннику, точно намекая, что за бесспорностью этих утвержденийкроется еще что-то. Том поглядел на свои ноги, но предпочел ли он своинравственные преимущества порочной длине ног и предосудительнойщеголеватости панталон, так и осталось неясным. В большой гостиной тоже настороженно шарили бдительные глаза и сменялидруг друга кровные родственники, жаждущие "посидеть с больным". Многие,закусив, уезжали, но братец Соломон и дама, которая двадцать пять лет былаДжейн Фезерстоун, пока не стала миссис Уол, находили нужным ежедневнопроводить там долгие часы без какого-либо видимого занятия и тольконаблюдали за коварной Мэри Гарт (которая была настолько хитра, что ее ни вчем не удавалось поймать), да иногда плаксиво щурили сухие глаза (как быобещая бурные потоки с наступлением сезона дождей) при мысли, что их недопускают в спальню мистера Фезерстоуна. Ибо неприязнь старика кединокровным родственникам, казалось, росла по мере того, как у негостановилось все меньше сил забавляться язвительными выпадами по их адресу.Но оттого что он уже не мог жалить, яд накапливался у него в крови. Усомнившись в переданном через Мэри Гарт отказе, они вдвоем появилисьна пороге спальни, облаченные в черное (миссис Уол держала наготове белыйплаток) и с траурным выражением на сизых лицах в ту самую минуту, когдарозовощекая миссис Винси в развевающихся розовых лентах подавалаукрепляющее питье их родному брату, а рядом сидел, развалившись в большомкресле, бледный Фред, чьи остриженные волосы завивались тугими кудрями, -да чего же и ждать от игрока! Старик Фезерстоун полусидел, опираясь на подушки, а рядом, как всегда,лежала трость с золотым набалдашником. Едва он увидел эти похоронныефигуры, явившиеся ему на глаза вопреки его строжайшему запрету. бешенствовзбодрило его лучше всякого питья. Схватив трость, он начал еюразмахивать, словно тщась отогнать эти безобразные призраки, и выкрикиватьголосом, пронзительным, как лошадиное ржание: - Вон отсюда, миссис Уол, вон! Вон отсюда, Соломон! - Ах, братец Питер... - начала миссис Уол, но Соломон предостерегающеподнес к ее рту ладонь. Этот доживавший седьмой десяток старик с пухлымиобвисшими щеками и бегающими глазками был сдержаннее своего братца Питераи считал себя много умнее его. Действительно, ему было нелегко обманутьсяв человеке, поскольку он заранее подозревал всякого в такой алчности ибессовестности, что реальность вряд ли могла превзойти его ожидания. Аневидимые силы, по его убеждению, можно было ублаготворить сказанными кместу сладкими словами - ведь произносит-то их человек состоятельный,пусть и не более благочестивый, чем все прочие. - Братец Питер, - произнес он вкрадчивым и в то же время торжественнымтоном, - мне надобно поговорить с тобой о Трех полях и о магнезии.Всевышнему ведомо, что у меня на уме... - Ну, так ему ведомо больше, чем желаю знать я, - перебил Питер, ноположил трость словно в знак перемирия. Впрочем, положил он еенабалдашником от себя, чтобы в случае рукопашной ею можно быловоспользоваться как булавой, и при этом внимательно посмотрел на лысуюмакушку Соломона. - Ты можешь пожалеть, братец, если не поговоришь со мной, - сказалСоломон, оставаясь на месте. - Я бы посидел с тобой сегодня ночью, и Джейнтоже, и ты сам выберешь минуту, чтобы поговорить либо выслушать меня. - Уж конечно сам, тебя не спрошу, - сказал Питер. - Но сами выбрать минуту, чтобы умереть, вы, братец, не можете, -ввернула миссис Уол своим обычным приглушенным голосом. - А будете лежатьтут, языка лишившись, да вдруг расстроитесь, что кругом чужие люди, ивспомните про меня и моих деток... - Тут ее голос прервался, стольжалостной была мысль, которую она приписала своему лишившемуся языкабрату, - ведь что может быть трогательнее упоминания о себе самих? - Как же, дожидайся! - сварливо отозвался Фезерстоун. - Не стану я овас думать. Я завещание написал, слышите! Написал! - Тут он повернулся кмиссис Винси и отхлебнул укрепляющего питья. - Другие бы люди постыдились занимать не свое место, - сказала миссисУол, обратив туда же взгляд узеньких глазок. - Что ты, сестрица! - вздохнул Соломон с иронической кротостью. - Мыведь с тобой против них ни манерами, ни красотой, ни умом не вышли. Нашедело помалкивать, а те, кто ловчее, пусть лезут вперед нас. Этого Фред не стерпел. Он вскочил на ноги и, глядя на мистераФезерстоуна, спросил: - Может быть, сэр, нам с маменькой уйти, чтобы вы могли побыть наединес вашими близкими? - Сядь, кому говорю! - прикрикнул Фезерстоун. - И сиди, где сидел.Прощай, Соломон, - добавил он, пытаясь снова замахнуться тростью, нотяжелый набалдашник перевесил и это ему не удалось. - Прощайте, миссисУол. И больше сюда не являйтесь. - Я буду внизу, братец, - сказал Соломон. - Свой долг я исполню, а тампосмотрим, какое будет соизволение всевышнего. - Да уж, распорядиться имением помимо семьи, - подхватила миссис Уол, -когда есть степенные молодые люди, чтобы его приумножить. Но я жалею тех,кто не такой, и жалею их матерей. Прощайте, братец Питер. - Вспомни, братец, что после тебя я старший и с самого начала преуспелнаподобие тебя и обзавелся землей, тоже купленной на имя Фезерстоуна, -сказал Соломон, рассчитывая, что мысль эта может принести всходы во времяночных бдений. - Но покуда прощай! Уход их был ускорен тем, что мистер Фезерстоун обеими руками потянулсвой парик на уши, зажмурил глаза и зажевал губами, словно решив оглохнутьи ослепнуть. Тем не менее они ежедневно приезжали в Стоун-Корт и сидели внизу насвоем посту, иногда вполголоса неторопливо переговариваясь с такимипаузами между вопросом и ответом, что случайный слушатель мог бывообразить, будто перед ним говорящие автоматы, хитроумный механизмкоторых время от времени заедает. Соломон и Джейн знали, что поспешностьни к чему хорошему не приводит, - живым примером тому служил братец Ионапо ту сторону стены. Впрочем, их бдение в большой гостиной иногда разнообразилосьприсутствием гостей, прибывавших из ближних мест и из дальних. Теперь,когда Питер Фезерстоун лежал наверху у себя в спальне, можно было подробнообсуждать судьбу его имущества, пользуясь сведениями, раздобытыми в его жедоме: кое-какие сельские соседи и обитатели Мидлмарча выражали глубокоесочувствие близким больного и разделяли их негодование против семействаВинси, а дамы, беседуя с миссис Уол, иной раз проливали слезы, вспомнивсобственные былые разочарования из-за приписок к завещаниям или из-забраков, в которые назло им вступали неблагодарные дряхлеющие джентльмены -а ведь, казалось бы, дни их были продлены для чего-то более высокого.Такие разговоры сразу замирали, как звуки органа, когда из мехов выдавленвесь воздух, едва в гостиную входила Мэри Гарт, и все глаза обращались нанее - ведь она была возможной наследницей, а может быть, и имела доступ кжелезным сундукам. Мужчины помоложе - родственники и свойственники старика - находилинемало привлекательных свойств в девушке, на которую ложились этиприхотливые и заманчивые отблески: она держалась с таким достоинством и вэтой лотерее могла оказаться если не главным, то все-таки недурным призом.А потому Мэри получала свою долю комплиментов и лестного внимания. Особенно щедр и на то и на другое был мистер Бортроп Трамбул, солидныйхолостяк и местный аукционщик, без которого не обходилась ни одна продажаземли или скота, - фигура бесспорно видная, ибо его фамилия значилась намножестве объявлений, и он испытывал снисходительную жалость к тем, кто онем не слышал. Питеру Фезерстоуну он приходился троюродным братом, старикбыл с ним приветливее, чем с остальными родственниками, как с человекомполезным в делах, и в описании похоронной процессии, продиктованном самимстариком, он числился среди выносящих гроб. Мерзкая алчность не гнездиласьв душе мистера Бортропа Трамбула, он лишь твердо знал цену своимдостоинствам и не сомневался, что любым соперникам с ним тягаться трудно.А потому если Питер Фезерстоун, который с ним, Бортропом Трамбулом, всегдавел себя выше всяких похвал, не забудет его в своем завещании, что же - онникогда не заискивал перед стариком и ничего не старался у него выманить,а давал ему наилучшие советы, какие только может обеспечить обширный опыт,накапливаемый вот уже более двадцати лет, с тех самых пор, как он напятнадцатом году жизни поступил подручным к тогдашнему аукционщику. Егоумение восхищаться отнюдь не ограничивалось собственной персоной - ипрофессионально, и в частной жизни он обожал оценивать всевозможныепредметы как можно выше. Он был любителем пышных фраз и, ненарокомвыразившись по-простому, тут же поправлялся - к счастью, так как онотличался громогласней и стремился всюду первенствовать: постоянновскакивал, расхаживал взад и вперед, одергивал жилет с видом человека,остающегося при своем мнении, водил указательным пальцем по лицу и впромежутках между этими движениями поигрывал внушительными печатками начасовой цепочке. Иногда его брови сурово хмурились, но обычно гнев этотбывал вызван очередным нелепым заблуждением, которых в мире такое обилие,что человеку начитанному и умудренному опытом трудно не выйти из терпения.По его убеждению, Фезерстоуны в целом звезд с неба не хватали, но, какчеловек бывалый, с солидным положением, он ничего против них не имел идаже побеседовал на кухне с мистером Ионой и юным Крэнчем, оставшись вполной уверенности, что произвел на этого последнего глубокое впечатлениесвоей осведомленностью о делах Меловой Долины. Если бы кто-нибудь в егоприсутствии сказал, что мистер Бортроп Трамбул, как аукционщик конечно,знаток всего сущего, он бы улыбнулся и молча провел по своей физиономиипальцем, не усомнившись, что так оно и есть. Короче говоря, в аукционномсмысле он был достойным человеком, не стыдился своего занятия и верил, что"прославленный Пиль, ныне сэр Роберт" (*98), будучи ему представлен, непреминул бы отдать ему должное. - Я бы, с вашего разрешения, мисс Гарт, не отказался от кусочка окорокаи кружечки эля, - сказал он, входя в гостиную в половине двенадцатого,после того как его допустил к себе старик Фезерстоун (редчайшая честь!), ивстал спиной к камину между миссис Уол и Соломоном. - Да не трудитесьвыходить, позвольте, я позвоню. - Благодарю вас, - сказала Мэри, - но мне надо кое-чем заняться накухне. - Вы, мистер Трамбул, в большой милости, как погляжу, - сказала миссисУол. - А? Что я побывал у нашего старичка? - отозвался аукционщик,равнодушно поигрывая печатками. - Так ведь он всегда на меня оченьполагался. - Тут он крепко сжал губы и задумчиво сдвинул брови. - А нельзя ли людям полюбопытствовать, что говорил их родной брат? -осведомился Соломон смиренным тоном (ради удовольствия похитрить: ведь онбыл богат и в смирении не нуждался). - Почему же нельзя? - ответил мистер Трамбул громко, добродушно и сожгучей иронией. - Задавать вопросы всем дозволено. Любой человек имеетправо придавать своим словам вопросительную форму, - продолжал он, извучность его голоса возрастала пропорционально пышности стиля. - Лучшиеораторы постоянно вопрошают, даже когда не ждут ответа. Это так называемаяфигура речи - фигуристая речь, иначе говоря. - И красноречивый аукционщикулыбнулся своей находчивости. - Я только рад буду услышать, что он не забыл вас, мистер Трамбул, -сказал Соломон. - Я не против, если человек того заслуживает. Вот есликто-то не заслуживает, так я против. - То-то и оно, то-то и оно, - многозначительно произнес мистер Трамбул.- Разве можно отрицать, что люди, того не заслуживавшие, включались взавещания, и даже как главные наследники? Волеизъявление завещателя, чтоподелаешь. - Он снова сжал губы и слегка нахмурился. - Вы что же, мистер Трамбул, занаверное знаете что братец оставил своюземлю помимо семьи? - сказала миссис Уол, на которую при ее склонности кпессимизму эти кудрявые фразы произвели самое гнетущее впечатление. - Уж проще сразу отдать свою землю под богадельню, чем завещать еенекоторым людям, - заметил Соломон, когда вопрос его сестрицы остался безответа. - Это что же? Всю лучшую землю? - снова спросила миссис Уол. - Да неможет быть, мистер Трамбул. Это же значит прямо идти наперекорвсемогущему, который ниспослал ему преуспеяние. Пока миссис Уол говорила, мистер Бортроп Трамбул направился от камина кокну, провел указательным пальцем под галстуком, по бакенбардам и поволосам. Затем подошел к рабочему столику мисс Гарт, открыл лежавшую тамкнигу и прочел заглавие вслух с такой внушительностью, словно выставлял еена продажу: - "Анна Гейрштейнская, или Дева Тумана, произведение автора "Уэверли",- и, перевернув страницу, начал звучным голосом: - "Миновало почти четырестолетия с тех пор, как события, изложенные в последующих главах,разыгрались на континенте". - Последнее, бесспорно звонкое слово онвыговорил с ударением на втором слоге, не потому что не знал, как онопроизносится, но желая таким новшеством усилить величавый каданс, которыйв его чтении приобрела эта фраза. Тут вошла служанка с подносом, и мистер Трамбул благополучно избавилсяот необходимости отвечать на вопрос миссис Уол, которая, наблюдая вместе сСоломоном за каждым его движением, думала о том, что образованность -большая помеха в серьезных делах. На самом деле мистер Бортроп Трамбул неимел ни малейшего понятия о завещании старика Фезерстоуна, но он ни в коемслучае не признался бы в своей неосведомленности - разве что егоарестовали бы за недонесение о заговоре против безопасности государства. - Я обойдусь кусочком ветчины и кружечкой эля, - сказал он благодушно.- Как служитель общества я кушаю, когда выпадает свободная минута. Другойтакой ветчины, - заявил он, глотая кусок за куском с почти опаснойбыстротой, - не найти во всем Соединенном Королевстве. По моему мнению,она даже лучше, чем ветчина во Фрешит-Холле, а я в этом не такой уж дурнойсудья. - Некоторые люди предпочитают не класть в окорок столько сахару, -сказала миссис Уол. - Но бедный братец сахару не жалел. - Тем, кому такая ветчина плоха, не возбраняется поискать лучше. Но,боже святый, что за аромат! Я был бы рад купить подобный окорок.Джентльмен испытывает глубокое удовлетворение, - тут в голосе мистераТрамбула проскользнула легкая укоризна, - когда на его стол подаютподобную ветчину. Он отставил тарелку, налил свою кружечку эля и слегка выдвинул стулвперед, что дало ему возможность обозреть внутреннюю сторону его ляжек,которые он затем одобрительно погладил, - мистер Трамбул отлично усвоилвсе более или менее чинные позы и жесты, которые отличают главнейшиесеверные расы. - У вас тут, как я вижу, лежит интересное произведение, мисс Гарт, -сказал он, когда Мэри вернулась в гостиную. - Автора "Уэверли", инымисловами сэра Вальтера Скотта. Я сам приобрел одно из его произведений -приятная вещица, превосходно изданная и озаглавленная "Айвенго". Такойписатель, чтобы его побить, я думаю, не скоро сыщется - его, по моемумнению, в ближайшее время превзойти никому не удастся. Я только что прочелвступительные строки "Анны Гейрштейнской". Превосходный приступ. (МистерБортроп Трамбул пренебрегал простым словом "начало" и в частной жизни, и вобъявлениях.) Вы, как вижу, любительница чтения. Вы состоите подписчицейнашей мидлмарчской библиотеки? - Нет - ответила Мэри. - Эту книгу привез мистер Фред Винси. - Я сам большой поклонник книг, - продолжал мистер Трамбул. - У меняимеется не менее двухсот томов в кожаных переплетах, и льщу себя мыслью,что выбраны они со вкусом. А также картины Мурильо, Рубенса, Тенирса,Тициана, Ван Дейка и других. Буду счастлив одолжить вам любоепроизведение, какое вы пожелаете, мисс Гарт. - Я весьма вам обязана, - ответила Мэри, вновь поспешно направляясь кдвери, - но у меня почти нет времени для чтения. - Уж ее-то братец, наверное, в завещании упомянул, - сказал мистерСоломон еле слышным шепотом, когда дверь закрылась, и кивнул головой вследисчезнувшей Мэри. - Первая-то его жена была ему не пара, - заметила миссис Уол. Никакогоприданого не принесла, а эта девушка всего только ее племянница. Игордячка. Братец ей жалованье платил. - Но весьма разумная девица, по моему мнению, - объявил мистер Трамбул,допил эль и, поднявшись, одернул жилет самым решительным образом. - Янаблюдал, как она капала лекарство. Она, сэр, следит за тем, что делает.Прекрасное качество для женщины и весьма кстати для нашего друга тамнаверху, бедного страдальца. Человек, чья жизнь имеет ценность, долженискать в жене сиделку. Вот что буду иметь в виду я, если почту нужнымжениться, и, полагаю, я достаточно долго был холостяком, чтобы не сделатьтут ошибки. Некоторые люди вынуждены жениться, чтобы добавить себеблагородства, но когда в этом возникнет нужда у меня, надеюсь, кто-нибудьмне так и скажет - надеюсь, какой-нибудь индивид поставит меня визвестность об этом факте. Желаю вам всего хорошего, миссис Уол. Всегохорошего, мистер Соломон. Надеюсь, мы еще встретимся при не стольпечальных обстоятельствах. Когда мистер Трамбул удалился, отвесив изысканный поклон, Соломонпридвинулся к сестре и сказал: - Уж поверь, Джейн, братец оставил этой девчонке кругленькую сумму. - По тому, как мистер Трамбул тут разливался, догадаться нетрудно, -ответила Джейн. И помолчав, добавила: - Его послушать, так мои дочки уж икапель накапать не сумеют. - Аукционщики сами не знают, что болтают, - отозвался Соломон. - ХотяТрамбул немало нажил, это у него не отнимешь.

33

...Закройте Ему глаза и опустите полог; А нам предаться должно размышленьям. Шекспир, "Генрих VI", часть II

В эту ночь около двенадцати часов Мэри Гарт поднялась в спальню кмистеру Фезерстоуну и осталась с ним одна до рассвета. Она часто брала насебя эту обязанность, находя в ней некоторое удовольствие, хотя старик,когда ему требовались ее услуги, бывал с ней груб. Но нередко выпадалицелые часы, когда она могла посидеть в полном покое, наслаждаясь глубокойтишиной и полумраком. В камине чуть слышно шуршали угли, и багровое пламя,казалось, жило своей благородной жизнью, безмятежно не ведая ничтожныхстрастей, глупых желаний и мелких интриг, которые она день за днемпрезрительно наблюдала. Мэри любила размышлять и не скучала, тихо сидя втемной комнате. Еще в детстве она убедилась, что мир создан не ради еесчастья, и не тратила времени на то, чтобы огорчаться и досадовать из-заэтого. Жизнь давно представлялась ей комедией, и она гордо - нет,благородно - решила, что не будет играть в этой комедии ни низкой, никоварной роли. От насмешливого цинизма Мэри спасала любовь к родителям,которых она глубоко уважала, и умение радоваться и быть благодарной за всехорошее, не питая несбыточных надежд. В эту ночь она по своему обыкновению перебирала в памяти события дня ичуть-чуть улыбалась всяким нелепостям и несуразицам, которые ее фантазияукрашала новыми смешными подробностями. Как забавны люди с их склонностьюк иллюзиям и самообману! Они, сами того не замечая, расхаживают в дурацкихколпаках, верят, будто их собственная ложь всегда сходит за истину, а неочевидна, как у других, и считают себя исключением из любого правила,точно они одни остаются розовыми при свете лампы, которая желтит всехостальных. Тем не менее не все иллюзии, которые наблюдала Мэри, вызывали унее улыбку. Хорошо зная старика Фезерстоуна, она была втайне убеждена, чтосемью Винси, как бы ему ни нравилось общество Фреда и его матери, ждет неменьшее разочарование, чем всех тех родственников, которых он к себе недопускает. Она с пренебрежением замечала опасливые старания миссис Винсине оставлять их с Фредом наедине, однако на сердце у нее становилосьтревожно, едва она начинала думать о том, что придется перенести Фреду,если дядя и правда ему ничего не оставит. Она посмеивалась над Фредом вего присутствии, но это не мешало ей огорчаться из-за его недостатков. Тем не менее ей нравилось размышлять над всем этим: энергичный молодойум, не отягченный страстью, увлеченно познает жизнь и с любопытствомиспытывает собственные силы. Несмотря на свою сдержанность, Мэри умелапосмеяться в душе. Сострадание к старику не омрачало ее мыслей - подобное чувство можновнушить себе, но трудно искренне испытывать к дряхлой развалине, всесуществование которой исчерпывается лишь эгоизмом и остатками былыхпороков. Мистер Фезерстоун всегда был с ней суров и придирчив - он ею негордился и считал всего лишь полезной. Оставим святым тревогу за души тех,от кого вы никогда не слышали ничего, кроме окриков и ворчания, - а Мэрине была святой. Она ни разу не позволила себе резкого ответа и ухаживалаза стариком со всем старанием, но и только. Впрочем, сам мистер Фезерстоунтоже о своей душе не тревожился и не пожелал побеседовать об этом предметес мистером Такером. В эту ночь он ни разу не заворчал на нее и часа два лежал без всякогодвижения. Потом Мэри услышала позвякивание - это связка ключей ударилась ожестяную шкатулку, которую старик всегда держал возле себя на кровати.Время близилось к трем, когда он сказал очень внятно: - Поди сюда, девочка! Мэри подошла к кровати и увидела, что старик уже сам извлек шкатулкуиз-под одеяла, хотя обычно просил об этом ее, и выбрал из связки нужныйключ. Он отпер шкатулку, вынул из нее другой ключ, поглядел на Мэри почтипрежним сверлящим взглядом и спросил: - Сколько их в доме? - Вы спрашиваете о ваших родственниках, сэр? - сказала Мэри, привыкшаяк его манере выражаться. Он чуть наклонил голову, и она продолжала: -Мистер Иона Фезерстоун и мистер Крэнч ночуют здесь. - А-а! Впились пиявки? А остальные? Небось каждый день являются -Соломон, Джейн и все молокососы? Подглядывают, подсчитывают, прикидывают? - Нет, каждый день бывают только мистер Соломон и миссис Уол. Ноостальные приезжают часто. Старик слушал ее, скривившись в гримасе, но затем его лицо принялообычное выражение и он сказал: - Ну и дураки. Ты слушай, девочка. Сейчас три часа ночи, и я в полномуме и твердой памяти. Я знаю всю свою недвижимость, и куда деньги вложены,и прочее. И я так устроил, чтобы напоследок мог все переменить и сделатьпо своему желанию. Слышишь, девочка? Я в полном уме и твердой памяти. - Так что же, сэр? - спокойно спросила Мэри. Он с хитрым видом понизил голос до шепота: - Я сделал два завещания и одно хочу сжечь. Слушай, что я тебе говорю.Это вот ключ от железного сундука в алькове. Надави на край медной дощечкина крышке. Она отодвинется, как засов, и откроется скважина замка. Отоприсундук и вынь верхнюю бумагу, "Последняя воля и распоряжения" - крупныетакие буквы. - Нет, сэр, - твердо сказала Мэри. - Этого я сделать не могу. - Как так не можешь? Я же тебе велю. - Голос старика, не ожидавшеговозражений, задрожал. - Ни к вашему железному сундуку, ни к вашему завещанию я не прикоснусь.Ничего, что могло бы бросить на меня подозрение, я делать не стану. - Говорю же тебе, я в здравом уме. Что ж, я под конец не могу сделатьпо своему желанию? Я нарочно составил два завещания. Бери ключ, комусказано! - Нет, сэр, не возьму, - еще решительнее ответила Мэри, возмущениекоторой росло. - Да говорят же тебе, времени остается мало. - Это от меня не зависит, сэр. Но я не хочу, чтобы конец вашей жизнизамарал начало моей. Я не прикоснусь ни к вашему железному сундуку, ни квашему завещанию. - И она отошла от кровати. Старик несколько мгновений растерянно смотрел на ключ, который держалотдельно от связки, потом, дернувшись всем телом, начал костлявой левойрукой извлекать из жестяной шкатулки ее содержимое. - Девочка, - заговорил он торопливо. - Послушай! Возьми эти деньги...банкноты, золото... Слушай же!.. Возьми, все возьми! Только сделай, как яговорю. Он с мучительным усилием протянул ей ключ, но Мэри попятилась. - Я не прикоснусь ни к ключу, ни к вашим деньгам, сэр. Пожалуйста, непросите меня больше. Или я должна буду позвать вашего брата. Фезерстоун уронил руку, и впервые в жизни Мэри увидела, как ПитерФезерстоун заплакал, точно ребенок. Она сказала уже мягче: - Пожалуйста, уберите ваши деньги, сэр, - и опять села на свое место уогня, надеясь, что ее отказ убедил его в бесполезности дальнейших просьб.Через минуту старик встрепенулся и сказал настойчиво: - Послушай. Тогда позови мальчика. Позови Фреда Винси. Сердце Мэри забилось сильнее. В голове у нее вихрем закружились догадкио том, к чему может привести сожжение второго завещания. Она должна была,почти не размышляя, принять трудное решение. - Я позову его, если вы разрешите позвать мистера Иону и остальных. - Только его! Мальчика, и никого больше. Я сделаю по своему желанию. - Подождите до утра, сэр, когда все проснутся. Или, хотите, я разбужуСиммонса и пошлю его за нотариусом? Он будет здесь через два часа, а можетбыть, и раньше. - За нотариусом? Зачем мне нотариус? Никто не узнает... говорю же тебе,никто не узнает. Я сделаю по своему желанию. - Разрешите, сэр, я кого-нибудь позову, - сказала Мэри, стараясь егоубедить. Она боялась оставаться наедине со стариком, который находился вовласти странного нервного возбуждения и, говоря с ней, даже ни разу незакашлялся, и ей не хотелось все время возражать ему, волнуя его ещебольше. - Никого мне не надо, говорят же тебе. Послушай, девочка, возьмиденьги. Больше у тебя такого случая не будет. Тут почти двести фунтов, а вшкатулке еще больше, и никто не знает, сколько там всего было. Возьми их исделай, что я сказал. Красный отсвет огня в камине ложился на полусидящего в постели старика,на подушки за его спиной, на ключ, зажатый в костлявых пальцах, на деньгирядом с его рукой. Мэри до конца своих дней запомнила его таким -человека, который, и умирая, хотел сделать все по своему желанию. Ноупрямая настойчивость, с какой он навязывал ей деньги, заставила еесказать еще тверже: - Не надо, сэр. Я этого не сделаю. Уберите свои деньги, я к ним неприкоснусь. Если я еще как-то могу помочь вам, только скажите, но ни квашим ключам, ни к вашим деньгам я не прикоснусь. - Еще как-то, еще как-то! - повторил старик, захрипев от ярости. Голосне слушался его, точно в кошмаре. Он пытался говорить громко, но толькошептал еле слышно. - Мне ничего другого не нужно. Подойди сюда. Да подойдиже. Мэри приблизилась к нему осторожно, так как хорошо его знала. Онвыпустил ключи и попытался схватить трость, его лицо исказилось от усилия,стало похожим на морду дряхлой гиены. Девушка остановилась на безопасномрасстоянии. - Позвольте, я дам вам лекарство, - сказала она мягко. - И постарайтесьуспокоиться. Быть может, вы уснете. А утром сделаете по своему желанию. Старик все-таки ухватил трость и попытался швырнуть ее в девушку, носилы ему изменили и трость соскользнула с кровати на пол. Мэри не стала ееподнимать и вернулась на свое место у камина, решив немного выждать, апотом дать ему лекарство. Утомление укротит его. Приближался холодный часрассвета, огонь в камине почти угас, и между неплотно сдвинутымизанавесками виднелась полоска белесого света, пробивающегося сквозьставни. Мэри подложила поленьев в камин, накинула на плечи шаль и сновасела. Мистер Фезерстоун как будто задремал, и она опасалась подходить кнему, чтобы не вызвать нового взрыва раздражения. После того как он бросилтрость, старик не промолвил ни слова, но она видела, что он снова взялключи и положил левую руку на деньги. Однако в шкатулку он их не убрал и,по-видимому, уснул. Но сама Мэри, обдумывая недавнюю сцену, пришла в гораздо большееволнение, чем тогда, когда спорила со стариком; она уже не знала,правильно ли поступила, отказавшись выполнить его желание, хотя в томгновение у нее никаких сомнений не было. Вскоре сухие поленья вспыхнули ярким пламенем, озарившим все темныеуглы, и Мэри увидела, что старик лежит спокойно, чуть повернув головунабок. Она неслышным шагом подошла к нему и подумала, что его лицовыглядит странно неподвижным, но в следующий миг пламя затанцевало, всевокруг словно зашевелилось и Мэри подумала, что ошиблась. Ее сердцестучало так сильно, что она не доверяла себе и осталась в нерешительности,даже когда положила руку ему на лоб и прислушалась, дышит ли он. Подойдя кокну, она осторожно отодвинула занавеску, открыла ставню, и на кроватьупал отблеск утреннего неба. В следующее мгновение она бросилась к колокольчику и громко позвонила.Сомнений больше быть не могло: Питер Фезерстоун лежал мертвый, правая егорука сжимала ключи, а левая накрывала кучку банкнот и золотых монет.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ТРИ ЛЮБОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

34

_Первый джентльмен_: Такие люди - пух, солома, щепки, Ни веса в них, ни силы. _Второй джентльмен_: Легкость их Свою имеет власть. Бессилье ведь Есть сила, и движение вперед Сокрыто в остановке. А корабль Бывает в бурю выкинут на риф Затем, что кормчий не сумел найти Для сил противных равновесья...

Хотя Питера Фезерстоуна хоронили майским утром, май в прозаическихокрестностях Мидлмарча далеко не всегда бывает солнечным и теплым, и в этоутро холодный ветер сыпал на зеленеющие могилы лоуикского кладбищацветочные лепестки сорванные в соседних садах. Солнечные лучи лишь изредкапрорывались сквозь тучи, озаряя какой-нибудь предмет, красивый илибезобразный, оказавшийся в пределах их золотого потока. На кладбищепредметы эти были весьма разнообразны, так как туда явилось поглазеть напохороны немало местных жителей. По слухам, погребение ожидалось "пышное"- поговаривали, что старик оставил подробные письменные распоряжения,чтобы его похоронили, "как и знать не хоронят". Это соответствовалоистине. Старик Фезерстоун вовсе не походил на Гарпагона (*99), все страстикоторого были пожраны одной ненасытной страстью к накопительству и которыйперед смертью, конечно, постарался бы выторговать у гробовщика скидку.Фезерстоун любил деньги сами по себе, но с удовольствием тратил их наудовлетворение своих чудаковатых прихотей, и пожалуй, больше всего онценил деньги за то, что они давали ему власть над людьми и возможностьдоставлять этим людям неприятные минуты. Если кто-нибудь захочет тутвозразить, что не мог Фезерстоун быть вовсе лишен душевной доброты, я невозьму на себя смелость отрицать это, но ведь душевная доброта по сутисвоей скромна и даже робка, и когда в раннюю пору жизни ее бесцеремоннооттирают в сторону наглые пороки, она обычно затворяется от мира, а потомув нее легче верить тем, кто создает воображаемый образ старого эгоиста,чем тем, кто более нетерпим в своих заключениях, опирающихся на личноезнакомство. Как бы то ни было, мистер Фезерстоун хотел, чтобы егопохоронили с большой помпой и чтобы в последний путь его провожали люди,которые предпочли бы остаться дома. Он даже выразил желание, чтобы загробом обязательно следовали его родственницы, и бедная сестрица Мартаради этого должна была, не считаясь с трудностями, приехать из МеловойДолины. Она и сестрица Джейн, несомненно, воспряли бы духом (хотя искорбя), ибо такое распоряжение было знаком, что братец, не терпевший ихприсутствия, пока был жив, потребовал его как завещатель, но, к большомуих огорчению, знак этот утратил определенность, поскольку распространялсяи на миссис Винси, которая не пожалела денег на черный креп, явносвидетельствовавший о самых неуместных надеждах, тем болеепредосудительных, что ее цветущий вид сразу выдавал принадлежность не ксемейному клану, но к пронырливому племени, именуемому родней жены. Все мы в той или иной степени наделены воображением, ибо образы сутьпорождение желаний, и бедняга Фезерстоун, постоянно потешавшийся над тем,как другие поддаются самообману, тоже не избежал плена иллюзий. Составляяпрограмму своих похорон, он, несомненно, забывал, что его удовольствие отспектакля, частью которого будут эти похороны, ограничиваетсяпредвкушением. Посмеиваясь над тем, сколько досады, обид и раздражениявызовет окостенелая хватка его мертвой руки, старик невольно приписывалнедвижному бесчувственному праху свое нынешнее сознание и, не заботясь ожизни будущей, смаковал злорадное удовлетворение, которое рассчитывалполучить в гробу. Таким образом, старик Фезерстоун, бесспорно, обладалсвоеобразным воображением. Как бы то ни было, три траурные кареты заполнились в точномсоответствии с письменными указаниями покойного. Шарфы всадников,сопровождавших гроб, и ленты на их шляпах были из самого дорогого крепа, идаже знаки скорби на одежде помощников гробовщика отличались добротнойсолидностью и обошлись в немалую сумму. Провожающие вышли из карет,всадники спешились, и черная процессия, вступившая на маленькое кладбище,выглядела очень внушительно, а насупленные лица людей и их черные одежды,которые трепал ветер, казалось, принадлежали особому миру, страннонесовместимому с кружащимися в воздухе лепестками и солнечными бликамисреди маргариток. Священником, который встретил процессию, был мистерКэдуолледер - также выбор Питера Фезерстоуна, объяснявшийся характернымидля него соображениями. Он презирал младших священников - недомерков, какон их называл, - и хотел, чтобы его хоронил священник, имеющий приход.Мистер Кейсобон для этого не годился не только потому, что всегдаперекладывал подобные обязанности на мистера Такера, но и потому, чтоФезерстоун терпеть его не мог - как приходского священника, взимающегодань с его земли в виде десятины, а также за утренние проповеди, которыехорошо выспавшийся старик волей-неволей выслушивал, чинно сидя на своейскамье и внутренне кипя. Он бесился, что его поучает поп, который глядитна него сверху вниз. Отношения же его с мистером Кэдуолледером были совсеминого рода: ручей с форелью протекал не только по земле мистера Кейсобона,но и огибал фезерстоуновское поле, а потому мистер Кэдуолледер был попом,который просил об одолжении, а не поучал с кафедры. Кроме того, он жил вчетырех милях от Лоуика и принадлежал к местной знати, пребывая такимобразом на одном небе с шерифом графства и другими высокопоставленнымилицами, которые по неисповедимым причинам необходимы для системы всегосущего. Мысль, что служить по нему заупокойную службу будет мистерКэдуолледер, тешила старика еще и потому, что эту фамилию можно было прижелании переиначивать на всякие лады. Честь, оказанная священнику приходов Типтон и Фрешит, привела к тому,что в группе лиц, наблюдавших за похоронами Фезерстоуна из окна комнаты навтором этаже Лоуик-Мэнора, находилась и миссис Кэдуолледер. Она не любилабывать в этом доме, но, по ее словам, обожала коллекции редких животных,вроде тех, которые соберутся на эти похороны, а потому уговорила сэраДжеймса и молодую леди Четтем отвезти ее с мужем в Лоуик, чтобы этот визитстал совсем уж приятным. "Я поеду с вами, куда вы захотите, миссис Кэдуолледер, - ответилаСелия, - но я не люблю похорон". "Ах, душечка, раз у вас в семье есть священнослужитель, вам следуетпеременить вкусы. Я проделала это очень давно. Выходя замуж за Гемфри, ятвердо решила, что полюблю проповеди, и начала с того, что с удовольствиемслушала самый конец. Затем это чувство распространилось на середину и наначало, так как без них не было бы и конца". "О, разумеется", - величественно подтвердила вдовствующая леди Четтем. Удобнее всего смотреть на похороны было из той комнаты на втором этаже,в которой проводил время мистер Кейсобон, когда ему запретили работать.Однако теперь он вопреки всем предостережениям и предписаниям уже почтивернулся к привычному образу жизни и, вежливо поздоровавшись с миссисКэдуолледер, ускользнул в библиотеку, чтобы продолжать пережевывать жвачкуученой ошибки, касавшейся Куша и Мицраима. Если бы не гости, Доротея тоже затворилась бы в библиотеке и не увиделабы похорон старика Фезерстоуна, которые, как ни далеки они казались отвсего строя ее жизни, впоследствии постоянно вставали перед ней, когдачто-то задевало некие чувствительные струны ее памяти, - точно так же, каксобор святого Петра в Риме был для нее неразрывно слит с ощущением унынияи безнадежности. Сцены, связанные с важнейшими переменами в судьбе другихлюдей, составляют лишь фон нашей жизни, но, как поля и деревья в особомосвещении, они ассоциируются для нас с определенными моментами нашейсобственной истории и становятся частью того единства, в которое слагаютсясамые яркие наши впечатления. Такое приобщение чего-то чуждого и малопонятного к заветнейшим тайнамдуши, невнятное, как сонное видение, словно отражало то ощущениеодиночества, на которое обрекала Доротею пылкость ее натуры.Провинциальная знать былых времен обитала в разреженном социальномвоздухе: из уединенных приютов на горных вершинах они взирали на кишевшуювнизу жизнь близорукими глазами. Но Доротее было на этих высотах тоскливои холодно. - Я не стану больше смотреть, - сказала Селия, когда процессия скрыласьв дверях церкви, и встала позади мужа, чтобы тайком касаться щекой егоплеча. - Возможно, это во вкусе Додо: ведь ей нравятся всякие печальныевещи и безобразные люди. - Мне нравится узнавать новое о людях, среди которых я живу, - ответилаДоротея, следившая за похоронами с интересом монахини, отправившейсястранствовать но белому свету. - Мне кажется, мы ничего не знаем о нашихсоседях, кроме самых бедных арендаторов. А ведь невольно задумываешься надтем, как живут другие люди и как они смотрят на мир. Я очень благодарнамиссис Кэдуолледер за то, что она приехала к нам и позвала меня сюда избиблиотеки. - И есть за что! - отозвалась миссис Кэдуолледер. - Ваши богатыелоуикские фермеры занятны не меньше всяких буйволов и бизонов, а ведь вцеркви, полагаю, вам их приходится видеть не так уж часто. Они совсем непохожи на арендаторов вашего дяди или сэра Джеймса: настоящие чудища -фермеры, которые владеют собственной землей. Даже непонятно, к какомусословию их относить. - Ну, в этой процессии лоуикских фермеров не так уж много, - заметилсэр Джеймс. - По-моему, это наследники из Мидлмарча и всяких отдаленныхмест. Лавгуд говорил, что старик оставил не только землю, но и порядочныйкапитал. - Только подумать! А младшие сыновья хороших фамилий иной раз не могутдаже пообедать на собственный счет! - воскликнула миссис Кэдуолледер. - А!- произнесла она, оборачиваясь на скрип двери. - Вот и мистер Брук! Менявсе время мучило ощущение, что тут кого-то не хватает, и вот объяснение.Вы, разумеется, приехали посмотреть эти странные похороны? - Нет, я приехал взглянуть на Кейсобона, посмотреть, как он себячувствует, знаете ли. И сообщить одну новость, да, новость, милочка, -объявил мистер Брук, кивая Доротее, которая подошла поздороваться с ним. -Я заглянул в библиотеку и увидел, что Кейсобон сидит над книгами. Я сказалему, что так не годится, я сказал ему: "Так не годится, знаете ли.Подумайте о своей жене, Кейсобон". И он обещал подняться сюда. Я несообщил ему мою новость. Я сказал, чтобы он поднялся сюда. - А, они выходят из церкви! - вскричала миссис Кэдуолледер. - До чегоже удивительная смесь! Мистер Лидгейт... как врач, я полагаю. Какаякрасивая женщина! А этот белокурый молодой человек, наверное, ее сын. Выне знаете, сэр Джеймс, кто они? - Рядом с ними идет Винси, мидлмарчский мэр. По-видимому, это его женаи сын, - ответил сэр Джеймс, бросая вопросительный взгляд на мистераБрука. Тот кивнул и сказал: - Да, и очень достойная семья. Винси - превосходный человек иобразцовый фабрикант. Вы встречали его у меня, знаете ли. - Ах да! Член вашего тайного кабинета, - поддразнила его миссисКэдуолледер. - Любитель скачек! - заметил сэр Джеймс с пренебрежением любителялисьей травли. - И один из тех, кто отнимает последний кусок хлеба у несчастных ткачейв Типтоне и Фрешите (*100). Вот почему у его семейства такой сытый иухоженный вид, - сказала миссис Кэдуолледер. - Эти темноволосые люди ссизыми лицами служат им отличным фоном. Ну, просто набор кувшинов! АГемфри! В белом облачении он выглядит среди них настоящим архангелом, хотяи не блещет красотой. - А все-таки похороны - торжественная штука, - сказал мистер Брук. -Если взглянуть на них в таком свете, знаете ли. - Но я на них в таком свете не гляжу. Я не могу все время благоговеть,не то мое благоговение скоро истреплется. Старику была самая пора умереть,и никто из них там никакого горя не испытывает. - Как это ужасно! - воскликнула Доротея. - Ничего более унылого, чемэти похороны, мне видеть не доводилось. Из-за них утро словно померкло.Страшно подумать, что кто-то умер и ни одно любящее сердце о нем нетоскует. Она собиралась сказать еще что-то, но тут вошел ее муж и сел внекотором отдалении от остальных. В его присутствии ей было трудноговорить. Нередко у нее возникало ощущение, что он внутренне не одобряетее слова. - А вот кто-то совсем новый! - объявила миссис Кэдуолледер. - Вонпозади того толстяка. И пожалуй, самый забавный: приплюснутый лоб ивыпученные глаза. Ну настоящая лягушка! Да посмотрите же! Наверное, ондругой крови, чем они все. - Дайте я погляжу! - сказала Селия, с любопытством наклоняясь черезплечо миссис Кэдуолледер. - Какая странная физиономия! - И внезапно судивлением, но уже совсем другим тоном, она добавила: - А ты мне неговорила, Додо, что приехал мистер Ладислав! Сердце Доротеи тревожно сжалось. Она тотчас повернулась к дяде, и всезаметили, как она побледнела. Мистер Кейсобон не спускал с нее глаз. - Он приехал со мной, знаете ли. Как мой гость - он гостит у меня вТиптон-Грейндже, - объяснил мистер Брук самым непринужденным тоном икивнул Доротее, словно она была обо всем осведомлена заранее. - И мыпривезли картину, привязали ее к верху кареты. Я знал, что вы будетедовольны моим сюрпризом, Кейсобон. И он совсем как живой, то есть я имею ввиду Фому Аквинского. Очень, очень мило. Вам надо послушать, как говорит окартине Ладислав. Он прекрасно говорит, указывает на то и на это... Весьмаосведомлен в искусстве, ну и так далее. И превосходный собеседник: можетподдержать разговор о чем угодно. Мне давно требовалось что-нибудь такое,знаете ли. Мистер Кейсобон поклонился с холодной учтивостью. Он справился со своимраздражением, но настолько лишь, чтобы промолчать. Он, как и Доротея,прекрасно помнил о письме Уилла и, не обнаружив его среди писем, которыеразбирал после своего выздоровления, заключил про себя, что Доротеяизвестила Уилла, чтобы он не приезжал в Лоуик, а болезненная гордость непозволила ему вновь коснуться этой темы. Теперь он решил, что онапопросила дядю пригласить Уилла в Типтон-Грейндж. Доротея догадывалась оего мыслях, но сейчас было не время для объяснений. Миссис Кэдуолледер оторвалась от созерцания кладбища и, увидев невполне понятную ей немую картину, не удержалась от вопроса: - А кто такой этот мистер Ладислав? - Молодой родственник мистера Кейсобона, - тотчас ответил сэр Джеймс.Сердечная доброта делала его чутким: он заметил взгляд, который Доротеябросила на мужа, и понял, что она встревожена. - Очень приятный молодой человек, и всем обязан Кейсобону, - объяснилмистер Брук. - И вполне оправдывает ваши затраты на него, Кейсобон, -продолжал он, одобрительно кивая. - Надеюсь, он погостит у меня подольше имы разберем мои документы. У меня есть множество идей и фактов, знаете ли,а он как раз такой человек, который может придать им надлежащую форму...Умеет подобрать подходящую цитату - omne tulit punctum [снискал всеобщееодобрение (лат.)], ну и так далее - и придает предмету особый поворот. Япригласил его некоторое время тому назад. Когда вы хворали, Кейсобон,Доротея сказала, что вы никого не можете принять у себя, и попросила менянаписать. Бедняжка Доротея чувствовала, что каждое слово ее дяди доставляломистеру Кейсобону такое же удовольствие, как соринка в глазу. Теперь былоуже совсем невозможно сказать, что она вовсе не желала, чтобы мистер Брукпосылал приглашение Уиллу Ладиславу. Она не понимала причин неприязнисвоего мужа к молодому родственнику - неприязни, в которой ее так жестокоубедила сцена в библиотеке, но не считала возможным хотя бы косвеннопосвящать в это посторонних. По правде говоря, сам мистер Кейсобон невполне отдавал себе отчет в этих причинах - он испытывал раздражение и,подобно всем нам, склонен был искать ему оправдания, вместо того чтобыразбираться в своих побуждениях. Но он не хотел выдавать себя, и толькоДоротея уловила, что он несколько переменился в лице, когда произнес с ещебольшим достоинством и напевностью, чем обычно: - Вы чрезвычайно гостеприимны, любезный сэр. И я весьма вам обязан зато, что вы приняли у себя моего родственника. Похороны кончились, и кладбище уже почти опустело. - Вон он, миссис Кэдуолледер, - сказала Селия. - И как две капли водыпохож на миниатюру тетки мистера Кейсобона в будуаре Доротеи. У него оченьприятное лицо. - Да, смазливый мальчик, - сухо произнесла миссис Кэдуолледер. - Чемзанимается ваш племянник? - Прошу прощения, он мне не племянник. Родство между нами довольнодальнее. - Он, знаете ли, еще пробует свои крылья, - вмешался мистер Брук. -Такие молодые люди взлетают очень высоко. И я буду рад ему содействовать.Он может быть прекрасным секретарем - как Гоббс (*101), Мильтон или Свифт,знаете ли. - А, понимаю, - сказала миссис Кэдуолледер. - Такой, который умеетписать речи. - Так я позову его, э, Кейсобон? - спросил мистер Брук. - Он не хотелвходить, пока я не сообщу о его приезде, знаете ли. И мы все спустимсявзглянуть на картину. Вы на ней совсем как живой - глубокий тонкиймыслитель, и указательный палец упирается в книгу, а святой Бонавентураили какой-то еще святой, довольно толстый и цветущий, смотрит вверх наТроицу. И все это символы, знаете ли - очень высокая форма искусства. Мнеона нравится - до определенного предела, конечно: ведь все время за нейпоспевать - это, знаете ли, утомительно. Но вы-то, Кейсобон, в таких вещахкак у себя дома. И ваш художник отлично пишет тело - весомость,прозрачность, ну и так далее. Одно время я серьезно этим занимался.Впрочем, я схожу за Ладиславом.

35

О, что за зрелище: наследников толпа В слезах и в трауре, на лицах всех страданье, Пока нотариус вскрывает завещанье (Ну что? - у всех в глазах застыл немой вопрос), В котором им мертвец натягивает нос. Чтоб только посмотреть картину скорби эту; Я, кажется, готов с того вернуться свету. Реньяр (*102), "Единственный наследник"

Когда животные парами вступали в ковчег, родственные виды, надополагать, отпускали по адресу друг друга всяческие замечания "в сторону" ибыли склонны думать, что вполне можно было бы обойтись без такогомножества претендентов на одни и те же запасы корма, поскольку этоурезывает порцию наиболее достойных. (Боюсь, что роль, которая тогдавыпала на долю стервятников, слишком неприглядна, чтобы воспроизводить еесредствами искусства: ведь их жадные зобы ничем, к их несчастью, неприкрыты, а сами они, по-видимому, не придерживаются никаких обрядов ицеремоний.) Подобному же искушению подверглись и христианские хищники, которыепровожали гроб Питера Фезерстоуна, - все их мысли были сосредоточены наодних и тех же запасах житейских благ, и каждый жаждал получить наибольшуюих долю. Давно известные кровные родственники, а также родственники обеихжен покойного уже составляли вполне солидное число, которое, умноженное навсяческие другие возможности, открывало самое широкое поле для завистливыхрасчетов и безнадежного отчаяния. Зависть к Винси объединила узами общейвражды всех, в чьих жилах текла фезерстоуновская кровь: поскольку неимелось никаких признаков, что кто-то из них получит больше остальных, ихсплачивал общий страх, как бы земля не досталась длинноногому Фреду Винси,но страх этот, впрочем, оставлял достаточно места для более смутныхопасений, связанных, например, с Мэри Гарт. Соломон нашел времяпоразмыслить о том, что Иона не достоин стать наследником, а Иона мысленнохулил алчность Соломона. Джейн, старшая сестра, полагала, что детям Мартыне к лицу рассчитывать на равную долю с молодыми Уолами, а Марта, не стольсвято чтившая права первородства, огорчалась про себя, что Джейн такая"загребущая". Все эти ближайшие родственники, естественно, негодовали нанеобоснованные претензии всяких там двоюродных и троюродных и прикидывали,в какой огромный итог сложатся мелкие суммы, если их будет завещанослишком много. А зачтения завещания вместе с ними ожидали два двоюродныхбрата и один троюродный (не считая мистера Трамбула). Этот троюродный братбыл мидлмарчским галантерейщиком с учтивыми манерами и простонароднымвыговором. Двоюродные братья оба проживали в Брассинге - один из нихсчитал, что имеет определенные права, ввиду устриц и другихгастрономических подарков, преподнесенных в ущерб себе богатому кузенуПитеру, а другой, с мрачной миной уперший подбородок в руки, сложенные нанабалдашнике трости, полагался не на прежние корыстные услуги, но напризнание общих своих достоинств. Оба эти беспорочные обитателя Брассингаот души жалели, что там проживает Иона Фезерстоун: семейные острословыобычно встречают больше радушия у чужих людей. - Ну, Трамбул не сомневается, что получит пять сотен фунтов, можете мнеповерить. Не удивлюсь даже, если мой братец их прямо ему обещал, - заметилСоломон, беседуя с сестрами вечером накануне похорон. - Ох-хо-хо! - вздохнула неимущая сестрица Марта, представление которойо сотнях, как правило, не шло дальше просроченной арендной платы. Однако утром все прошлые расчеты и предположения нарушил неизвестный втраурной одежде, который появился среди них неведомо откуда. Именно егомиссис Кэдуолледер уподобила лягушке. Это был человек лет тридцати двух -тридцати трех. Выпученные глаза, изогнутые книзу тонкие губы, скошенныйлоб и гладко прилизанные волосы действительно придавали его лицунеподвижное лягушачье выражение. Конечно, еще один наследник, а то почемубы его пригласили на похороны? И сразу возникли новые возможности, новыенеясности, и в траурных каретах воцарилось почти полное молчание. Всех насрасстраивает внезапное открытие факта, который существовал давным-давно и,быть может, прямо-таки бросался в глаза, а мы тем временем устраивали своймирок в полном о нем неведении. Никто, кроме Мэри Гарт, прежде не виделэтого сомнительного незнакомца, да и она знала о нем только, что он дваждыприезжал в Стоун-Корт, пока мистер Фезерстоун еще был на ногах, и провелнесколько часов наедине со стариком. Она выбрала минуту сказать об этомотцу, и пожалуй, только Кэлеб (если не считать нотариуса) посматривал нанезнакомца с любопытством, а не со злобой или подозрением. Кэлеб Гарт,которого не терзали ни надежды, ни алчность, интересовался лишь тем,насколько правильными окажутся его догадки, и спокойствие, с каким онвнимательно разглядывал этого неизвестного человека и потирал подбородок,словно определяя ценность дерева, приятно контрастировало с тревогой ижелчностью, появившимися на многих лицах, едва таинственный незнакомец,чья фамилия, как выяснилось, была Ригг, вошел в большую гостиную иопустился на стул у двери, чтобы вместе с остальными присутствовать приоглашении завещания. Мистер Соломон и мистер Иона как раз отправились снотариусом в спальню на поиски этого документа, и миссис Уол, заметив, чтодва стула между ней и мистером Бортропом Трамбулом освободились, смеловоспользовалась случаем подсесть к признанному авторитету, которыйпоигрывал печатками и обводил пальцем контуры своего лица, дабы случайноне выдать удивления или недоумения, не подобающего осведомленномучеловеку. - Уж, наверное, мистер Трамбул, вам известны все распоряжения покойногобратца, - произнесла миссис Уол самым глухим своим голосом, наклонивотороченный крепом чепец к уху аукционщика. - Дражайшая дама, все, что могло быть мне сказано, было сказаноконфиденциально, - заметил мистер Трамбул, прикладывая ладонь ко рту, дабыеще надежнее спрятать этот секрет. - Те, кто сейчас потирает руки, еще могут остаться ни с чем, -продолжала миссис Уол, пользуясь случаем облегчить душу. - Надежды нередко бывают обманчивы, - заметил мистер Трамбул все ещепод защитой ладони. - А-а! - произнесла миссис Уол, поглядев в ту сторону, где сиделиВинси, и вернулась на свой стул рядом с сестрицей Мартой. - Только диву даешься, до чего бедный Питер был скрытен, - заметила онавсе тем же глухим шепотом. - Ведь никто из нас понятия не имеет, что унего было на уме. Я только на то уповаю, Марта, что он не был хуже, чем мыдумаем. Бедная миссис Крэнч была дородна и дышала астматически, отчего вдвойнестаралась придавать своим словам неопределенность и расплывчатость, - дажеее шепот был громким, а время от времени становился пронзительным, как этослучается с расстроенными шарманками. - Я, Джейн, никогда завистливой не была, - ответила она, - но у меняшестеро детей, да еще трех я схоронила, а замуж я не за богача вышла.Моему старшему, что тут сидит, только девятнадцать сравнялось - вот самапосуди. А скотины маловато, и земля не родит. Но если я когда плакалаському или просила у кого, так у одного у бога всемогущего. А только когда утебя один брат холостой, а другой бездетный, пусть и дважды женатый... таквсякий мог бы надеяться. Тем временем мистер Винси, поглядев на невозмутимую физиономию мистераРигга, достал было табакерку и постучал по ней, однако не открыл и сноваопустил в карман, словно в последнюю минуту спохватился, что удовольствиеэто, как ни проясняет мысли хорошая понюшка, все же не соответствуетслучаю. - Не удивлюсь, если окажется, что все мы были несправедливы кФезерстоуну, - сказал он на ухо жене. - Эти похороны свидетельствуют, чтоон о каждом вспомнил: похвально, когда человек хочет, чтобы его впоследний путь проводили друзья, и не стыдится тех, чей жребий скромен. Ябуду только рад, если он отказал понемногу многим. Небольшая сумма можеточень выручить человека, если он ее не ждет. - Все в самом лучшем вкусе - и креп, и шелк, и все прочее, - благодушноотозвалась миссис Винси. Но приходится с сожалением сказать, что Фред лишь с трудом удерживалсяот смеха, который был бы еще более неуместен, чем табакерка его отца. Онслучайно услышал, как мистер Иона, взглянув на незнакомца, пробормотал:"Дитя любви", и теперь, стоило ему взглянуть на физиономию мистера Ригга,сидевшего прямо напротив, его начинал разбирать смех. Мэри Гарт заметила,как подрагивают уголки его рта, как он покашливает, догадалась, что с нимпроисходит, и поспешила на выручку, попросив уступить ей стул и такимобразом водворив его в полутемный угол. Фред был полон самых дружескихчувств ко всему миру, включая Ригга. Испытывая теперь к собравшимся лишьснисходительную жалость, потому что их обошла стороной удача, по егомнению, улыбнувшаяся ему, он всеми силами старался соблюдатьблагопристойность. Но ведь когда на душе легко, так и хочется смеяться. Тут вернулся нотариус с братьями покойного, и все глаза устремились наних. Нотариус, известный нам мистер Стэндиш, приехал утром в Стоун-Корт вполном убеждении, что ему хорошо известно, кто будет в этот деньобрадован, а кто разочарован. Завещание, которое ему, как он полагал,предстояло огласить, было третьим из тех, что он в свое время составил длямистера Фезерстоуна. Мистер Стэндиш по обыкновению держался со всемиодинаково - учтиво, но непринужденно, словно для него все собравшиеся тутбыли равны, и его бас сохранял неизменную любезность, хотя придерживалсяон главным образом таких тем, как травы ("отличное будет сено, чертпобери!"), последние бюллетени о здоровье короля и герцог Кларенс (*103) -настоящий моряк, словно созданный управлять таким островом, как Британия. Старик Фезерстоун, размышляя у камина, нередко представлял себе, какудивится Стэндиш. Правда, если бы в последний час он сделал по своемужеланию и сжег завещание, составленное другим нотариусом, он не достиг быэтой второстепенной цели. Тем не менее он успел сполна насладитьсяпредвкушением. И действительно, мистер Стэндиш удивился, но непочувствовал никакого огорчения - наоборот, если прежде он просто смаковалсюрприз, который ожидал Фезерстоунов, то обнаруженное новое завещаниепробудило в нем к тому же и живейшее любопытство. Соломон и Иона пока воздерживались от каких-либо чувств: оба полагали,что прежнее завещание должно обладать определенной силой, и если междупервоначальными и заключительными распоряжениями бедного Питера могутвозникнуть противоречия, начнутся бесконечные тяжбы, мешая кому бы то нибыло вступить в права наследства, - однако это неприятное обстоятельствоуравнивало всех. Вот почему братья, войдя вслед за мистером Стэндишем вгостиную, хранили на лицах только выражение ни о чем не говорящей скорби.Впрочем, Соломон вновь достал белоснежный носовой платок, полагая, чтозавещание в любом случае будет содержать немало трогательного, а глаза напохоронах, пусть и совершенно сухие, принято утирать батистом. Пожалуй, самое жгучее волнение испытывала в эту минуту Мэри Гарт,сознававшая, что второе завещание, которое могло решающим образом повлиятьна жизнь кого-то из присутствующих, оказалось в руках нотариуса толькоблагодаря ей. Но о том, что произошло в ту последнюю ночь, знала она одна. - Завещание, которое я держу в руках, - объявил мистер Стэндиш,который, усевшись за столик посреди комнаты, нисколько не спешил начать идаже откашлялся весьма неторопливо, - это завещание было составлено мною иподписано нашим покойным другом девятого августа одна тысяча восемьсотдвадцать пятого года. Но оказалось, что существует другой документ, преждемне неизвестный, который датирован двадцатым июля одна тысяча восемьсотдвадцать шестого года, то есть он был составлен менее чем через год послепредыдущего. Далее, как я вижу... - мистер Стэндиш вперил в завещаниевнимательный взгляд через очки, - тут имеется добавление, датированноепервым марта одна тысяча восемьсот двадцать восьмого года. - Ох-хо-хо! - невольно вздохнула сестрица Марта, не выдержав этогопотока дат. - Я начну с оглашения более раннего завещания, - продолжал мистерСтэндиш, - ибо, по-видимому, таково было желание усопшего, поскольку онего не уничтожил. Это вступление показалось присутствующим невыносимо долгим, и не толькоСоломон, но еще несколько человек печально покачивали головами, уставясь впол. Все избегали смотреть друг на друга и пристально разглядывали узорскатерти или лысину мистера Стэндиша. Только Мэри Гарт, заметив, что нанее никто не смотрит, позволила себе тихонько наблюдать за окружающими. Иедва прозвучало первое "завещаю и отказываю", она увидела, что по всемлицам словно пробежала легкая рябь. Один лишь мистер Ригг сохранил прежнююневозмутимость. Впрочем, остальным теперь было не до него: они взвешивали,рассчитывали и ловили каждое слово распоряжений, которые, быть может,отменялись в следующем завещании. Фред покраснел, а мистер Винси, несовладав с собой, вытащил табакерку, хотя и не стал ее открывать. Вначале перечислялись мелкие суммы, и даже мысль о том, что имеетсядругое завещание и бедный Питер, возможно, опомнился, не могла угаситьнарастающего негодования и возмущения. Каждому человеку хочется, чтобы емувоздавалось должное в любом времени - прошедшем, настоящем и будущем. АПитер пять лет назад не постыдился оставить всего по двести фунтов своимродным братьям и сестрам, лишь по сто фунтов своим родным племянникам иплемянницам. Гарты упомянуты не были вовсе, но миссис Винси и Розамондаполучали по сто фунтов каждая. Мистеру Трамбулу была завещана трость сзолотым набалдашником и пятьдесят фунтов; второй троюродный брат и обадвоюродных получали каждый такую же внушительную сумму - наследство, каквыразился мрачный двоюродный брат, с которым не поймешь что и делать.Далее следовали подобные же оскорбительные крохи, брошенные лицам, здесьне присутствовавшим, никому не известным и едва ли не принадлежащим книзшим сословиям. Многие тотчас подсчитали, что всего таким образом былозавещано около трех тысяч фунтов. Так как же Питер распорядился остальнымиденьгами? И землей? Что отменит последнее завещание, а что не отменит? Клучшему или к худшему? Ведь все чувства, испытываемые теперь, были, таксказать, черновыми и могли оказаться совершенно напрасными. У мужчинхватило сил сохранять внешнее спокойствие, как ни томительна быланеизвестность, - одни оттопыривали губы, другие поджимали их, смотря потому, что было привычнее. Но Джейн и Марта, не выдержав вихряпредположений, расплакались - бедная миссис Крэнч несколько утешиласьмыслью о сотнях фунтов, которые без всякого труда предстояло получить ей иее детям, хотя и мучилась оттого, что их могло быть и больше, тогда какмиссис Уол чувствовала одно: ей, кровной сестре, досталось так мало, акому-то предстоит получить так много! Почти все присутствующие уже несомневались, что "много" достанется Фреду Винси, но сами Винси удивились,когда ему было отказано десять тысяч фунтов, размещенных так-то и так-то.Ну, а земля?.. Фред кусал губы, с трудом сдерживая улыбку. А миссис Винсичувствовала себя на седьмом небе: мысль о том, что завещатель мог изменитьсвою волю, утонула в розовом сиянии. Кроме земли, оставались еще деньги и другое имущество, но все этоцеликом было завещано одному человеку, и человеком этим оказался... О,неисчислимые возможности! О, расчеты, опиравшиеся на "благоволение"скрытного старика! О, бесконечные восклицания, которым все же не под силупередать всю степень человеческого безумия!.. Человеком этим оказалсяДжошуа Ригг, назначавшийся также единственным душеприказчиком ипринимавший отныне фамилию Фезерстоун. По комнате, словно судорожная дрожь, пробежал шорох. Все вновьуставились на мистера Ригга, который как будто совершенно не был удивлен. - Поистине странные завещательные распоряжения! - воскликнул мистерТрамбул, против обыкновения предпочитая, чтобы его сочли неосведомленным.- Однако есть второе завещание, отменяющее первое. Пока еще мы не знаемпоследней воли покойного. Но то, что им предстояло услышать, подумала Мэри Гарт, вовсе не былопоследней волей старика. Второе завещание отменяло все распоряженияпервого за исключением тех, которые касались мелких сумм, оставленныхупомянутым выше лицам низших сословий (кое-какие изменения тутперечислялись в добавлении), а также статей, по которым вся земля впределах Лоуикского прихода со всем движимым и недвижимым имуществомотходила Джошуа Риггу. Прочее имущество завещалось на постройку исодержание богадельни для стариков, которую надлежало назватьФезерстоуновской богадельней и воздвигнуть на участке земли неподалеку отМидлмарча, приобретенном для этой цели завещателем, "дабы (как говорилосьв документе) угодить Всевышнему Богу". Никто из присутствующих не получилни фартинга, хотя мистеру Трамбулу была-таки отказана трость с золотымнабалдашником. Прошло несколько мгновений, прежде чем общество вновьобрело дар речи. Мэри не решалась поглядеть на Фреда. Первым заговорил мистер Винси - после энергичной понюшки, - и заговорилон громким негодующим голосом: - О таком вздорном завещании мне еще слышать не приходилось! Мнекажется, он составил его в помрачении ума. Мне кажется, это последнеезавещание недействительно, - закончил мистер Винси, чувствуя, что ставитвсе на свои места. - Как по-вашему, Стэндиш? - По моему мнению, наш покойный друг всегда отдавал себе отчет в своихдействиях, - сказал мистер Стэндиш. - Все формальности соблюдены. Кзавещанию приложено письмо Клемменса. Весьма уважаемого нотариуса вБрассинге. - Я ни разу не замечал никакого расстройства рассудка, никакогоослабления умственных способностей у покойного мистера Фезерстоуна, -объявил Бортроп Трамбул, - но завещание это я назвал бы эксцентричным. Явсегда с охотой оказывал услуги старичку, и он ясно давал понять, чтосчитает себя обязанным мне и выразит это в завещании. Трость с золотымнабалдашником - это насмешка, если видеть в ней выражение признательности,но, к счастью, я стою выше корыстных соображений. - На мой взгляд, ничего удивительного в этом завещании нет, - заметилКэлеб Гарт. - Куда удивительнее было бы, если бы оно оказалось таким,какого можно ожидать от прямодушного и справедливого человека. Но я вообщепротив завещаний. - Странные слова в устах христианина, черт побери! - сказал нотариус. -Какими же доводами можете вы их подкрепить, Гарт? - Да что здесь говорить... - пробормотал Кэлеб, аккуратно складываякончики пальцев и наклоняясь вперед, чтобы удобнее было рассматривать пол.Ему всегда казалось, что объяснения - самая трудная сторона "дела". Тут раздался голос мистера Ионы Фезерстоуна: - Он всегда был на редкость лицемерен, мой братец Питер. Но уж тут онпоказал себя во всей красе. Знай я, так меня бы и силком из Брассинга невытащили. Завтра же надену белую шляпу и коричневый сюртук. - Ох-хо-хо! - всхлипнула миссис Крэнч. - А мы так на дорогупотратились, и мой бедный сынок столько времени просидел сложа руки. Впервый раз слышу, чтобы братец Питер думал о том, как бы угодить богу. Нопусть у меня язык отнимется, а все-таки это жестоко... По-другому и нескажешь. - Это ему отзовется там, где он теперь, вот что я думаю, - сказалСоломон с горечью, которая была поразительно искренней, хотя его голоссохранял обычную вкрадчивость. - Питер вел дурную жизнь, и богадельнями еене прикрыть, после того как у него хватило бесстыдства напоследоквыставить ее всем напоказ. - И все-то это время у него была собственная кровная родня, братья,сестры, племянники и племянницы. И он с ними рядом в церкви сидел, когдавыбирал время сходить в церковь, - заявила миссис Уол. - И могсобственность свою им завещать, как у хороших людей водится, тем, ктомотать не привык и во всем себя соблюдает; да и сами не нищие и каждыйпенни сохранили бы и приумножили. И я-то, я-то... подумать только, сколькораз я сюда приезжала по-сестрински, а он уже тогда замыслил такое, что иподумать страшно. Но если всемогущий допустил это, так для того только,чтобы покарать его. Братец Соломон, я бы поехала, если вы меня подвезете. - Ноги моей здесь больше не будет, - сказал Соломон. - У меня у самогоесть что завещать - и земля и другое имущество. - Вот так оно в мире и заведено: ни удачи по заслугам, нисправедливости! - воскликнул Иона. - А уж если есть в тебе настоящаязакваска, так и вовсе беда. Куда лучше быть собакой на сене. Но тем, ктоеще по земле ходит, следовало бы из этого извлечь урок. Одной дурацкойдуховной в семье с избытком хватит. - Ну, свалять дурака можно по-разному, - заметил Соломон. - Я своимиденьгами распоряжусь как следует, на ветер их не выброшу и найденышамафриканским не оставлю. По мне, Фезерстоуны - это те, кто такФезерстоунами и родились, а не нацепили на себя фамилию, точно ярлык. Соломон адресовал эти громогласные "реплики в сторону" миссис Уол,направляясь вслед за ней к дверям. По мнению братца Ионы, сам он сумел быотпустить шуточку куда язвительнее, но прежде чем оскорблять новогохозяина Стоун-Корта, следовало убедиться, что он не намерен привечать усебя остроумцев, фамилию которых собирается принять. Впрочем, мистер Джошуа Ригг, казалось, пропустил все намеки и шпилькимимо ушей, хотя весь как-то переменился. Он невозмутимо подошел к мистеруСтэндишу и с той же невозмутимостью начал задавать нотариусу деловыевопросы. У него оказался высокий чирикающий голос и невозможнопростонародный выговор. Фред, у которого он больше не вызывал смеха,подумал, что никогда еще не видел такого мерзкого плебея. На душе у Фредаскребли кошки. Мидлмарчский галантерейщик выжидал случая завести разговорс мистером Риггом: как знать, скольким парам ног покупает чулки новыйвладелец Стоун-Корта, а прибыль - вещь куда более надежная, чем любоенаследство. К тому же галантерейщик, как троюродный брат, был достаточнобеспристрастен и испытывал только обыкновенное любопытство. Мистер Винси после своей вспышки хранил гордое молчание, но был такрасстроен, что продолжал сидеть, поглощенный мрачными мыслями, пока вдругне заметил, что его жена отошла к Фреду и тихо плачет, сжимая руку своеголюбимца. Он тотчас поднялся и, повернувшись спиной к остальному обществу,сказал ей вполголоса: - Крепись, Люси. Не позорь себя перед этими людьми, душа моя. Затем произнес обычным громким голосом: - Фред, поди распорядись, чтобы подали фаэтон. У меня нет лишнеговремени. Мэри Гарт заранее уложила свои вещи, чтобы вернуться домой вместе сотцом. Они с Фредом встретились в передней, и только теперь Мэри собраласьс духом и посмотрела на него. Его лицо покрывала та землистая бледность,которая порой старит юные лица, а рука, которой он пожал ее руку, былахолодна, как лед. Мэри тоже мучилась: она сознавала, что роковым образом,хотя и не по своей воле, изменила всю судьбу Фреда. - До свидания, Фред, - сказала она с грустной нежностью. - Будьтемужественным. Я верю, что эти деньги не принесли бы вам ничего хорошего.Какая польза была от них мистеру Фезерстоуну? - Все это прекрасно, - с сердцем сказал Фред. - А я-то в какомположении? Теперь уж мне придется стать священником! (Он знал, что егослова заденут Мэри - ну и очень хорошо! Пусть скажет, что еще емуостается!) И ведь я думал, что сразу отдам долг вашему отцу и всепоправлю. А вам он даже ста фунтов не оставил. Что вы теперь будетеделать, Мэри? - Постараюсь поскорее найти другое место, что же еще? Отцу и без меняхватает кого содержать. Ну, до свидания. Очень скоро в Стоун-Корте не осталось ни одного прирожденногоФезерстоуна и никого из обычных гостей. В окрестностях Мидлмарча появилсяеще один чужой человек, но на этот раз главное неудовольствие вызывалинепосредственные следствия появления здесь мистера Ригга Фезерстоуна, а невозможные плоды, которые могло принести оно в будущем. Не нашлось ни однойпророческой души, которая провидела бы то, что могло бы открыться на суденад Джошуа Риггом. И тут мне приходится поразмыслить над средствами, которыми можновозвысить низкую тему. Особенно полезны тут исторические параллели. Однакопротив них есть свои возражения: добросовестному повествователю может нехватить места или же (что, в сущности, то же самое) он не сумеет подобратьдостаточно уместные примеры, хотя и сохранит философское убеждение, чтоони очень многое осветили бы, если бы их удалось отыскать. Гораздо легче идостойнее указать - поскольку всякую истинную историю можно изложить ввиде аллегории, заменив мартышку на маркграфа и наоборот, - что всерассказанное (и пока еще не рассказанное) здесь о людях низкогопроисхождения можно облагородить, признав это аллегорией, так, чтобычитатель мог спокойно считать дурные привычки и их скверные последствиявсего лишь фигурально неблагородными и ощущать себя в обществе знатныхлюдей. Таким образом, пока я рассказываю правду о деревенских увальнях,моему читателю совершенно не обязательно изгонять лордов из своих мыслей,а ничтожные суммы, недостойные внимания высокопоставленных банкротов,можно возвести до уровня крупных коммерческих сделок с помощью ничего нестоящего добавления нескольких нулей. Ну, а провинциальная история, в которой все действующие лица блистаютвысокой нравственностью, может относиться только ко времени гораздо болеепозднему, чем эпоха первого билля о реформе. Питер же Фезерстоун - вы,несомненно, заметили это - скончался и был погребен за несколько месяцевдо того, как главой кабинета стал лорд Грей (*104).

36

Сколь странны склонности великих душ, Хоть их должна бы мудрость осенять Великим душам нравится блистать, А потому они бывают там, Где дань восторгов можно пожинать, И, презирая нас, приходят к нам. Им мнится, что благоговейно чтим Мы речи их любые и дела. Но наш восторг умножить нужно им, И верят, будто новая хвала Раздастся, коль покажут нам они Величье дум своих. Даниел, "Филотас"

Мистер Винси вернулся домой после оглашения завещания, заметнопеременив точку зрения на многие предметы. Он не отличался скрытностью,однако был склонен выражать свои чувства обиняком. Когда его шелковыешнурки залеживались на складе, он кричал на конюха; когда его зятьБулстрод досаждал ему, он поносил методизм; теперь же он выбросил изкурительной комнаты в прихожую вышитую шапочку, из чего следовало, что онсмотрит на болезнь Фреда без прежней снисходительности. - Ну-с, сударь, - сказал он, когда этот молодой джентльмен собралсяидти спать, - надеюсь, вы подумываете о том, чтобы возобновить занятия вследующем семестре и сдать экзамен. Я принял твердое решение и советую вамне тратить времени по пустякам. Фред ничего не ответил: слишком велико было его уныние. Ведь наканунеон неколебимо верил, что ему больше не придется решать, чем заняться, -еще двадцать четыре часа, и он узнает, что может ничего не делать. Онбудет ездить на лисью травлю в красном охотничьем костюме, на отличномгунтере, а стрелять фазанов - на породистой кобыле, и все его будутуважать. Он немедленно вернет долг мистеру Гарту, и у Мэри больше не будетпричин ему отказывать. И все это он получит, не сдавая экзаменов и неиспытывая никаких других неудобств, а просто по милости провидения, тоесть благодаря капризу своенравного старика. Но теперь, когда двадцатьчетыре часа прошли, все эти столь твердые надежды рухнули. И как будтоэтого горького разочарования мало - его еще корят, точно он же и виноват!Однако Фред промолчал и отправился в спальню, предоставив материзаступиться за него. - Не будь так суров с бедным мальчиком, Винси! Он еще покажет себя,пусть этот злой старик и обманул его. Я знаю, знаю, что Фред покажет себя,иначе зачем же болезнь его пощадила? А это просто грабеж. Обещать емуземлю или прямо отдать - какая разница? Разве это не обещание, если оннамекал, пока все не поверили? И ты сам слышал, что он оставил ему десятьтысяч фунтов, а потом опять отобрал. - Опять отобрал! - сердито повторил мистер Винси. - Из него никакоготолку не выйдет, Люси. И ведь ты совсем избаловала мальчишку. - Так он же мой первенький, Винси, и ты сам тогда на него надышаться немог. Себя не помнил от гордости, - сказала миссис Винси, уже улыбаясьсвоей обычной веселой улыбкой. - А кто заранее знает, каким вырастет ребенок? Вот я и радовался поглупости, - ответил ее муж, впрочем, более мягким тоном. - Но у кого дети красивей и лучше наших? С Фредом тут никто потягатьсяне может - он только слово скажет, и сразу понятно, что он обучался вуниверситете и знакомства у него там были самые хорошие. А уж Розамонда!Где ты еще найдешь такую? Да поставь ее рядом с какой хочешь леди, онатолько краше покажется. Ну, ты подумай - Лидгейт в самом высшем обществебывал и где только не ездил, а влюбился в нее, чуть увидел. Хотя,по-моему, Розамонде незачем было торопиться с обручением. Ведь она моглабы познакомиться с женихом и получше - ну, у своей школьной подруги миссУиллобай. У нее ведь родственники не хуже, чем у мистера Лидгейта. - Черт бы побрал всех родственников! - объявил мистер Винси. - Я имисыт по горло. И мне не нужен зять, если у него за душой нет ничего, кромеродственников. - Как же так, милый! - воскликнула миссис Винси. - Ведь ты рад был.Конечно, это без меня случилось, но Розамонда говорила, что ты словапротив не сказал. И ведь она уже начала покупать тонкое полотно и батистсебе на белье. - Без моего позволения, - отрезал мистер Винси. - Мне в этом годухватит забот с сынком-бездельником, чтобы еще платить за приданое. Временатяжелые, хуже некуда, все разоряются, а у Лидгейта, по-моему, нет нифартинга. Я согласия на свадьбу не дам. Пусть подождут, как и другиеждали. - Розамонда совсем расстроится, Винси. И ведь ты сам ей никогда неперечил. - Как бы не так! Чем скорее с этой помолвкой будет покончено, темлучше. Я на него насмотрелся и вижу, что ему состояния ввек не нажить.Врагов он себе наживает, это верно, а больше ничего. - Зато, милый, Булстрод его высоко ставит. И, наверное, будет доволен,если они поженятся. - Ну и будет, так что? - проворчал мистер Винси. - Содержать-то их неБулстроду придется. А если мистер Лидгейт думает, что я им дам денег наобзаведение, так он ошибается, только и всего. Мне ведь, того гляди,придется продать лошадей! Смотри, передай Рози, что я сказал. Такое с мистером Винси случалось нередко - согласившись на что-то подвеселую руку, он затем спохватывался и возлагал на других неприятнуюобязанность взять это обещание назад. Но как бы то ни было, миссис Винси,которая никогда не поступала наперекор мужу, поспешила утром сообщить Розиего слова. Розамонда слушала молча, внимательно рассматривая свое шитье, акогда миссис Винси кончила, чуть изогнула прелестную шейку - лишь долгийопыт мог бы открыть вам, о каком неколебимом упрямстве говорило этодвижение. - Так как же, душенька? - спросила мать с робкой нежностью. - Папа ничего подобного не думает, - ответила Розамонда с невозмутимымспокойствием. - Он всегда говорил что хочет, чтобы я вышла за человека,которого полюблю. И я выйду за мистера Лидгейта. А ведь папа дал согласиепочти два месяца назад. Полагаю, более подходящего дома, чем дом миссисБретон, нам не найти. - С отцом, душенька, ты уж сама поговори. Ты всегда умеешь настоять насвоем. А если покупать дамаск, то у Сэдлера - у него выбор куда лучше, чему Хопкинса. Только дом миссис Бреттон слишком уж велик. Я, конечно, былабы рада, чтобы ты жила в таком доме но ведь сколько мебели понадобится, иковров, и всего не говоря уж о посуде и хрустале. А твой отец сказал, чтоденег не даст, ты ведь поняла? А мистер Лидгейт рассчитывает на них, ты незнаешь? - Неужели, по-вашему, я стала бы его спрашивать, мама? Разумеется, онзнает состояние своих дел. - Но, может, он искал богатую невесту, душечка, и мы ведь все думали,что не один Фред получит наследство, а и ты тоже. До чего же все плоховышло. Просто думать ни о чем приятном не хочется, когда бедного мальчикатак обманули. - Это не имеет никакого отношения к моей свадьбе мама. А Фреду довольнобездельничать. Я поднимусь наверх отдать этот муслин мисс Морган: онаотлично обметывает швы. И, пожалуй, кое-что я поручу Мэри Гарт. Она шьетпрекрасно, этого у нее не отнимешь. Мне хотелось бы, чтобы на всехбатистовых оборках, был рубчик а для этого нужно много времени. Миссис Винси не напрасно верила, что Розамонда сумеет поговорить сосвоим папенькой. Во всем, что не касалось его обедов или скачек, мистерВинси, несмотря на шумную настойчивость, был столь же мало самостоятеленкак премьер-министр: подобно большинству полнокровных мужчин, любящихпожить в свое удовольствие, он подчинялся силе обстоятельств, аобстоятельство, называемое Розамондой, обладало той силой, благодарякоторой прозрачная струящаяся субстанция, как нам известно, пробиваетсамые твердые скалы. Папенька же далеко не был скалой. Его твердостьисчерпывалась определенной системой устремлений, то есть привычками, чтосильно мешало ему принять против помолвки дочери единственно возможныерешительные меры - иначе говоря, точно выяснить имущественное положениеЛидгейта, предупредить, что сам он денег дать не может, и наложить запреткак на скорую свадьбу, так и на длительную помолвку. На словах все этовыглядит просто, но неприятное решение, принятое в холодные часы рассвета,нередко оказывается столь же эфемерным, как утренний иней, и невыдерживает тепла, которое приносит с собой день. Мистер Винси даже непосмел прибегнуть к своим излюбленным обинякам: Лидгейт держался гордо и,конечно, не потерпел бы намеков в свой адрес, а об открытом объяснении иречи быть не могло. Мистер Винси отчасти был польщен, что он хочетжениться на Розамонде, отчасти его побаивался, отчасти избегал заводитьразговор о деньгах с невыгодной для себя позиции, отчасти страшилсяпотерпеть поражение в споре с человеком более образованным иблаговоспитанным, чем он сам, и отчасти опасался пойти наперекор желаниюдочки. Всем другим ролям мистер Винси предпочитал роль хлебосольногохозяина, которого никто ни в чем не может упрекнуть. В первую половину дняоблечь принятое решение в официальную форму отказа мешали дела, а вовторую - обед, вино, вист и благодушное настроение. А час шел за часом, икаждый оставлял свой маленький след, так что мало-помалу складываласьсамая веская причина для бездействия - сознание, что действовать ужепоздно. Новоявленный жених теперь почти все вечера проводил в доме наЛоуик-Гейт, и влюбленность, нисколько не зависевшая от денежных даровтестя или размеров будущего докторского дохода, продолжала расцветать наглазах у мистера Винси. Юная влюбленность - что за тончайшая паутинка!Даже точки ее опоры - то, на чем держится ее кружевная сеть, - почтинезаметны. Чуть-чуть соприкоснутся кончики пальцев, встретятся взоры синихи темных очей, останется неоконченной фраза, слегка порозовеют щеки, елезаметно дрогнут губы. Материалом для этой паутины служат мечтания инеясная радость, тяготение одной жизни к другой, манящий призраксовершенства, безотчетное доверие. И Лидгейт принялся ткать эту паутину изсвоей души с поразительной быстротой вопреки трагическому опыту любви кЛауре - а также вопреки медицине и биологии, ибо не раз наблюдалось, чтонаучные исследования - например, иссеченной мышцы или глаз, лежащих наблюде (подобно глазам святой Лючии), - гораздо более совместимы споэтичной любовью, чем прозаичность будничных интересов. Что до Розамонды,то она, точно раскрывшаяся водяная лилия, упивалась новой полнотой своейжизни и тоже усердно ткала их общую паутину. Ткалась она в уголке гостинойу фортепьяно и, несмотря на всю воздушность, играла радужным блеском,который замечал вовсе не только мистер Фербратер. Весь Мидлмарч знал, чтомисс Винси и мистер Лидгейт помолвлены, хотя официально ничего объявленоне было. Гарриет Булстрод опять встревожилась, но на сей раз она решилапоговорить с братом и поехала к нему на склад, чтобы избежать разговора слегкомысленной миссис Винси. Однако его ответы ее не успокоили. - Уолтер, неужели ты хочешь сказать, что допустил подобное, не наведясправок о состоянии мистера Лидгейта? - спросила миссис Булстрод, снедоумением глядя на брата, который пребывал в своем раздраженномскладском настроении. - Подумай, как такая девушка, приученная к роскоши -и к суетности, должна я с огорчением сказать, - как такая девушка будетжить на небольшой доход? - Оставь, Гарриет! При чем тут я, если люди приезжают в город без моегоприглашения? А вы что, не пускали Лидгейта к себе на порог? Это Булстрод,а не кто-нибудь, с ним носился. Я ему ни в чем не содействовал. Так тылучше со своим мужем поговори, а не со мной. - Ах, право, Уолтер, как можно тут винить мистера Булстрода? Он этойпомолвки не желал, я уверена. - Ну, если бы Булстрод не взял его себе под крылышко, стал бы яприглашать его к нам! - Но ведь ты пригласил его лечить Фреда, и я первая скажу, что это быларука провидения, - возразила миссис Булстрод, запутавшись в тонкостях этойделикатной темы. - Не знаю, как там провидение! - раздраженно бросил мистер Винси. - Авот из-за моей семьи хлопот у меня больше, чем мне хотелось бы. Я ведь былтебе хорошим братом, Гарриет, пока ты не вышла замуж, и должен сказать,Булстрод не всегда относится к твоим близким по-родственному, какследовало бы. Мистер Винси совсем не походил на иезуита, но самый хитрый иезуит несумел бы так ловко переменить тему, Гарриет пришлось защищать мужа, вместотого чтобы упрекать брата, и помолвка была забыта в разборепрепирательств, возникших между мистером Винси и мистером Булстродом нанедавнем заседании церковного совета. Миссис Булстрод не стала передавать мужу жалобы брата, но вечеромзаговорила с ним о Лидгейте и Розамонде. Однако он не заразился еегорячностью и ограничился безразличными замечаниями об опасностях, которыеподстерегают молодого врача в начале его карьеры и требуют большойосмотрительности. - Но право же, нам следует молиться за эту легкомысленную девочку,воспитанную в суетности, - сказала миссис Булстрод, надеясь воздействоватьна чувства мужа. - Воистину, дорогая, - согласился мистер Булстрод. - Как еще люди,чуждые миру сему, могут противостоять заблуждениям тех, кто предан суете?А таково семейство твоего брата, и нам следует свыкнуться с этой мыслью.Возможно, я предпочел бы, чтобы мистер Лидгейт не вступал в этот брак, номои отношения с ним исчерпываются использованием его дарований для целейгосподних, как наставляет нас божественное провидение. Миссис Булстрод больше ничего не сказала, приписав свое огорчениенедостаточной духовности. Она верила, что ее муж - один из тех людей, окоторых после их кончины следует писать книги. Что касается самого Лидгейта, то, получив согласие, он готов былпринять все последствия, которые, как ему казалось, представлял себесовершенно ясно. Безусловно, свадьбу не следует откладывать больше чем нагод или даже на полгода. Правда, он не собирался жениться так скоро, но востальном его планы остаются прежними: нужно будет просто приспособить ихк новому положению. Ну, а к свадьбе следует готовиться заведенным порядком- например, снять дом вместо квартиры, в которой он жил до сих пор.Лидгейт не раз слышал, как Розамонда восхищалась домом старой миссисБреттон (тоже на Лоуик-Гейт), вспомнил об этом, когда дом освободилсяпосле смерти старушки, и тотчас начал вести переговоры о найме. Сделал он это словно между прочим - точно так же, как заказывалпортному модный костюм со всеми принадлежностями, вовсе не думая о том,чтобы пустить пыль в глаза. Напротив, всякая трата напоказ не вызвала бы унего ничего, кроме презрения: как врач он близко узнал все степенибедности и горячо принимал к сердцу судьбу неимущих. Он безупречнодержался бы за столом, на котором соус стоял в чашке с отбитой ручкой, а овеликолепном званом обеде вспомнил бы только, что встретил там интересногособеседника. Однако он ни на минуту не собирался отказываться от образажизни, который считал обычным, - зеленые рюмки для хереса и вышколенныйслуга, разносящий блюда. Погревшись у французских социальных теорий, он непривез с собой запах паленого. Мы можем безнаказанно заигрывать с самымикрайними мнениями, когда наша мебель, наши званые обеды и фамильный герб,которым мы гордимся, неразрывно связывают нас с установленным порядкомвещей. А Лидгейт к тому же не симпатизировал крайним мнениям, босоногиедоктрины были ему не по вкусу - он носил щегольские сапоги и чуждалсярадикализма, если только речь не шла о необходимости реформ в медицинскойпрофессии и о косности, препятствующей научным исследованиям. Впрактической жизни он руководствовался наследственными привычками,гордостью и бессознательным эгоизмом (той пошлостью в его натуре, окоторой уже говорилось), а также наивностью, неизбежной при увлеченииизлюбленными идеями. И если Лидгейт был как-то озабочен последствиями своей неожиданнойпомолвки, то смущал его недостаток времени, а вовсе не денег. Бесспорно,влюбленность и сознание, что его ожидает та, что каждый раз оказываетсяпрелестнее, чем образ, живущий в его памяти, мешали ему посвящатьисследованиям свободные часы, которых могло достать какому-нибудь"усердному немцу", чтобы сделать великое и уже столь близкое открытие.Выход был один - не откладывать свадьбы, как он и дал понять мистеруФербратеру, когда тот явился к нему с какой-то извлеченной из прудаживностью, чтобы рассмотреть свою находку под более сильным микроскопом, исаркастически сказал, увидев, что на столе Лидгейта, заставленномприборами и препаратами, царит полнейший беспорядок: - Эрос (*105) заметно пал: он начал с того, что принес в мир порядок игармонию, а теперь вновь ввергает его в хаос. - Да, на определенных этапах, - ответил Лидгейт, с улыбкой поднимаяброви, и начал настраивать микроскоп. - Но затем порядок станет еще лучше. - И скоро? - спросил мистер Фербратер. - Надеюсь, что да. Это неопределенное положение отнимает массу времени,а в научных изысканиях каждая минута может оказаться решающей. И по моемумнению, тому, кто хочет работать систематически, необходимо жениться.Тогда у него дома есть все и ему уже не досаждают всякие отвлекающиемелочи. Он обретает спокойствие и свободу. - Вам можно позавидовать! - заметил священник. - Вы получаетеРозамонду, спокойствие и свободу. А у меня всего лишь моя трубка имельчайшие обитатели пруда. Ну как, готово? Однако Лидгейт ничего не сказал мистеру Фербратеру о другой причине,побуждавшей его сократить срок жениховства. Даже с вином любви в жилах ондосадовал на то, что вынужден участвовать в семейных вечерах и стольковремени тратить на мидлмарчские сплетни, пустое веселье и вист, предаваясьбессмысленной праздности. Ему приходилось почтительно выслушивать вопиющеневежественные рассуждения мистера Винси, например о том, какие спиртныенапитки лучше всего дубят внутренности и спасают человека от миазмов. Да идобродушная миссис Винси в своей простоте нисколько не подозревала, чтоможет оскорблять вкус нареченного зятя. Короче говоря, Лидгейт должен былпризнаться себе, что родители Розамонды ему все-таки неровня. Но ведь егообворожительная чаровница испытывает те же страдания. И Лидгейт находилособую радость в мысли, что, женясь на ней, он спасает ее от этогопрозябания. - Любимая! - сказал он ей как-то вечером самым ласковым своим тоном,садясь рядом и внимательно вглядываясь в ее лицо... Но мне следует сперва объяснить, что он застал ее одну в гостиной,большое старомодное окно которой, занимавшее чуть ли не всю стену, былораспахнуто, и в него вливались летние ароматы сада, расположенного позадидома. Ее родители были в гостях, а питомцы мисс Морган гонялись где-то замотыльками. - Любимая! У вас красные глазки. - Неужели? - сказала Розамонда. - Отчего бы это? - Ей былонесвойственно изливать жалобы и огорчения: она деликатно открывала причинусвоих страданий, только если ее долго упрашивали. - Как будто вы можете что-то от меня скрыть! - воскликнул Лидгейт,нежно накрывая ладонью ее сложенные руки. - Разве я не вижу крохотнуюкапельку на реснице? Вас что-то удручает, а вы не хотите открыться мне!Так любящие не поступают. - Зачем рассказывать вам о том, чего вы изменить не можете? Это всесамые обычные вещи. Ну, может быть, в последнее время они стали немногохуже. - Домашние неурядицы. Вы спокойно можете мне довериться. Я ведьдогадываюсь в чем дело. - Папа стал таким раздражительным! Он сердится на Фреда, и сегодняутром была новая ссора: Фред грозит выбрать себе какое-то низкое занятие ине хочет считаться с тем, что ему дали образование вовсе не для этого. Акроме того... Розамонда запнулась и чуть-чуть покраснела. Лидгейт впервые после ихобъяснения видел ее расстроенной и никогда еще не испытывал к ней такойстрастной любви, как в эту минуту. Он нежно поцеловал умолкшие губки,словно желая придать им смелости. - Мне кажется, папа недоволен нашей помолвкой, - продолжала Розамондапочти шепотом. - Вчера вечером он сказал, что должен поговорить с вами ичто от нее надо отказаться. - И вы согласитесь? - с жаром, почти с гневом спросил Лидгейт. - Я никогда не отказываюсь от того, чего хочу, - ответила Розамонда, ккоторой, едва он коснулся этой струны, вернулось обычное спокойствие. - Умница! - воскликнул Лидгейт, снова ее целуя. Такое уместное упорствобыло обворожительно. Он продолжал: - Ваш отец уже не вправе настаивать на расторжении нашей помолвки. Высовершеннолетняя и дали мне слово. А если вам причиняют огорчения, значит,надо ускорить свадьбу. Устремленные на него голубые глаза просияли радостью, словно озаривмягким солнечным светом все его будущее. Идеальное счастье (прямо изсказок "Тысячи и одной ночи", когда достаточно одного шага, чтобы покинутьтяжкий труд и сумятицу улиц и очутиться в раю, где вам дается все, а отвас ничего не требуется), казалось, было совсем близко - лишь нескольконедель ожидания. - Зачем нам откладывать? - спросил он с пылкой настойчивостью. - Я ужеснял дом, а остальные приготовления можно закончить быстро, не так ли?Ваши новые платья подождут. Их можно купить и после. - Какие у вас, умных мужчин, странные понятия! - сказала Розамонда, ина ее лице заиграло больше смешливых ямочек, чем обычно. - Нет, толькоподумать! Я в первый раз слышу, чтобы подвенечное платье покупали послесвадьбы. - Но неужели вы будете настаивать, чтобы я из-за платьев ждал ещемесяц? - спросил Лидгейт, полагая, что Розамонда мило его поддразнивает, ивсе же опасаясь, что на самом деле она вовсе не хочет торопиться сосвадьбой. - Вспомните, ведь нас ожидает еще большее счастье, чем это, - мыбудем все время вместе, ни от кого не завися, распоряжаясь нашей жизнью,как захочется нам самим. Любимая, ну, скажите же мне, что скоро вы можетестать совсем моей! Лидгейт говорил серьезно и настойчиво, словно она оскорбляла егонелепыми отсрочками, и Розамонда тотчас стала серьезной и задумалась.Собственно говоря, она перебирала в уме сложные вопросы обметывания швов,подрубания оборок и отделки юбок, прежде чем дать хотя бы приблизительныйответ. - Полутора месяцев должно вполне хватить, Розамонда, не так ли? -настойчиво сказал Лидгейт и, выпустив ее руки, нежно обнял ее за талию. Одна маленькая ручка тотчас прикоснулась к волосам, поправляя их, иРозамонда, чуть наклонив голову, сказала озабоченно: - Но ведь остается еще столовое белье и мебель. Впрочем, мама может всеэто устроить к нашему возвращению. - Ах да, конечно! Нам ведь придется уехать на неделю в свадебноепутешествие. - Нет, не на неделю! - воскликнула Розамонда и подумала о вечернихтуалетах, предназначенных для поездки в имение сэра Годвина Лидгейта, гдеона втайне надеялась восхитительно провести хотя бы четверть медовогомесяца, пусть даже это отсрочит ее знакомство с другим дядей Лидгейта,доктором богословия (в сочетании с аристократической кровью внушительный,хотя и не столь блистательный титул). Она бросила на жениха взгляд, полныйнедоумения, похожего на упрек, и он тотчас решил, что ей хотелось быпродлить пленительные дни уединения вдвоем. - Только назначьте день свадьбы, и все будет по вашему желанию,любимая. Но решимся же и положим конец вашим досадам. Полтора месяца!Разумеется, такой срок вполне достаточен. - Да, конечно, я могу ускорить приготовления, - сказала Розамонда. -Так вы поговорите с папой? Хотя, по-моему, лучше написать ему. - Онапорозовела и взглянула на Лидгейта, как глядят на нас садовые цветы, когдав прозрачном вечернем свете мы беспечно прогуливаемся между клумбами, -ведь верно, что в этих нежных лепестках, собранных в легкий трепетныйвенчик вокруг темно-алой сердцевины, прячется неизъяснимая душа полунимфы,полуребенка? Лидгейт коснулся губами ее ушка, и они молча сидели много минут,которые струились мимо них, точно ручеек, искрящийся от поцелуев солнца.Розамонда думала, что никто еще не был так влюблен, как она, а Лидгейтдумал, что после всех безумных ошибок, рожденных нелепой доверчивостью,он, наконец, обрел идеальное воплощение женственности, и на него словноуже веяло будущим блаженством с той, что так высоко ставит его научныеизыскания и никогда не станет им мешать, что тихим волшебством будетподдерживать порядок в доме и счетах, не отказываясь в любой миг коснутьсяпальцами струн лютни и претворить будни в романтический праздник, с той,что образованна в истинно женских пределах и ни на йоту больше, а потомуполна кротости и готова послушно принимать все выходящее за эти пределы.Он никогда еще так ясно не понимал, насколько неверным было его намерениееще долго оставаться холостяком: женитьба не только не станет помехой егопланам, но поможет их осуществлению. И когда на следующий день,сопровождая пациента в Брассинг, он увидел там сервиз, показавшийся емупревосходным во всех отношениях, то немедленно его купил. Откладыватьподобные решения - значит напрасно терять время, а Лидгейт терпеть не могплохую посуду. Правда, сервиз был дорогим, но такова, наверное, природасервизов. Обзаведение всем необходимым, естественно, обходится недешево,зато это случается только раз в жизни. - Он, верно, чудо что такое, - сказала миссис Винси, когда Лидгейтупомянул про свою покупку и в двух словах описал сервиз. - Как раз дляРози. Дай-то бог, чтобы он подольше оставался цел. - Надо нанимать такую прислугу, которая не бьет посуды, - объявилЛидгейт. (Бесспорно, в его рассуждении причина и следствие несколькосмешались, но в ту эпоху трудно было найти систему рассуждений, которуюученые мужи так или иначе не санкционировали бы.) Разумеется, от маменьки не было нужды что-либо скрывать: онапредпочитала на все смотреть бодро и - сама счастливая жена - о замужестведочери думала только с радостной гордостью. Однако Розамонда знала, чтоговорила, когда посоветовала Лидгейту написать ее папеньке. На следующееутро она подготовила почву, проводив отца на склад и по дороге упомянув,что мистер Лидгейт торопится со свадьбой. - Вздор, милочка, - сказал мистер Винси. - На какие средства онсобирается содержать жену? Лучше бы ты порвала с ним помолвку. Ведь у насс тобой уже был об этом разговор. К чему ты получала такое воспитание,если теперь выйдешь замуж за бедняка? Каково отцу смотреть на это? - Но мистер Лидгейт вовсе не бедняк, папа. Он купил практику мистераПикока, а она, говорят, приносит в год восемьсот - девятьсот фунтов. - Чепуха! Практику купил! А почему бы ему не купить журавля в небе? Онее всю растеряет. - Ничего подобного, папа. Он приобретает много новых пациентов. Ведьего уже пригласили к Четтемам и к Кейсобонам. - Надеюсь, он знает, что я за тобой ничего не даю? Фред остался ни причем, парламент, того гляди, распустят, машины повсюду ломают, и выборыскоро... - Милый папа! Но при чем тут моя свадьба? - Очень даже при чем! Мы, того гляди, станем нищими - такое в странетворится! Может, и правда наступает конец света, как некоторые говорят! Вовсяком случае, свободных денег у меня сейчас нет, брать из дела я их немогу, и Лидгейту следует это знать. - Но он ничего не ждет, я уверена. И у него такое знатное родство! Такили иначе, он займет высокое положение в свете. Он делает научныеоткрытия. Мистер Винси ничего не сказал. - Папа, я не могу отказаться от моей единственной надежды на счастье.Мистер Лидгейт - джентльмен. А я бы никогда никого не полюбила, кромебезупречного джентльмена. Ты ведь не хочешь, чтобы я заболела чахоткой,как Арабелла Хоули. И ты знаешь, что я никогда от своих решений неотступаю. Но папа снова ничего не сказал. - Обещай, папа, что ты дашь свое согласие. Мы ни за что не откажемсядруг от друга, а ты сам всегда осуждал долгие помолвки и поздние браки. Она продолжала настаивать, и в конце концов мистер Винси сказал: - Ну что же, деточка, он должен мне сперва написать, чтобы я мог датьответ. И Розамонда поняла, что добилась своего. Ответ мистера Винси свелся главным образом к требованию, чтобы Лидгейтзастраховал свою жизнь, - что тот немедленно и исполнил. Это былапревосходная предосторожность на случай, если бы Лидгейт вдруг умер, нопока она требовала расходов. Однако теперь все препятствия, казалось, былиустранены и приготовления к свадьбе продолжались с большим воодушевлением.Впрочем, не без разумной экономии. Новобрачная (намеревающаяся гостить убаронета) никак не может обойтись без модных носовых платков, но если несчитать абсолютно необходимой полудюжины, Розамонда не стала настаивать насамой дорогой вышивке и валансьенских кружевах. И Лидгейт, обнаруживший,что его восемьсот фунтов после переезда в Мидлмарч значительно убыли,предпочел отказаться от понравившегося ему старинного столового серебра,которое он увидел в Брассинге, в лавке Кибла, куда зашел купить вилки иложки. Гордость не позволяла ему расходовать слишком много, словно врасчете на то, что мистер Винси выдаст им деньги на обзаведение, и хотя неза все нужно было платить сразу, он не тратил время на предположения,какую сумму тесть вручит ему в качестве приданого и насколько она облегчитоплату счетов. Он не собирался позволять себе лишних расходов, но было бынеразумно экономить на качестве необходимых приобретений. Впрочем, все этобыло достаточно кстати. Лидгейт по-прежнему видел свое будущее вувлеченных занятиях наукой и практической медициной, но он не могпредставить себе, что занимается ими в обстановке, в какой, например, жилРенч - все двери распахнуты, стол накрыт старой клеенкой, дети взамусоленных платьицах и остатки второго завтрака: обглоданные косточки,ножи с роговыми ручками и дешевая посуда. Но ведь жена Ренча, вялаяапатичная женщина, только куталась в большой платок, точно мумия, и он, повсей видимости, с самого начала неверно поставил свой дом. Однако Розамонда была погружена во всяческие расчеты, хотя безошибочноечутье предостерегало ее против того, чтобы открыто в них признаваться. - Мне так хотелось бы познакомиться с вашими родными, - сказала онаоднажды, когда они обсуждали свадебное путешествие. - Не выбрать ли намтакое место, чтобы на обратном пути мы могли побывать у них? Кого из вашихдядей вы особенно любите? - Ну... дядю Годвина, пожалуй. Очень милый старик. - Вы ведь в детстве подолгу жили у него в Куоллингеме, правда? Мне бытак хотелось увидеть старое поместье и все, что было вам тогда дорого. Онзнает, что вы женитесь? - Нет, - беззаботно ответил Лидгейт, поворачиваясь в кресле и ерошаволосы. - Ну, так напишите ему, гадкий, непочтительный племянник. Может быть,он пригласит нас в Куоллингем, и вы покажете мне парк, и я представлю вассебе мальчиком. Вы ведь видите меня в той обстановке, в какой я росла. Ибудет нечестно, если я буду знать о вас меньше. Но я забыла: вам,возможно, будет немножко неловко за меня. Лидгейт нежно ей улыбнулся и, конечно, подумал, что похвастатьочаровательной женой - большое удовольствие и ради него стоитпобеспокоиться. А к тому же действительно будет очень приятно обойти сРозамондой все старые милые уголки. - Хорошо, я напишу ему. Но мои кузены и кузины на редкость скучны. Иметь право так презрительно отзываться о детях баронета! Розамондапришла в восторг и уже предвкушала, как сама отнесется к нимпренебрежительно. Однако дня через два ее маменька чуть было не испортила всего, заявив: - Мне бы так хотелось, мистер Лидгейт, чтобы ваш дядюшка, сэр Годвин,обошелся с Рози по-родственному. Чтобы он не поскупился. Ведь для баронетатысяча-другая - просто мелочь. - Мама! - воскликнула Розамонда, густо покраснев. Лидгейту стало так ее жаль, что он промолчал и, отойдя к стене,принялся, словно в рассеянности, разглядывать какую-то гравюру. Маменькапозже выслушала строгую дочернюю нотацию и, как всегда, не сталавозражать. Однако Розамонде пришло в голову; что на редкость скучныевысокородные кузены, если удастся пригласить их в Мидлмарч, увидят в ееродительском доме немало такого, что должно шокировать ихаристократические понятия. А потому было бы лучше, если бы Лидгейтпоскорее нашел прекрасный пост где-нибудь подальше от Мидлмарча. А это недолжно составить никаких затруднений для человека с титулованным дядей иделающего открытия. Лидгейт, как видите, увлеченно описывал Розамонде своенамерение посвятить жизнь служению высочайшей пользе и наслаждался тем,что его слушает прелестное создание, которое подарит ему поддержку нежнойлюбви... красоту... покой - все то, чем пленяют нас и укрепляют нашидушевные силы летнее небо или цветущий луг. Лидгейт весьма полагался на психологические различия между гусаком игусыней, как я выражусь разнообразия ради, - особенно на врожденнуюкротость и покорность гусыни, столь прекрасно дополняющей силу гусака.

37

Та счастлива, что, сделав выбор свой, Себя не даст сомненьям обмануть, Мечтой не очаруется иной, Прогонит страх, тайком заползший в грудь. Так галион упорно держит путь В морскую гавань средь морских зыбей - Его не могут в сторону свернуть Ни бури, ни прельщенья миражей. Оплотом твердым верность служит ей: Не нужно козней убегать врагов, Не нужно помощи искать друзей. Ей верность - и опора и покров. Счастливица! Но трижды счастлив тот, Кого такое сердце изберет. Эдмунд Спенсер (*106)

Мистер Винси, как мы видели, не мог решить, ждать ли всеобщих выборовили конца света теперь, когда Георг Четвертый скончался, парламент былраспущен, Веллингтон и Пиль утратили популярность, а новый король толь ковиновато разводил руками. Но растерянность мистера Винси лишь слабоотражала растерянность, господствовавшую в провинциальном общественноммнении тех дней. Как могли люди разобраться в собственных мыслях при светееле теплящихся огоньков окрестных поместий, если консервативный кабинетприбегал к либеральным мерам, а аристократам-тори и избирателям-тори дажелибералы казались предпочтительнее, чем друзья отступников-министров, ивсюду раздавались требования спасительных средств, которые имели лишьсамое отдаленное отношение к личным интересам и приобретали подозрительныйдушок, так как за них ратовали неприятные соседи? Читатели мидлмарчскихгазет оказались в нелепом положении: в дни треволнений по поводу билля окатоликах многие отвергли "Мидлмарчский пионер", который взял девиз уЧарлза Джеймса Фокса (*107) и стоял за прогресс, потому что "Пионер"принял сторону Пиля в вопросе о папистах и тем самым запятнал свойлиберализм терпимостью к иезуитам и Ваалу. Однако не были они довольны и"Рупором" - хотя не так давно он метал громы против Рима, теперь вялостьобщественного мнения (никто не знал, кто кого будет поддерживать)заставила его глас заметно приутихнуть. Это было время, как указывала статья в "Пионере", напечатанная на самомвидном месте, когда вопиющие нужды страны могли призвать из добровольногозатворничества людей, чей ум благодаря большой житейской мудрости обрел нетолько сосредоточенность, но и широту, не только целеустремленность, но итерпимость, не только энергию, но и беспристрастность - короче говоря, всете качества, которые, как показывает печальный опыт человечества, вовсе несклонны уживаться под одной крышей. Мистер Хекбат, чье красноречие в те дни разливалось даже еще болеешироким половодьем, чем обычно, и не позволяло точно угадать, в какоерусло предполагает оно войти, во всеуслышание заявил в конторе мистераХоули, что указанная статья "исходит" от Брука, владельца Типтон-Грейнджа,и что Брук несколько месяцев назад тайно купил "Мидлмарчский пионер". - Тут уж хорошего не жди, э? - осведомился мистер Хоули. - Сначала онтыкался где-то, как заблудившаяся черепаха, а теперь ему взбрело в головустать популярным. Тем хуже для него. Я к нему давно приглядываюсь. Его подорех разделают. Землевладелец он из рук вон плохой. С какой стати помещикузаигрывать с городской чернью? Ну, а газета... надеюсь, он сам будет в неепописывать. Тогда не жалко платить за нее деньги. - Насколько мне известно, он нашел редактора - очень талантливогомолодого человека, который способен писать передовые статьи в самом лучшемстиле, - не во всякой лондонской газете такие найдутся. И он намеренгрудью стоять за реформу. - Пусть-ка Брук сначала реформирует плату, которую выжимает из своихарендаторов. Старый выжига - вот кто он такой, и его арендаторы живут втаких ветхих лачугах, что просто позор. Наверное, этот его молодой человек- какой-нибудь лондонский бездельник. - Его фамилия Ладислав. Говорят, он иностранного происхождения. - Это народ известный! - сказал мистер Хоули. - Какой-нибудь тайныйагент. Начнет с пышных рассуждений о правах человека, а потом придушитдеревенскую девчонку. Так у них ведется. - Однако согласитесь, Хоули, злоупотребления существуют, - заметилмистер Хекбат, предвидя, что разойдется в политических взглядах со своимповеренным. - Я далек от крайностей, собственно говоря, я разделяю позициюХаскиссона (*108), но я не могу закрывать глаза на то, что отсутствиепредставительства крупных городов... - К черту крупные города! - нетерпеливо перебил мистер Хоули. - Мнеслишком хорошо известно, как проходят выборы в Мидлмарче. Ну, пусть ониуничтожат все гнилые местечки (*109) и дадут представительство каждомускороспелому городу в стране, а в результате выборы будут обходитьсякандидатам куда дороже. Я исхожу из фактов. Раздражение, которое мистер Хоули испытал при мысли, что "Мидлмарчскийпионер" редактируется тайным агентом, а Брук занялся политическойдеятельностью (точно черепаха, тихонько ползавшая туда и сюда, вдругчестолюбиво задрала крохотную головенку к небу и встала на задние лапы),далеко уступало негодованию, охватившему некоторых родственников самогомистера Брука. Все выяснилось постепенно - так мы узнаем, что сосед завелне слишком благоуханную мастерскую и она теперь вечно будет оскорблятьнаши ноздри, а закон тут ничего поделать не может. "Мидлмарчский пионер"был куплен тайно еще до приезда Уилла Ладислава: бывший владелец весьмаохотно расстался с ценной собственностью, переставшей приносить доход, и впромежуток времени, протекший после того, как мистер Брук написал Уиллу,желание заставить мир прислушаться к себе, зародыш которого таился в егодуше с юношеских лет, но до сих пор оставался в небрежении, теперь дал подпокровом тайны обильные всходы. Содействовал этому и молодой гость. Он оказался даже восхитительней,чем предвкушал мистер Брук. Ибо Уилл, по-видимому, не только былпревосходно осведомлен во всех областях искусства и литературы, которымимистер Брук в свое время занимался, но так же поразительно умел схватыватьособенности политической ситуации и освещать их с той широтой, какая приналичии прекрасной памяти выражается в большом количестве цитат и общейэффектности. - Он мне напоминает Шелли (*110), знаете ли, - при первом же удобномслучае сообщил мистер Брук, чтобы доставить удовольствие мистеруКейсобону. - Не в каком-либо неблаговидном смысле - атеизм, знаете ли,распущенность, ну и так далее. Убеждения Ладислава во всех отношенияхздравы, я уверен - вчера вечером мы очень долго беседовали. Но он неменьше его преклоняется перед свободой, вольностью, эмансипацией - придолжном руководстве отличные идеи, знаете ли. Я думаю, что сумею поставитьего на правильную дорогу. И мне это тем более приятно, что он вашродственник, Кейсобон. Хотя речь мистера Брука была весьма расплывчата, мистер Кейсобонневольно пожелал про себя, чтобы "правильная дорога" означала нечто болееконкретное - какое-нибудь место подальше от Лоуика. Он испытывал неприязньк Уиллу, даже пока помогал ему, но теперь, когда Уилл отказался от этойпомощи, его неприязнь еще увеличилась. Так бывает со всеми нами, когда внас живет подозрительная ревность: если наши таланты пригодны главнымобразом для того, чтобы, так сказать, прокладывать ходы под землей, то,разумеется, наш упивающийся нектаром родич (который по серьезным причинамвызывает наше неудовольствие) исподтишка питает к нам презрение, и всякий,кто его хвалит, тем самым косвенно принижает нас. Будучи людьмищепетильными, мы не доходим до такой низости, чтобы вредить ему, а,наоборот, во исполнение родственного долга спешим сами егооблагодетельствовать. Каждый подаренный ему чек доказывает нашепревосходство и тем смягчает нашу горечь. И вдруг мистера Кейсобонакапризно лишили права чувствовать свое превосходство (разве что ввоспоминаниях). Его антипатия к Уиллу родилась не из обычной ревностистарого мужа, она была куда более глубока и питалась всеми обманутыминадеждами и разочарованиями его жизни. Однако Доротея, раз уж она вошла вего жизнь, Доротея, молодая жена, которая и сама проявила оскорбительныекритические наклонности, способствовала усилению и прояснению этогочувства, прежде довольно смутного. Уилл Ладислав, со своей стороны, вместо благодарности испытывал всебольшую неприязнь к мистеру Кейсобону и без конца спорил с собой,оправдывая ее. Кейсобон его ненавидит, в этом он не сомневался: злобносжатые губы и полный яда взгляд, каким он был встречен, перевешивают былыеодолжения и прямо-таки требуют открытой войны. Да, он многим обязанКейсобону, но, право же, подобная женитьба перечеркивает любыеобязательства. Неужели благодарность за добро, сделанное тебе, запрещаетнегодовать, когда другому причиняют зло? А Кейсобон, женившись на Доротее,причинил ей большое зло. Человек обязан лучше понимать, что он такое, иесли ему нравится до седых волос грызть кости в темной пещере, у него нетправа заманивать туда юную девушку. "Никакое самое ужасноежертвоприношение не сравнится с этим!" - воскликнул Уилл и нарисовал себевнутренние муки Доротеи так живо, словно клал на музыку причитаниягреческого хора. Но он ее не покинет. Он станет оберегать ее - да, станет,пусть ради этого ему придется отказаться от чего угодно! Зато она будетзнать, что у нее есть преданный раб! Уилл (используя выражение сэра ТомасаБрауна) (*111) был склонен к "страстной щедрости" речи, говорил ли он самс собой или с другими. На самом же деле все обстояло гораздо проще: в товремя ему больше всего на свете хотелось видеть Доротею. Однако законные поводы для этого выпадали редко: в Лоуик его неприглашали. Правда, мистер Брук, всегда готовый сделать мистеру Кейсобонуприятное (бедняга так поглощен своими занятиями, что становитсязабывчив!), несколько раз привозил Ладислава в Лоуик, а во всех другихместах при каждом удобном случае представлял его как молодого родственникаКейсобона. И хотя Уилл ни разу не оставался с Доротеей наедине, этихвстреч оказалось достаточно, чтобы к ней вернулось ощущение духовнойобщности с этим молодым человеком, который, хотя и был умнее ее, тем неменее охотно соглашался с ее доводами. До замужества бедняжка Доротея ни укого не находила отклика своим заветным мыслям, и, как известно,снисходительные поучения супруга приносили ей гораздо меньше радости, чемона ожидала. Если она начинала говорить с мистером Кейсобоном о том, чтоее интересовало, он выслушивал ее с терпеливым видом, точно она цитировалахрестоматию, известную ему с детских лет, порой сухо сообщал, какиедревние авторы исповедовали подобные идеи, словно считал, что их и таквполне достаточно, а порой указывал, что она ошибается, и повторял то,против чего она возражала. Но Уилл Ладислав, казалось, всегда находил в ее словах больше, чем онав них вкладывала. Доротея не отличалась тщеславием, но в ней жила обычнаяпотребность пылкой женской души благостно царствовать, даря счастье другойдуше. Вот почему даже эти мимолетные встречи с Уиллом словно на миграспахивали окошко в стене ее темницы, впуская туда солнечные лучи, и,радуясь им, она мало-помалу переставала тревожиться о том, как могистолковать ее муж приглашение, которое мистер Брук послал Уиллу. Сам жемистер Кейсобон ни разу ни словом, ни намеком не коснулся этой темы. Однако Уилл жаждал увидеться с Доротеей наедине, и у него не хваталотерпения покорно ждать счастливого случая. Пусть редки и кратки былиземные свидания Данте и Беатриче, Петрарки и Лауры, времена меняются, иболее поздние века предпочитают, чтобы сонетов было поменьше, а встреч иразговоров - побольше. Необходимость извиняет хитрости, но к какойхитрости мог он прибегнуть, не оскорбив Доротею? В конце концов он решил,что ему просто необходимо написать уголок парка в Лоуике, и как-то утром,когда мистер Брук отправился в город по Лоуикской дороге, попросилподвезти его до Лоуика вместе с этюдником и складным стулом. Там, незаходя в дом, он расположился в таком месте, откуда должен был увидетьДоротею, если бы она вышла на прогулку, - а он знал, что в эти часы онаобычно гуляет. Но его хитрость оказалась бессильной перед погодой. Небо созлокозненной быстротой заволокли тучи, хлынул дождь, и Уиллу пришлосьискать приюта в доме. Он намеревался на правах родственника пройти бездоклада в гостиную и переждать там. В передней он попросил дворецкого,своего старого знакомого: - Не докладывайте обо мне, Прэтт. Я подожду до второго завтрака. Язнаю, мистер Кейсобон не любит, чтобы его беспокоили, когда он занимаетсяв библиотеке. - Хозяина нет дома, сэр. Миссис Кейсобон в библиотеке одна Так я, сэр,доложу ей о вас, - сказал Прэтт, краснощекий толстяк, любивший поболтать сТэнтрип и вполне согласный с ней в том, что барыня, наверное, скучает. - Ну, хорошо. Этот проклятый дождь помешал мне писать, - ответил Уилл,охваченный такой радостью, что изобразить безразличие оказалосьудивительно легко. Минуту спустя он уже входил в библиотеку, и Доротея поднялась емунавстречу с милой непринужденной улыбкой. - Мистер Кейсобон поехал к архидьякону, - сразу же объяснила она. - Яне знаю, когда он вернется. Возможно, только к обеду. Он не мог сказать,сколько времени там пробудет. Вам нужно было с ним о чем-нибудьпоговорить? - Нет. Я приехал посидеть с альбомом, но дождь прогнал меня из парка. Ядумал, мистер Кейсобон работает в библиотеке, а мне известно, как он нелюбит, чтобы ему мешали в этот час. - В таком случае, дождь оказал мне услугу. Я очень рада вас видеть. -Доротея произнесла эти банальные слова с безыскусственной искренностьютоскующей в пансионе маленькой девочки, которую вдруг навестили родные. - На самом деле я приехал, чтобы попытаться увидеть вас одну, - сказалУилл, почему-то чувствуя, что должен ответить ей такой же искренностью, идаже не сделал паузы, чтобы спросить себя: а почему бы и нет? - Мнехотелось поговорить с вами о всякой всячине, как в Риме. Но в присутствиидругих людей получается совсем не то. - Да, - столь же безыскусственно согласилась Доротея. - Так садитесьже. Она опустилась на темную оттоманку перед рядами книг в коричневыхпереплетах. На ней было простое белое шерстяное платье, и ни однойдрагоценности, ни одного украшения, если не считать обручального кольца.Можно было подумать, что она дала клятву не походить на других женщин.Уилл сел напротив, и свет падал на его блестящие кудри, на тонкийчуть-чуть упрямый профиль, на дерзкую линию губ и подбородка. Они смотрелидруг на друга, как два только что раскрывшихся цветка. Доротея на мигзабыла таинственное озлобление мужа против Уилла: разговаривая без тревогии опасений с единственным человеком, который понимал ее мысли, она словноосвежала жаждущие губы ключевой водой. Ведь вспоминая в грустные минутыбылое утешение, она невольно его преувеличивала. - Я часто думала, что была бы рада снова побеседовать с вами, - сказалаона тут же. - Просто удивительно, о чем только я вам ни говорила. - И я все помню, - ответил Уилл, чью душу переполняло невыразимоеблаженство оттого, что перед ним была женщина, достойная самой высокойлюбви. Мне кажется, его собственные чувства были в то мгновение безупречновысокими, ибо нам, смертным, выпадают божественные мгновения, когда любовьобретает удовлетворение в совершенстве своего предмета. - С тех пор как мы виделись с вами в Риме, я многому научилась, -продолжала Доротея. - Я немного знаю по-латыни и начинаю чуть-чутьпонимать греческий. Теперь я способна больше помогать мистеру Кейсобону -нахожу нужные ссылки, чтобы поберечь его глаза, и еще многое. Но оченьтрудно стать ученым: люди словно бы утомляются на пути к великим мыслям иот усталости уже не в силах достичь их в полной мере. - Если человек способен к великим мыслям, он, наверное, успеваетобрести их до того, как одряхлеет, - быстро сказал Уилл, не удержавшись,от намека, но тут же заметил по изменившемуся лицу Доротеи, что она неменее быстро уловила этот намек, и поспешил добавить: - Впрочем,совершенно справедливо и то, что многие великие умы порой перенапрягались,отшлифовывая свои идеи. - Вы правы, - сказала Доротея. - Я неточно выразилась. Я подразумевала,что создатели великих мыслей слишком устают, чтобы отшлифовывать их. Ядумала об этом даже в детстве и всегда чувствовала, что хотела быпосвятить жизнь помощи кому-нибудь из тех, кто занят великим трудом, ихоть немного облегчить его ношу. Доротея рассказала о своей детской мечте, нисколько не предполагая, чтоее слова могут явиться откровением, но для Уилла они ярким светом осветилизагадку ее брака. Он не пожал плечами и, лишенный возможности облегчитьдушу этим движением, со злостью подумал о прекрасных губах, целующихсвятые черепа и прочие пустоты, одетые церковной парчой. Но он постаралсяничем не выдать своего раздражения. - Однако, помогая, вы можете утратить меру и переутомитесь сами, -сказал он. - По-моему, вы слишком много времени проводите взаперти. Раньшевы были не так бледны. Лучше бы мистер Кейсобон взял секретаря: он безтруда найдет человека, который освободит его от половины работы. Этосберегло бы ему много сил, а вам осталось бы только скрашивать его досуг. - Как вы могли об этом подумать? - произнесла Доротея тоном глубокогоупрека. - Если я перестану помогать ему, то буду несчастна. Чем мне тогдазаняться? В Лоуике нет бедняков, нуждающихся в моих заботах. Я была бырада помогать ему еще больше. А секретаря он брать не хочет. Пожалуйста,никогда больше об этом не упоминайте. - Конечно, раз я знаю теперь ваши желания. Но ведь то же самое говорятмистер Брук и сэр Джеймс Четтем. - Да, но они не понимают... - сказала Доротея. - Они хотели бы, чтобы япобольше ездила верхом, а для развлечения занялась перепланировкой сада ипостройкой оранжерей. Мне казалось, вы понимаете, что можно желатьсовершенно иного, - добавила она с некоторой досадой. - И к тому же мистерКейсобон не хочет и слышать о секретаре. - Моя ошибка извинительна, - сказал Уилл. - В прежние времена я не разслышал, как мистер Кейсобон выражал желание взять секретаря. Он дажепредлагал эту должность мне. Но я оказался... недостаточно хорош. Доротея постаралась найти оправдание явной враждебности мужа и заметилас веселой улыбкой: - Вернее, недостаточно прилежен. - Да, - ответил Уилл, встряхивая головой, как норовистый конь, и тут жебес раздражения подтолкнул его выщипнуть еще одно перышко из крыльев славыбедного мистера Кейсобона. - С тех пор я заметил, что мистер Кейсобонникому не показывает свой труд во всей совокупности и предпочитаетскрывать, что он делает. Он слишком полон сомнений, слишком мало уверен всебе. Возможно, я и правда никуда не гожусь, но он-то меня не любитпотому, что я с ним не соглашаюсь. Уилл намеревался быть великодушным, но наши языки - это курки, которыеспускаются прежде, чем мы успеваем вспомнить о наших великодушныхнамерениях. Да и нельзя же оставлять Доротею в заблуждении - она должназнать, почему мистер Кейсобон его не терпит. Тем не менее он испугался,что его слова произвели на нее дурное впечатление. Однако Доротея не вспыхнула, как тогда в Риме, и несколько секундхранила непонятное молчание. На то была своя глубокая причина. Она уже невосставала против фактов, а старалась понять их и приспособиться к ним.Теперь, когда она думала о неудаче своего мужа и о том, что он, возможно,сознает эту неудачу, перед ней открывался только один путь, на которомдолг преображался в нежность. Она отнеслась бы строже к несдержанностиУилла, если бы не чувствовала, что неприязнь мистера Кейсобона, вескойпричины для которой она пока не находила, дает ему право на ее симпатию. Доротея опустила глаза в задумчивом молчании, а затем сказала сживостью: - Поступки мистера Кейсобона показывают, что он умел побороть своюнеприязнь к вам, и это прекрасно. - Да, в семейных делах ему нельзя отказать в справедливости. Просточудовищно, что мою бабушку лишили наследства за мезальянс, как онивыражались. Хотя в вину ее мужу можно было поставить только то, что он былпольским эмигрантом и жил уроками. - Мне бы хотелось узнать о ней побольше! - воскликнула Доротея. - Какона свыклась с бедностью после богатства, была ли она счастлива со своиммужем. Вам много о них известно? - Нет. Только - что дед мой был патриотом... талантливым человеком...говорил на многих языках, был хорошим музыкантом... и зарабатывал себе нахлеб преподаванием самых разных предметов. Они оба умерли еще молодыми. Ио своем отце я знаю очень мало - только то, что мне рассказывала матушка.Но он унаследовал музыкальный талант деда. Я помню его медлительнуюпоходку, длинные худые пальцы. И еще тот день, когда он лежал больной, а ябыл очень голоден, но мне дали только маленький кусочек хлеба. - Как эта жизнь не похожа на мою! - взволнованно произнесла Доротея,крепко сжав руки. - Я всегда все имела в излишке. Но расскажите, почемутак случилось... конечно, мистер Кейсобон тогда еще ничего о вас не знал. - Да. Но мой отец написал мистеру Кейсобону, и это был мой последнийголодный день. Отец вскоре умер, а мы с матушкой больше не знали нужды.Мистер Кейсобон всегда прямо признавал, что заботиться о нас - егообязанность, так как с сестрой его матери обошлись несправедливо ижестоко. Впрочем, все это вы уже знаете и ничего нового тут для вас нет. В глубине души Уилл сознавал, что хотел бы сказать Доротее нечто совсемновое даже для его собственного истолкования событий - а именно, чтомистер Кейсобон всего лишь выплачивал свой долг. Уилл был слишкомпорядочным и добрым малым, и ему неприятно было ощущать себянеблагодарным. Но когда благодарность становится предметом рассуждений,есть много способов вырваться из ее пут. - Напротив, - ответила Доротея. - Мистер Кейсобон всегда избегалподробно говорить о своих благородных поступках. - Она не заметила,насколько объяснения Уилла принижают поведение ее мужа, но зато в еесознании прочно укоренилась мысль, что мистер Кейсобон делал для УиллаЛадислава не более, чем того требовала справедливость. Помолчав, онадобавила: - Он не говорил мне, что помогал вашей матушке. А она жива? - Нет. Она умерла четыре года назад вследствие несчастного случая...Она упала и тяжело ушиблась. Как ни странно, моя мать тоже убежала изродительского дома, но не для того, чтобы выйти замуж. Она ничего нерассказывала мне о своих родных - только объяснила, что порвала с ними,чтобы самой зарабатывать свой хлеб... Собственно говоря, она поступила насцену. У нее были темные глаза, пышные кудри, и она выглядела удивительномолодо. Как видите, я по обеим линиям унаследовал непокорную кровь, -закончил Уилл и весело улыбнулся Доротее, которая все еще смотрела прямоперед собой серьезным завороженным взглядом, точно ребенок, впервые вжизни следящий за драмой, развертывающейся на театральных подмостках. Однако она тоже улыбнулась и сказала: - Вероятно, так вы оправдываете собственную непокорность. То естьнежелание считаться с мнением мистера Кейсобона. Но не забывайте, вы ведьне следовали его благожелательным советам. И если он питает к вамнеприязнь... это вы так выразились, но я скажу иначе: если он был с ваминеприветлив, то подумайте о том, каким нервным сделало его переутомлениеот занятий. Быть может, - продолжала она умоляющим тоном, - дядя неговорил вам, насколько серьезной была болезнь мистера Кейсобона. Нагл ли,тем, кто здоров, кому легко терпеть, считаться мелочными обидами с теми,кто страдает? - Вы помогаете мне стать лучше. И я никогда больше не буду ворчать поэтому поводу, - ответил Уилл с кроткой нежностью, но в душе он ликовал,убедившись, что чувство Доротеи к мужу (хотя сама она этого еще почти незамечала) все больше переходит в отвлеченную жалость и лояльность. Уиллбыл готов преклониться перед жалостью и лояльностью, лишь бы она захотела,чтобы он разделял их. - Я действительно обижался по пустякам, - продолжалон. - Но я постараюсь больше никогда не говорить и не делать ничего, чтовы могли бы не одобрить. - Вы очень любезны, - сказала Доротея, снова весело улыбнувшись. -Итак, у меня теперь есть маленькое королевство, послушное моим законам. Новы недолго будете нести иго моей власти. Вам, наверное, скоро надоестгостить в Типтон-Грейндже. - Вот об этом-то я и хотел поговорить с вами - поговорить наедине.Мистер Брук предлагает мне остаться здесь. Он купил одну из мидлмарчскихгазет и хочет, чтобы я вел ее, а также помогал ему во многом другом. - Но ведь так вы принесете в жертву более высокое предназначение? -сказала Доротея. - Быть может. Но меня всегда упрекали в том, что я думаю опредназначениях, вместо того чтобы заняться делом. И вот мне предлагаютместо. Если вы сочтете, что мне следует отказаться, я откажусь, хотяпредпочел бы остаться тут, а не уезжать. Ведь больше у меня нигде никогонет. - Я буду очень рада, если вы останетесь, - тотчас ответила Доротеястоль же просто и бесхитростно, как во время их бесед в Риме, и безмалейшей мысли о том, что ей не следовало говорить так. - Тогда я останусь, - сказал Уилл, встряхивая головой. Он встал иподошел к окну, словно желая удостовериться, что дождь прекратился. Однако тут Доротея по новой своей привычке подумала, что ее мужотнесется к этому иначе, и густо покраснела, вдвойне смутившись: она нетолько высказала мнение, заведомо неприятное мистеру Кейсобону, но ей ещепридется объяснить это Уиллу. Немного ободренная тем, что он стоит к нейспиной, она заставила себя сказать: - Но мое мнение тут роли не играет. Мне кажется, вы должныпосоветоваться с мистером Кейсобоном. Я исходила лишь из того, чточувствую, а это никакого отношения к сути вопроса не имеет. И мне пришло вголову... может быть, мистер Кейсобон сочтет, что это было бы неразумно.Вы не подождете его возвращения? - К сожалению, мне пора, - ответил Уилл, испуганно представив себе, чтомистер Кейсобон входит в дверь. - Дождь кончился. Я просил мистера Брукане заезжать за мной. Мне приятнее прогуляться пять миль пешком. Я пойдунапрямик через Холселлский луг и полюбуюсь, как блестит мокрая трава. Он торопливо подошел к ней попрощаться. Его томило желание сказать: "Неговорите об этом мистеру Кейсобону", но он не посмел. Попросить еепокривить душой, схитрить - значило бы затуманить своим дыханием кристалл,светлой прозрачностью которого восхищаешься. И еще одна грозная опасность- самому потускнеть в ее глазах, лишиться солнечного блеска. - Жаль, что вы не можете остаться, - грустно сказала Доротея, вставая ипротягивая ему руку. У нее тоже мелькнула мысль, которую она не хотелавысказать вслух. Уиллу следует как можно скорее узнать желания мистераКейсобона! Но если бы она начала настаивать, это значило бы злоупотребитьего любезностью. А потому они сказали только "до свидания", и Уилл, выйдя на аллею,тотчас свернул с нее и быстро пошел через луг, чтобы не попастьсянавстречу карете мистера Кейсобона, которая, впрочем, въехала в воротатолько в четыре. Это был неудачный час для возвращения домой: слишкомранний, чтобы собраться с нравственными силами для скучного переодевания кобеду, и слишком поздний, чтобы, освободив мысли от воспоминаний отривиальных делах и пустых разговорах, еще успеть погрузиться в серьезныезанятия. В подобных случаях он чаще всего опускался в кресло в библиотеке,закрывал глаза и позволял Доротее почитать ему лондонские газеты. Однакона сей раз он отказался от этого развлечения, заметив, что сегоднявыслушал уже достаточно подробностей о том, что занимает внимание публики.Но когда Доротея спросила, не устал ли он, мистер Кейсобон ответил веселееобычного и добавил с тем церемонным видом, который сохранял, даже когдаснимал жилет и галстук: - Сегодня я имел удовольствие встретить моего старинного знакомцадоктора Спэннинга и выслушать похвалы того, кто сам заслуженно восхваляем.Он весьма любезно отозвался о моем последнем трактате, посвященномегипетским мистериям, - настолько любезно, что мне неловко повторять егослова. - Договорив последнее придаточное предложение, мистер Кейсобоноперся на ручку кресла и несколько раз кивнул - по-видимому, чтобы размятьшею, а не в подтверждение сказанного доктором Спэннингом, что было бынеловко. - Как хорошо, что вы встретились с ним! - сказала Доротея, радуясь, чтоее муж выглядит оживленнее обычного. - Но до вашего возвращения я жалела,что вам пришлось сегодня уехать. - Почему же, моя дорогая? - спросил мистер Кейсобон, вновь откидываясьна спинку кресла. - Потому что приходил мистер Ладислав и упомянул о предложении, котороесделал ему мой дядя. Мне хотелось бы узнать ваше мнение. Доротея чувствовала, что ее мужу это не может быть безразлично. Как нимало знала она о мире и его делах, ей все же казалось, что предложенноеУиллу место не вполне соответствует его родственным связям, а потому умистера Кейсобона есть право ждать, что с ним посоветуются. - У дядюшки, как вам известно, есть множество проектов. И он, кажется,купил какую-то мидлмарчскую газету и попросил мистера Ладислава остатьсяздесь, вести эту газету и помогать ему во многом другом. Говоря все это, Доротея смотрела на мужа. Сначала он заморгал, потомзакрыл глаза, словно давая им отдохнуть, и крепче сжал губы. - Так что же вы скажете? - робко спросила она после короткой паузы. - Мистер Ладислав приезжал, чтобы узнать мое мнение? - осведомилсямистер Кейсобон, чуть приоткрыв глаза и бросая на Доротею взгляд, острыйкак нож. Доротею этот вопрос немного смутил, но она стала только чутьсерьезней и ответила сразу, не отводя глаз: - Нет. Он не сказал, что приехал узнать ваше мнение. Но он, конечно,полагал, что я расскажу вам о дядином предложении. Мистер Кейсобон промолчал. - Я боялась, что вы будете против. Но ведь такой талантливый молодойчеловек может быть очень полезен дяде... он поможет ему делать добро болееумело. И мистер Ладислав хочет найти постоянное занятие. Его винили,говорит он, за то, что он все медлил заняться делом, и ему хотелось быостаться здесь, так как больше у него нигде никого нет. Доротея не сомневалась, что это соображение должно смягчить ее мужа. Ноон продолжал молчать, и она вернулась к завтраку у архидьякона и к докторуСпэннингу, однако эта тема уже не рассеяла туч. На следующее утро мистер Кейсобон без ведома Доротеи отправил следующееписьмо, начинающееся с обращения "Дорогой мистер Ладислав" (прежде онвсегда называл его Уиллом):

"Миссис Кейсобон поставила меня в известность о том, что вам предложеноместо, каковое вы, по-видимому, намерены принять и остаться здесь в такомкачестве, которое, как у меня есть все основания утверждать, затрагиваетмое собственное положение таким образом, что с моей стороны не толькоестественно и позволительно, если рассматривать последствия в свете вполнезаконного чувства, но и совершенно необходимо, если взглянуть на них всвете моих обязанностей, прямо и сразу указать, что принятие вамивышеупомянутого предложения будет для меня весьма оскорбительным. Полагаю,я обладаю тут определенным правом вето, как не стал бы отрицать ни одинразумный человек, осведомленный об отношениях между нами - отношениях,которые, хотя из-за ваших недавних действий и отошли в область прошлого,однако этого прошлого тем самым не аннулировали. У меня нет желанияставить под сомнение чью-либо способность суждения. Мне достаточнонапомнить вам о существовании определенных общественных норм и приличий,каковые должны бы воспрепятствовать моему не такому уж дальнемуродственнику более или менее заметно фигурировать здесь, заняв положениене только много ниже моего собственного, ко и связанное в лучшем случае сневежественными претензиями литературных и политических авантюристов. Вовсяком случае, иной исход неминуемо закроет перед вами двери моего дома.Искренне ваш Эдвард Кейсобон".

Тем временем Доротея в полном неведении готовила новый повод дляожесточения своего мужа, сначала сочувственно, а потом и с волнениемразмышляя о том, что рассказал ей Уилл про своих родителей и деда сбабкой. Свободные часы она обычно проводила в зелено-голубом будуаре и нетолько свыклась с его старомодной блеклостью, но и полюбила ее. Внешне тамвсе оставалось прежним, но, по мере того как лето мало-помалу воцарялосьна лугах за вязовой аллеей, безликая комната одевалась отблескамивнутренней жизни и словно наполнялась роем добрых (или злых) ангелов -невидимыми, но деятельными образами наших духовных побед или нашихдуховных падений. Доротея так привыкла в минуты душевных борений иобретения новой решимости смотреть в даль аллеи на закатное небо в рамкетемных деревьев, что вид этот исполнился особого смысла. Даже выцветшийолень, казалось, глядел на нее понимающими глазами и безмолвно говорил:"Да, мы знаем". И люди на изящных миниатюрах как будто не скорбели о своемземном жребии, а с сочувственным интересом внимали ей. Даже таинственная"тетка Джулия", о которой мистер Кейсобон, когда Доротея пыталась егорасспрашивать, отвечал коротко и неохотно. Теперь же, после разговора с Уиллом, вокруг тетки Джулии, которая былабабушкой Уилла, витало много новых образов, и прелестный портрет, такнапоминавший знакомое живое лицо, помогал Доротее разбираться в еечувствах. Как жестоко и несправедливо лишить девушку семьи и наследстватолько за то, что она отдала сердце бедняку! Доротея, совсем еще крошкойсмущавшая старших вопросами о самых неожиданных вещах, составиласобственное мнение об исторических и политических причинах, объяснявших,почему старшие сыновья обладают особыми правами и зачем нужны майораты.Причины эти внушали ей почтение, и она полагала, что, возможно, непостигает всей их важности, но здесь ведь речь шла только о семейных узах.Здесь речь шла о дочери, чей сын - даже с точки зрения богатыхбакалейщиков и всех прочих, кто рабски копирует аристократическиеинституты, хотя их "родовые земли" включают только палисадник да заднийдвор, - обладал преимущественным правом. Что должно определять право нанаследство - личные чувства или долг? Для Доротеи тут не могло бытьникаких сомнений. Долг! Исполнение обязательств, которые мы сами на себяналагаем, когда вступаем в брак и даем жизнь детям. Мистер Кейсобон действительно в долгу у Ладиславов, сказала она себе, иобязан вернуть то, что у них несправедливо отняли. Тут ее мысли обратилиськ завещанию мужа, которое было составлено перед свадьбой и назначало ееединственной наследницей с определенными оговорками на случай, если у нихбудут дети. Завещание надо безотлагательно изменить! Предложенное УиллуЛадиславу место как раз дает возможность устроить все по-иному исправедливо. Ее муж, конечно, согласится: порукой тому все его прежниепоступки. Он примет более честную точку зрения, если на нее укажет она -та, кому должно отойти это неправедно завещанное состояние. Егощепетильность превозмогала и вновь превозможет всякую антипатию. МистерКейсобон, кажется, не одобрил плана дяди, но тем удобнее именно сейчас всепеременить - вместо того чтобы начинать жизнь бедняком и хвататься запервое предложенное ему место, Уилл начнет жизнь, располагая законнымдоходом, который будет выплачивать ему ее муж, немедленно изменивзавещание так, чтобы Уилл продолжал получать этот доход и после егосмерти. Доротее казалось, что на нее хлынул поток солнечного света ирассеял туман глупой сосредоточенности на самой себе, которая оставляла ееравнодушной и нелюбопытной к отношениям между ее мужем и другими людьми.Уилл Ладислав, отказавшись от дальнейшей помощи мистера Кейсобона,поступил неверно, а мистер Кейсобон не вполне отдавал себе отчет в лежащихна нем обязанностях. - Но он все поймет! - воскликнула Доротея. - В том то и заключаетсявеликая сила его характера. Да и на что нам деньги? Мы не тратим иполовины нашего дохода. А мои деньги не приносят мне ничего, кромеугрызений совести. Разделение предназначенного ей состояния, которое она всегда считалачрезмерным, показалось Доротее удивительно заманчивым. Видите ли, она быласлепа к тому, что другим представлялось очевидным, и часто не замечала,где она и что у нее под ногами, о чем ей в свое время сказала Селия.Однако ее слепота ко всему, кроме собственных чистых намерений, помогалаей благополучно проходить мимо пропастей, когда зрячий мог бы статьжертвой губительного страха. Мысли, ставшие столь ясными в уединении будуара, продолжали заниматьДоротею весь день - тот день, когда мистер Кейсобон отправил письмо Уиллу.Ей не терпелось открыть мужу свое сердце, но с разговорами, которые моглиотвлечь его от занятий, не следовало торопиться, а к тому же со времениего болезни она страшилась взволновать его. Однако когда юная душа жаждетблагородного деяния, оно словно обретает самостоятельное существование илегко преодолевает любые мысленные препятствия. День прошел уныло - что небыло необычным, хотя мистер Кейсобон был, пожалуй, необычно молчалив. Нооставались еще ночные часы, пожалуй, даже более подходящие для разговора,так как Доротея, едва она замечала, что мужа томит бессонница, обыкновенновставала, зажигала свечу и читала ему, пока он не засыпал. А в эту ночь,взволнованная принятым решением, она вовсе не смыкала глаз. МистерКейсобон, как обычно, проспал два-три часа, но Доротея тихонько подняласьи около часа сидела в темноте, пока он, наконец, не сказал: - Доротея, раз вы встали, то вам не трудно будет зажечь свечу? - Вы плохо себя чувствуете, дорогой? - спросила Доротея, исполнив егопросьбу. - Нет, отнюдь. Но раз уж вы встали, я хотел бы, чтобы вы почитали мнеЛоута (*112). - А можно мне немножко с вами поговорить? - спросила она. - Разумеется. - Я весь день думала о деньгах - о том, что у меня их всегда былослишком много. А главное, это "слишком" может стать еще больше. - Такова, дорогая Доротея, воля провидения. - Но если у одного их слишком много, потому что с другим обошлисьнесправедливо, мне кажется, следует повиноваться божьему гласу,наставляющему нас загладить несправедливость. - К чему вы это говорите, любовь моя? - Вы были слишком щедры ко мне... Я имею в виду то, как вы меняобеспечили. И это меня огорчает. - Но почему же? У меня ведь нет никаких родственных связей, кромедовольно дальних. - Последнее время я все думаю о вашей тетке Джулии и о том, как ееобрекли на бедность только потому, что она вышла замуж за бедняка. А этонельзя считать проступком - ведь он был достойным человеком. Вот почему, язнаю, вы дали образование мистеру Ладиславу и позаботились о его матери. Доротея сделала паузу в ожидании ответа, который помог бы ейпродолжать. Но мистер Кейсобон молчал, и ее следующие слова показались ейособенно убедительными потому, что прозвучали среди темного безмолвия. - Но ведь мы должны признать, что он имеет право на большее, наполовину того, что вы, как я знаю, предназначили мне. И мне кажется, этодостаточное основание, чтобы теперь же возместить ему все. Несправедливо,если он страдает от бедности, а мы богаты. И раз место, о котором онговорил, вызывает возражения, то возвращение его законного положения и егозаконной доли откроет перед ним возможность отказаться. - Мистер Ладислав, вероятно, беседовал с вами на эту тему? - желчноспросил мистер Кейсобон с необычной для него быстротой. - Разумеется, нет! - воскликнула Доротея. - Как вы могли это подумать?Ведь он совсем недавно отказался от вашей помощи! Боюсь, дорогой, выслишком строги к нему. Он только рассказал мне кое-что о своих родителях ио деде с бабкой. Да и то в ответ на мои расспросы. Вы так добры, такблагородны и сделали все, что полагали справедливым. Но, по-моему, нельзясомневаться, что справедливость требует большего. И я должна была сказатьоб этом - ведь вся так называемая выгода от того, что это большее сделаноне будет, достанется мне. После ощутимой паузы мистер Кейсобон ответил уже не так быстро, но ещеболее желчно: - Доротея, любовь моя, это не первый случай, хотя, будем надеяться,последний, когда вы судите о предметах, недоступных вашему пониманию. Я нестану сейчас касаться вопроса о том, в какой мере определенное поведение иособенно вступление в нежелательный брак можно считать равносильным отказуот всех семейных прав. Достаточно того, что вы об этом судитьнекомпетентны. Я прошу вас только понять, что я не приемлю никакихзамечаний, не говоря уж о требованиях, относительно круга дел, которыемною обдуманы и решены, как касающиеся только меня. Вам неприличновмешиваться в отношения между мной и мистером Ладиславом и тем болееблагосклонно выслушивать от него объяснения, подвергающие сомнению моидействия. Бедняжку Доротею, укрытую покровом тьмы, обуревали самые разныечувства. Страх, как бы эта вспышка гнева не причинила мистеру Кейсобонувреда, помешал бы ей высказать свое возмущение, даже если бы ее уже немучили сомнения и угрызения при мысли, что в его последнем упрекезаключена доля истины. Испуганно прислушиваясь к его учащенному дыханию,она замерла. Все ее существо безмолвно взывало о помощи. Хватит ли у неесил и дальше выносить этот кошмар, эту необходимость все время сдерживатьсвою энергию, опасливо гасить каждый порыв? Но ничего не произошло. Ни он,ни она не произнесли больше ни слова, хотя еще долго лежали без сна. На следующий день мистер Кейсобон получил от Уилла Ладислава следующийответ:

"Дорогой мистер Кейсобон! Я с должным уважением отнесся к вашемувчерашнему письму, но не могу разделить вашу точку зрения на наше взаимноеположение. Во всей полноте признавая ваши щедроты в прошлом, я тем неменее по-прежнему считаю, что подобное обязательство, вопреки тому, что,по-видимому, считаете вы, не может и не должно связывать меня по рукам иногам. Бесспорно, желания благодетеля имеют силу, однако многое зависит оттого, каковы эти желания. Они ведь могут вступить в противоречие с болеевескими соображениями. Или же вето благодетеля может разбить человекужизнь и его жестокие последствия перевесят все блага, дарованныевеликодушием. Я просто привожу крайние примеры. В данном же случае я немогу согласиться с вами, будто, взяв на себя предложенные мне обязанности- бесспорно, не сулящие денежных выгод, но ни в чем не противоречащиеправилам порядочности, - я нанесу ущерб вашему положению, которое, мнекажется, настолько солидно, что столь несущественное обстоятельство никакне может на него повлиять. И хотя я убежден, что в наших отношениях неможет произойти такого изменения (во всяком случае, оно не произошло),которое сняло бы с меня обязательства, налагаемые прошлым, вы проститеменя, если я не соглашусь, что они лишают меня свободы жить, где я хочу, изарабатывать на жизнь любым избранным мной законным способом. Глубокосожалея, что мы здесь расходимся во взглядах на отношения, в которых вамвсегда принадлежала роль великодушного благодетеля, остаюсь вечнообязанный вам Уилл Ладислав".

Бедный мистер Кейсобон чувствовал (и храня беспристрастность, мы поймемего), что у него есть все основания негодовать и питать подозрения. Он несомневался, что Уилл Ладислав намерен во всем перечить и досаждать ему,намерен вкрасться в доверие к Доротее и посеять в ее душе семенанеуважения и, быть может, даже отвращения к мужу. Внезапное решение Уиллаотказаться от его помощи и вернуться в Англию, несомненно, былопродиктовано каким-то тайным побуждением. И вот он упрямо и дерзковознамерился поселиться вблизи Лоуика, для чего готов даже принять участиев мидлмарчских прожектах мистера Брука, что прямо противоречит всем егопрежним вкусам, - следовательно, это тайное побуждение должно быть как-тосвязано с Доротеей. Мистер Кейсобон ни на миг не заподозрил Доротею вдвуличии. Нет, он ее ни в чем не подозревал, но он убедился на опыте (иэто было немногим лучше), что ее неприятной склонности судить поведениемужа сопутствует симпатия к Уиллу Ладиславу и разговоры с ним вредно нанее влияют. А из-за своей гордой замкнутости мистер Кейсобон по-прежнемубыл уверен в том, что мистер Брук пригласил Уилла погостить вТиптон-Грейндже по просьбе Доротеи. И теперь, прочитав письмо Уилла, мистер Кейсобон должен был решить, вчем заключается его долг. Он привык смотреть на свои поступки как наисполнение долга, и ему было бы тяжело признать в них что-нибудь иное.Однако на этот раз противоборствующие побуждения заводили его в тупик. Обратиться прямо к мистеру Бруку и потребовать, чтобы этот неуемныйпрожектер взял свое предложение назад? Или посоветоваться с сэром ДжеймсомЧеттемом, чтобы вместе с ним попытаться отговорить мистера Брука от этогошага, который касается всей семьи? Но мистер Кейсобон сознавал, что вобоих случаях надежда на успех невелика. Упомянуть про Доротею былонемыслимо, а мистер Брук, если не указать ему на какую-нибудь несомненнуюи близкую опасность, конечно, выслушает все доводы с видимым согласием, ав заключение скажет: "Не бойтесь, Кейсобон! Поверьте мне, молодой Ладиславбудет достоин вас! Поверьте, я знаю, что делаю". Мысль же о разговоре ссэром Четтемом на эту тему вызывала у мистера Кейсобона нервный страх:отношения между ними оставались самыми холодными, и конечно, сэр Джеймсбез всяких упоминаний сразу подумает о Доротее. Бедный мистер Кейсобон готов был всех подозревать в недоброжелательномк себе отношении, особенно как к мужу молодой жены. Дать кому-то поводпредположить, что он ревнует, значило бы согласиться с их (предполагаемой)оценкой его особы. Позволить им догадаться, как мало блаженства принес емубрак, было бы равносильно признанию, что они были правы, когда (вероятно)осудили его помолвку. Нет, это немногим лучше, чем допустить, чтобы Карп иоксфордские светила узнали, как мало продвинулся он в разборе материаладля своего "Ключа ко всем мифологиям". На протяжении всей жизни мистерКейсобон даже от себя скрывал мучительную неуверенность в своих силах, атакже склонность к завистливой ревности. И его привычка к гордойнедоверчивой сдержанности оказалась особенно непреодолимой теперь, когдадело шло о самой щекотливой из всех личных тем. А потому мистер Кейсобон продолжал хранить высокомерное горькоемолчание. Однако он запретил Уиллу бывать в Лоуик-Мэноре и мысленноготовил другие меры противодействия.

38

Суждение людей о человеческих поступках имеет большую силу: рано или поздно оно окажет свое действие. Франсуа Гизо (*113)

Сэр Джеймс Четтем думал о новых замыслах мистера Брука без малейшегоудовольствия, но возражать было легче, чем помешать. И как-то раз,явившись на завтрак к Кэдуолледерам, он следующим образом объяснил, почемуприехал один: - Я не могу говорить с вами откровенно в присутствии Селии. Это еерасстроило бы. И вообще это было бы нехорошо. - Я понимаю - "Мидлмарчский пионер" в Типтон-Грейндже! - воскликнуламиссис Кэдуолледер, едва он договорил. - Это ужасно: накупить свистулек идуть в них на глазах у всех! Даже лежать весь день в постели, играя вдомино, как бедный лорд Плесси, было бы гораздо пристойнее. - Как вижу, "Рупор" начинает нападать на нашего друга Брука, - заметилмистер Кэдуолледер, откидываясь на спинку кресла и весело улыбаясь, какулыбнулся бы газетным нападкам на самого себя. - Жгучие сарказмы по адресунекоего землевладельца, который проживает не так уж далеко от Мидлмарча,исправно взыскивает арендную плату и ничего не делает для своихарендаторов. - Я бы предпочел, чтобы Брук отказался от этого намерения, - заявил сэрДжеймс, досадливо сдвинув брови. - Но выдвинут ли его кандидатуру? - сказал мистер Кэдуолледер. - Вчерая видел Фербратера... Он ведь сам склоняется к вигам, превозносит Брума(*114) и его "полезные знания" - это самое скверное, что я о нем знаю...Ну, так он говорит, что Брук сколачивает довольно-таки сильную клику. Егосторонников возглавляет Булстрод... Ну, этот банкир. Однако он считает,что кандидатом Бруку не бывать. - Совершенно верно, - подтвердил сэр Джеймс. - Я наводил справки: ведьдо сих пор я никогда политикой Мидлмарча не интересовался - с менядовольно графства. Брук рассчитывает, что Оливер не пройдет, потому что онподдерживает Пиля. Но Хоули сказал мне, что если уж выдвинут вига, то этонесомненно будет Бэгстер, один из тех кандидатов, которые берутся богзнает откуда, но зато с большим опытом в парламенте и не идут на поводу уминистров. Хоули человек грубый. Он забыл, что говорит со мной, и прямозаявил: "Если Брук так уж хочет, чтобы его забросали тухлыми яйцами, томог бы найти способ подешевле, чем лезть на трибуну". - Я вас всех предупреждала! - сказала миссис Кэдуолледер, разводяруками. - Я давно говорила Гемфри, что мистер Брук взбаламутит грязь. Вотмы и дождались. - Ну, ему могло взбрести в голову жениться, - заметил ее муж. - А этобыло бы, пожалуй, хуже легкого флирта с политикой. - Не взбрело, так еще взбредет, - предрекла миссис Кэдуолледер. - Когдаон вынырнет из грязи с болотной лихорадкой. - Меня особенно тревожит то, как его будут чернить, - сказал сэрДжеймс. - Конечно, меня заботит и семейное имя, но он уже в годах, и мненеприятно, что он подставляет себя под удар. Ведь они раскопают противнего все, что смогут. - Я полагаю, переубедить Брука невозможно, - сказал мистер Кэдуолледер.- В нем так странно сочетаются упрямство и непоследовательность. Вы с нимговорили? - Да нет, - ответил сэр Джеймс. - Мне это не совсем ловко. Словно ятребую от него отчета в его действиях. Но я говорил с этим Ладиславом,которого Брук прочит себе в помощники. Он далеко не глуп, и я решилпослушать, что он скажет. Так по его мнению, Бруку на этот раз выставлятьсвою кандидатуру не следует. И я думаю, он убедит его отложить выставлениекандидатуры. - Да-да, - кивнула миссис Кэдуолледер. - Независимый кандидат еще неуспел выдолбить свои речи. - Но этот Ладислав... Тут тоже есть некоторая неловкость, - продолжалсэр Джеймс. - Мы его раза два-три приглашали пообедать у нас (кстати, выже с ним тогда познакомились) - ну, как гостя Брука и родственникаКейсобона. Мы ведь считали, что он здесь только с визитом. А теперь онвдруг оказался редактором "Мидлмарчского пионера", и в Мидлмарче о немидут толки - его называют безродным писакой, иностранным агентом и богзнает чем еще. - Кейсобону это не понравится, - заметил мистер Кэдуолледер. - Но ведь Ладислав по отцу действительно иностранец, - возразил сэрДжеймс. - Будем все-таки надеяться, что он не станет проповедовать крайнихмнений и не заразит ими Брука. - О, он опасная каналья, этот мистер Ладислав! - сказала миссисКэдуолледер. - Оперные арии, острый язык. Прямо-таки байронический герой -влюбленный заговорщик. А Фома Аквинский его не слишком обожает. Я этосразу заметила в тот день, когда он привез картину. - Мне не хочется говорить об этом с Кейсобоном, - признался сэр Джеймс.- Хотя у него больше прав вмешиваться, чем у меня. Очень неприятноеположение, как ни взглянуть. Что за роль для человека с приличнымисемейными связями - газетный борзописец! Посмотрите хоть на Кэка, которыйредактирует "Рупор". Я на днях встретил его с Хоули. Пишет он вполнездраво, но сам такой темный субъект, что лучше бы уж он выступал не нанашей стороне. - Чего еще ждать от грошовых мидлмарчских листков? - сказал мистерКэдуолледер. - Где вы найдете порядочного человека, который будетотстаивать интересы, в сущности ему чуждые, за плату настолько жалкую, чтодаже одеться прилично никак невозможно? - Совершенно верно. Тем более неприятно, что Брук поставил в такоеположение человека, не совсем чужого его семье. И по-моему, Ладиславсделал глупость, что согласился. - Это Фома Аквинский виноват, - вставила миссис Кэдуолледер. - Почемуон не воспользовался своим влиянием, чтобы сделать Ладислава третьимсекретарем какого-нибудь посольства или не отправил его в Индию? Хорошиесемьи именно так избавляются от нашаливших молокососов. - И неизвестно, как это все обернется, - с тревогой сказал сэр Джеймс.- Но если Кейсобон молчит, что могу сделать я? - А, дорогой сэр Джеймс, не надо придавать этому такого значения, -благодушно произнес мистер Кэдуолледер. - Почти наверное никакихпоследствий не будет. Через месяц-другой Брук и этот мистер Ладиславнадоедят друг другу. Ладислав отправится восвояси, а Брук продаст газету.Тем дело и кончится. - Есть, правда, надежда, что ему не понравится бросать деньги на ветер,- сказала миссис Кэдуолледер. - Если бы я могла расчесть по статьямрасходы на предвыборную кампанию, я бы его напугала. Общие слова вроде"затрат" пользы не принесут: я бы не стала рассуждать об отворении крови,а просто опрокинула на него банку пиявок. Мы, люди скаредные, больше всегоне терпим, чтобы из нас высасывали наши шиллинги и пенсы. - И ему не понравится, как его будут чернить, - добавил сэр Джеймс. -За то, например, как он управляет своим поместьем. А они уже начали. Иведь тут правда на их стороне - мне самому тяжело на это смотреть. Темболее что такое творится у меня прямо под боком. Я считаю, что мы обязанызаботиться о своей земле и о своих арендаторах как следует, и уж тем болеев наши тяжелые времена. - Худа без добра не бывает, и, может быть, "Рупор" заставит его принятьмеры, - сказал мистер Кэдуолледер. - Я был бы только рад. Не пришлось бывыслушивать столько ворчания и жалоб из-за моей десятины." Хорошо хоть,что Типтон выплачивает ее мне сообща, не то не знаю, как бы я обходился. - Ему нужен надежный управляющий, и я бы хотел, чтобы он опять взялГарта, - сказал сэр Джеймс. - Он отказал ему двенадцать лет назад, и с техпор у него все идет вкривь и вкось. Я сам подумываю о том, чтобыпригласить Гарта. План для моих построек он сделал превосходный. Лавгудудо него далеко. Но Гарт возьмется управлять Типтоном, только если Брукпредоставит ему полную свободу. - Так и следует! - отозвался мистер Кэдуолледер. - Гарт, конечно,бесхитростный чудак, но он натура независимая. Как-то он производил дляменя оценку и прямо заявил, что духовные лица редко понимают в делах итолько устраивают путаницу. Но высказал он все это спокойно и вежливо,словно рассуждал со мной о моряках. Если Брук отдаст все на егоусмотрение, Гарт сделает из Типтона образцовый приход. Было бы хорошо,если бы благодаря "Рупору" вам удалось это устроить. - Возможно, что-нибудь и удалось бы сделать, если бы Доротея чащебывала у дяди, - сказал сэр Джеймс. - Она приобрела бы на него влияние, аположение дел в поместье ее всегда тревожило. У нее были такие прекрасныеидеи! Но теперь она всецело занята Кейсобоном. Селия постоянно на этосетует. После его припадка она даже ни разу у нас не обедала, - докончилсэр Джеймс голосом, в котором жалость мешалась с раздражением, и миссисКэдуолледер пожала плечами, словно говоря, что она ничего другого и неждала. - Бедняга Кейсобон! - сказал ее муж. - Припадок был, по-видимому,тяжелый. На завтраке у архидьякона я заметил, что вид у него совсемразбитый. - Собственно говоря, - продолжал сэр Джеймс, не желая обсуждать"припадки", - Брук ничего дурного никому не желает, а своим арендаторам иподавно, но есть у него эта привычка - всячески урезывать и сокращатьрасходы. - Послушайте! Это же счастье! - воскликнула миссис Кэдуолледер. -Все-таки занятие по утрам. В своих мнениях он не слишком тверд, затотвердо знает содержимое своего кошелька. - Я убежден, что, урезывая расходы на поместье, кошелька не наполнишь,- ответил сэр Джеймс. - О, в скаредности, как и в любой другой добродетели, можно зайтислишком далеко. Конечно, держать своих свиней впроголодь неумно, -ответила миссис Кэдуолледер, вставая и выглядывая в окно. - Но помянинезависимого политика, и вот он собственной персоной. - Как? Брук? - спросил ее муж. - Да. Ударь по нему "Рупором", Гемфри, а я облеплю его пиявками. А вычто сделаете, сэр Джеймс? - По правде говоря, мне не хочется начинать этот разговор с Бруком принаших с ним отношениях. Все это ужасно неприятно. И ведь достаточно вестисебя, как подобает джентльмену, - сказал добрейший баронет с глубокойверой в эту простую и четкую программу социального процветания. - И вы тоже тут, э? - заметил мистер Брук, обходя комнату и обмениваясьрукопожатиями. - Я собирался заехать к вам, Четтем. Но очень приятноувидеть всех вместе, знаете ли. Ну, что скажете о событиях? Быстроваторазвиваются, да, быстровато. Лаффит (*115) совершенно прав: "Со вчерашнегодня прошло столетие!" Они живут уже в следующем веке, знаете ли. Нашисоседи по ту сторону Ла-Манша. Идут вперед куда быстрее нас. - А, да! - сказал мистер Кэдуолледер, беря газету. - "Рупор" как разобвиняет вас в том, что вы отстаете от века. Вы не читали? - Э? Нет, - сказал мистер Брук, опуская перчатки в цилиндр и поспешновставляя монокль в глаз. Но мистер Кэдуолледер, не отдавая газеты,продолжал с улыбкой: - Вот послушайте! Рассуждения о помещике, проживающем неподалеку отМидлмарча, который сам собирает арендную плату. Они называют его самымзакоснелым ретроградом в графстве. Боюсь, это словечко они позаимствовалииз вашего "Пионера". - А, это все Кэк... безграмотный невежда, знаете ли. Ретроград!Послушайте, это же превосходно! Вместо "радикал". Они ведь хотятпредставить меня радикалом, знаете ли, - парировал мистер Брук с бодройсамоуверенностью, которая черпает поддержку в невежестве противника. - Нет, мне кажется, он понимает, что пишет. И наносит довольночувствительные удары. Вот например: "Если бы нам пришлось описыватьретрограда в самом дурном смысле этого слова, то мы бы сказали: эточеловек, который провозглашает себя сторонником реформ, в то время каквсе, о чем он непосредственно обязан заботиться, приходит в запустение;это филантроп, который вопиет, когда вешают одного негодяя, и равнодушновзирает на то, как голодают пять его честных арендаторов; человек, которыйкричит о коррупции и взимает за свою землю грабительскую плату; до хрипотыобличает гнилые местечки и палец о палец не ударит, чтобы починить хотя быодни гнилые ворота на своих полях; человек, который радеет о Лидсе иМанчестере и готов назначить любое число представителей, которые будутоплачивать свое место в парламенте Из собственного кармана, но не желаетупотребить хотя бы малую частицу арендной платы на то, чтобы помочь своемуарендатору с покупкой скота, или на то, чтобы починить прохудившуюся крышуего сарая, или на то, чтобы его жилище меньше походило на лачугуирландского издольщика. Но нам всем известен остроумный ответ на вопрос,что есть филантроп: "Это человек, чье милосердие увеличивается прямопропорционально квадрату расстояния". И дальше в том же духе. Рассужденияо том, какого рода законодатель может выйти из филантропа, - заключилмистер Кэдуолледер, бросая газету. Он заложил руки за голову и посмотрелна мистера Брука смеющимися глазами. - Послушайте, это же прелестно! - сказал мистер Брук, беря газету истараясь притвориться равнодушным. Однако он покраснел и улыбка у негополучилась несколько вымученной. - Вот это - "до хрипоты обличает гнилыеместечки". Я не произнес ни одной речи против гнилых местечек. А что дохрипоты, так эти люди не понимают настоящей сатиры. Сатира, знаете ли,должна до определенного предела соответствовать истине. Помнится, кто-тописал об этом в "Эдинбургском обозрении" (*116): "Сатира должна доопределенного предела соответствовать истине". - Но про ворота сказано не без меткости, - мягко возразил сэр Джеймс,стараясь направить разговор в нужное русло. - На днях Дэгли жаловался мне,что у него на ферме все ворота никуда не годны. Гарт придумал новуюнавеску ворот, вы бы испробовали ее. На что же и употреблять свой лес, какне на это. - Четтем, вы, знаете ли, увлекаетесь всякими новинками в ведениихозяйства, - ответил мистер Брук, водя глазами по столбцам "Рупора". - Этоваш конек, и вы не считаетесь с расходами. - А по-моему, самый дорогой конек - это выставлять кандидатуру впарламент, - вмешалась миссис Кэдуолледер. - Говорят, последнийпровалившийся в Мидлмарче кандидат - как бишь его фамилия? А, Джайлс! -потратил на подкупы десять тысяч фунтов и потерпел неудачу, потому чтоэтого оказалось мало. Локти, наверное, себе кусал от досады. - Кто-то мне говорил, - смеясь, добавил ее муж, - что в смысле подкуповИст-Ретфорду до Мидлмарча ох как далеко! - Ничего подобного! - возразил мистер Брук. - Тори, те подкупают. Хоулии его компания подкупают даровым угощением - горячая треска, ну и такдалее, и тащат избирателей к урнам мертвецки пьяными. Но в будущем они ужене смогут поставить на своем - в будущем, знаете ли. Мидлмарч несколькоотсталый город, я не спорю с отсталыми избирателями. Но мы разовьем их, мыповедем их вперед. На нашей стороне все лучшие люди. - Хоули говорит, что на вашей стороне такие люди, от которых вам будеттолько вред, - сказал сэр Джеймс. - Он говорит, что от этого банкираБулстрода вам будет только вред. - И если вас забросают тухлыми яйцами, - вставила миссис Кэдуолледер, -то добрая половина их будет предназначена главе вашего комитета. Божевеликий! Вы представьте себе, каково это: выдерживать град тухлых яиц воимя неверных идей. И помнится, что-то рассказывали о том, как одногокандидата торжественно понесли в кресле, да и вывалили нарочно в мусорнуюяму. - Тухлые яйца - пустяки в сравнении с тем, как они выискивают каждуюпрореху в наших ризах, - заметил мистер Кэдуолледер. - Признаюсь, я бытрусил, если бы нам, духовным лицам, приходилось ораторствовать насобраниях, чтобы получить приход. А ну как они перечислят все дни, когда яудил рыбу! Честное слово, по-моему, истина бьет больнее, чем даже камни. - Короче говоря, - подхватил сэр Джеймс, - тот, кто намерен занятьсяполитикой, должен быть готов нести последствия. И должен поставить себявыше клеветы и злословия. - Дорогой Четтем, все это очень мило, - знаете ли, - сказал мистерБрук. - Но как можно поставить себя выше клеветы? Почитайте в истории проостракизм, преследования, мученичество, ну и так далее. Они неизбежновыпадали на долю самых лучших людей, знаете ли. Но как говорит Гораций?Fiat justitia, ruat... [да свершится правосудие и да рухнет... (лат.)]Что-то в этом духе. - Совершенно верно, - ответил сэр Джеймс с редкой для себя горячностью.- Я считаю, что стоять выше клеветы - значит быть в состоянии доказать еелживость. - И что это за мученичество - оплачивать собственные счета! - заметиламиссис Кэдуолледер. Однако мистер Брук был особенно задет осуждением, которого не сумелскрыть сэр Джеймс. - Знаете ли, Четтем, - сказал он вставая и, взяв цилиндр, оперся натрость, - у нас с вами разные системы. По-вашему, на фермы надорасходовать как можно больше. Я не утверждаю, что моя система самая лучшаяпри всех обстоятельствах. При всех обстоятельствах, знаете ли. - Время от времени необходимо производить новую оценку, - сказал сэрДжеймс. - Отдельные починки, конечно, не мешают, но я считаю, что вернаяоценка важней всего. А как по-вашему, Кэдуолледер? - Я согласен с вами. На месте Брука я, чтобы сразу заткнуть "Рупор",непременно пригласил бы Гарта для новой оценки ферм и дал бы ему полнуюсвободу в отношении ворот и прочих починок. Таков мой взгляд наполитическую ситуацию, - закончил мистер Кэдуолледер, заложил большиепальцы в прорези жилета и, посмеиваясь, посмотрел на мистера Брука. - Я ничего не люблю делать напоказ, знаете ли, - сказал мистер Брук. -Но назовите мне другого землевладельца, который так легко мирился бы сзадержками арендной платы. Я своих старых арендаторов не выгоняю. Я оченьмягок, разрешите вам сказать, очень мягок. У меня свои идеи, знаете ли, ия от них не отступаю. А в таких случаях человеку непременно приписываютэксцентричность, непоследовательность, ну и так далее. Если я изменю своюсистему, то только в соответствии с моими идеями. Тут мистер Брук припомнил, что забыл отправить срочный пакет, ипоспешил откланяться. - Мне не хотелось еще больше раздражать Брука, - сказал сэр Джеймс. - Явижу, он задет. Но то, что он говорил о своих старых арендаторах... Нанынешних условиях никакой новый арендатор эти фермы не возьмет. - Мне кажется, его мало-помалу удастся убедить, - сказал мистерКэдуолледер. - Но ты тянула в одну сторону, Элинор, а мы в другую. Тыпугала его расходами, а мы пытались напугать его, чтобы он пошел на новыерасходы. Пусть попробует добиться популярности и увидит, какой помехойявится его репутация скупого помещика. "Мидлмарчский пионер", Ладислав иречи, которые Брук намерен держать перед мидлмарчскими избирателями, - этовсе пустяки. Важно, чтобы моим типтоновским прихожанам жилось сносно. - Прости, но это вы тянули не в ту сторону, - объявила миссисКэдуолледер. - Вам надо было показать ему, сколько он теряет оттого, чтоне заботится об арендаторах, вот тогда бы мы объединили усилия. Если выпозволите ему оседлать политического конька, ничего хорошего не выйдет.Это вам не дома на палочках скакать и называть их идеями.

39

Коль в женщине Лик чистоты, Подобно мне, узрев, Дерзнул любить отныне ты, "Он" и "Она" презрев,

И от завистливых людей Сокрыть любовь сумел. Что насмеялись бы над ней, То истинно ты смел.

И пред тобой бледнеет честь Былых твоих предтеч. Но много выше подвиг есть - Сокрытое сберечь. Джон Донн (*117)

Сэр Джеймс Четтем не был особенно изобретательным, но его стремление"воздействовать на Брука" в сочетании с неизменной верой в благодетельноевлияние Доротеи помогли ему измыслить небольшой план - под предлогомлегкого нездоровья Селии пригласить Доротею (одну) во Фрешит-Холл, а подороге завезти ее в Типтон-Грейндж, предварительно рассказав ей обо всем,к чему привела система мистера Брука в управлении поместьем. И вот однажды в четыре часа, когда мистер Брук и Ладислав сидели вбиблиотеке, дверь отворилась и слуга доложил о миссис Кейсобон. Уилл изнывал от скуки и, уныло помогая мистеру Бруку разбирать"документы", живописавшие повешения за кражу овец, доказывал способностьнашего сознания скакать одновременно на нескольких конях: он мысленнорасставался с Типтон-Грейнджем и снимал квартиру в Мидлмарче, но этипрактические меры перемежались озорными замыслами эпоса, воспевающегокражу овец с гомеровской наглядностью. Услышав имя миссис Кейсобон, онвздрогнул как от удара электричеством, и у него даже закололо кончикипальцев. Цвет его щек, положение лицевых мышц и живость взгляда изменилисьнастолько, что могло показаться, будто каждая молекула его тела получиламагический сигнал. Да так оно и было. Ибо тайна магии заложена в самойПрироде. Кому дано измерить неуловимую тонкость сигналов, которые говорято свойствах не только тела, но и души, и делают страсть мужчины к однойженщине столь же непохожей на его страсть к другой, как несходны междусобой благоговейный восторг перед отблесками утренней зари, играющими наводах реки, горных склонах и снежной вершине, и удовольствие от веселогосияния китайских фонариков среди зеркал? Уилла отличала редкаявпечатлительность. Звук, извлеченный умелым смычком из струн скрипки,изменял для него облик мира, и его точка зрения менялась с такой желегкостью, как и настроение. И услышав имя Доротеи, он как бы вдохнулутреннюю свежесть. - Очень приятно видеть тебя, милочка, - сказал мистер Брук, поднимаясьнавстречу племяннице и целуя ее. - Полагаю, ты оставила Кейсобона егокнигам. И правильно. Тебе незачем становиться слишком уж ученой женщиной,знаешь ли. - Этого, дядюшка, опасаться не стоит, - ответила Доротея. Она повернулась к Уиллу, пожала ему руку со спокойной сердечностью, азатем продолжала: - Я очень непонятлива. И, сидя над книгами, нередко блуждаю в мысляхгде-то далеко от них. Я обнаружила, что быть ученой куда труднее, чемчертить планы сельских домиков. Она опустилась на стул рядом с дядей напротив Уилла, но, казалось, незамечала его, а продолжала думать о своем. Уилла охватило горькоеразочарование. Смешно! Как будто он хоть на мгновение поверил, что онаприехала ради него. - Да-да, милочка, ты обожала чертить планы. Но всякому коньку полезнодать отдых, не то он может ускакать с тобой неизвестно куда. А это, знаешьли, нехорошо. Надо крепко держать его в узде. Вот, например, я. Я всегдазнал, когда остановиться. Именно это я постоянно объясняю Ладиславу. Мы сним похожи, знаешь ли, - ему нравится входить во все. Мы с ним работаемнад вопросом о смертной казни. Мы вместе многое сделаем - Ладислав и я. - О да! - сказала Доротея с обычной своей прямотой. - Сэр Джеймсговорил мне, что надеется скоро увидеть большие перемены в вашем поместье.Он говорит, что вы намерены сделать новую оценку ферм, предпринятьнеобходимые починки и перестроить дома арендаторов. Типтон будет трудноузнать! Как чудесно! - продолжала она, захлопав в ладоши с прежней детскойнепосредственностью, которую в замужестве научилась подавлять. - Если бы япо-прежнему жила дома, то, конечно, опять начала бы ездить верхом, чтобысопровождать вас и самой все видеть. И сэр Джеймс говорит, что высобираетесь пригласить мистера Гарта, а он хвалил мои домики. - Четтем слишком уж тороплив, милочка, - ответил мистер Брук, слегкакраснея. - Слишком уж, знаешь ли. Я не говорил, что намерен взяться за всеэто. И не говорил, что не намерен, знаешь ли. - Он полагает так потому, - сказала Доротея без тени сомнения в голосе,точно юный певчий, выводящий "Верую", - что вы думаете выставить своюкандидатуру в парламент, обещая ратовать за улучшение доли простых людей,а это в первую очередь означает земледельцев и батраков. Подумайте о КитеДаунсе, дядюшка! Он с женой и семью детьми ютится в лачуге из двухкомнатушек немногим больше этого стола! А бедные Дэгли! Их дом совсемразвалился, и они живут на кухне, а комнаты оставили крысам. Вот одна изпричин, милый дядя, почему мне не нравились ваши картины, как вы ни пенялимне за это. У меня щемило сердце при воспоминании о грязи, о безобразноститого, что я видела в домах бедняков, и слащавые картины в гостинойказались мне бесчувственными попытками искать наслаждения в фальши. Словномы равнодушно отворачивались от тяжкой жизни наших ближних за этимистенами. По-моему, мы не имеем права выходить на трибуну и требоватьшироких перемен, если сами ничего не сделали, чтобы уничтожить зло рядом снами. Доротея постепенно увлекалась, забыв обо всем, отдаваясь возможностисвободно излить свои чувства, - прежде это было для нее привычным, но взамужестве она научилась сдерживаться в непрерывной борьбе между душевнымипорывами и страхом. На миг к восхищению Уилла приметался холодок. Мужчинаредко стыдится того, что его любовь к женщине остывает, когда он замечаетв ней величие души, - ведь природа предназначила подобное величие толькодля мужчин. Впрочем, природа порой допускает досадные промашки, как,например, в случае с добрейшим мистером Бруком, чей мужской ум,ошеломленный потоком красноречия Доротеи, в эту минуту был способен толькозапинаться и заикаться. Не находя что ответить, мистер Брук встал, вдел вглаз монокль и принялся перебирать лежащие на столе бумаги. Наконец онсказал: - В том, что ты говоришь, милочка, кое-что есть, да, есть, однакодалеко не все, э, Ладислав? Нам с вами не нравится, когда в наших картинахи статуях находят изъяны. Молодые дамы склонны к пылкости, знаешь ли, кодносторонности, милочка моя. Изящные искусства, поэзия и прочее возвышаютнацию... Emollit mores... [смягчает нравы (лат.)] Ты ведь теперь немногопонимаешь латынь. Но... а? Что такое? Эти последние слова были обращены к лакею, который пришел доложить, чтолесник поймал в роще одного из сыновей Дэгли с убитым зайчонком в руках. - Сейчас иду, сейчас иду. Я не буду с ним строг, знаешь ли, - добавилмистер Брук в сторону Доротеи и радостно удалился. - Вы ведь согласны, что перемены, которые я считаю... которые сэрДжеймс считает необходимыми, действительно нужны? - спросила Доротея, едвамистер Брук вышел. - Да. Вы меня совершенно убедили. Я никогда не забуду ваших слов. Но немогу ли я поговорить с вами о другом? Возможно, мне больше не представитсяслучая рассказать вам о том, что произошло, - воскликнул Уилл и, вскочив,оперся обеими руками на спинку стула. - Разумеется, - встревоженно ответила Доротея и, тоже встав, отошла кокну, в которое, повизгивая и виляя хвостом, заглядывал Монах. Онаприслонилась к открытой раме и положила руку на голову пса. Хотя, как намизвестно, ей не нравились комнатные любимцы, которых надо носить на руках,чтобы на них не наступили, она всегда была очень добра с собаками истаралась не обидеть их, даже когда уклонялась от их ласк. Уилл не пошел за ней и только сказал: - Я полагаю, вам известно, что мистер Кейсобон отказал мне от дома? - Нет, - после паузы ответила Доротея с глубоким огорчением. - Я оченьсожалею, - добавила, она грустно, думая о том, что было неизвестно Уиллу,- о разговоре между ней и мужем в темноте, и вновь испытывая тягостноеотчаяние при мысли, что она не может повлиять на него. Она нисколько не скрывала своей печали, и Уилл понял, что она несвязывает эту печаль с ним и ни разу не спросила себя, не в ней ли самойзаключена причина ревности и неприязни, которые мистер Кейсобон испытываетк нему. Его охватило странное чувство, в котором радость смешивалась сдосадой: радость оттого, что ему по-прежнему дано пребывать в чистом храмеее мыслей, не омраченном подозрениями, и досада оттого, что он значит длянее столь мало. Ее открытая доброжелательность отнюдь ему не льстила.Однако мысль, что Доротея может измениться, так его пугала, что онсправился с собой и сказал обычным тоном: - Мистер Кейсобон недоволен тем, что я принял здесь место, которое, поего мнению, не подходит для меня, как его родственника. Я объяснил, что немогу уступить ему в этом. По-моему, все-таки нельзя требовать, чтобы яломал свою жизнь в угоду предрассудкам, которые считаю нелепыми.Благодарность можно превратить в орудие порабощения, точно рабское клеймо,наложенное на нас, когда мы были слишком молоды, чтобы понимать его смысл.Я не согласился бы занять это место, если бы не собирался использовать егов достойных и полезных целях. С семейной же честью я обязан считатьсятолько так, и не более. Доротее было невыносимо тяжело. Она считала, что ее муж глубоко неправ, и не только в том, о чем упомянул Уилл. - Нам лучше оставить эту тему, - произнесла она, и голос ее дрогнул. -Раз вы расходитесь во мнениях с мистером Кейсобоном. Вы решили остатьсятут? - спросила она, тоскливо глядя на подстриженную траву за окном. - Да. Но ведь теперь мы больше не будем видеться! - жалобно, словноребенок, воскликнул Уилл. - Вероятно, нет, - сказала Доротея, обернувшись к нему. - Однако доменя будут доходить вести о вас. Я буду знать, что вы делаете для моегодяди. - А я о вас не буду знать ничего, - сказал Уилл. - Мне никто ничего небудет рассказывать. - Но ведь моя жизнь очень проста, - заметила Доротея и улыбнуласьлегкой улыбкой, словно озарившей ее грусть. - Я всегда в Лоуике. - Томитесь там в заключении! - не сдержавшись, воскликнул Уилл. - Вы напрасно так думаете, - возразила Доротея. - Я ничего другого нехочу. Уилл промолчал, но она продолжала, словно отвечая на его несказанныеслова: - Я имею в виду - для меня самой. Правда, я предпочла бы не иметь стольмного: я ведь ничего не сделала для других, и моя доля благ слишкомвелика. Однако у меня есть моя вера, и она меня утешает. - Какая же? - ревниво спросил Уилл. - Я верю, что желать высшего добра, даже не зная, что это такое, и неимея возможности делать то, к чему стремишься, все-таки значит приобщитьсяк божественной силе, поражающей зло, значит добавить еще капельку света изаставить мрак чуть-чуть отступить. - Это прекрасный мистицизм, он... - Не надо названий, - умоляюще произнесла Доротея. - Вы скажете -персидский или еще какой-нибудь, не менее географический. А это - мояжизнь. Я сама пришла к такому убеждению и не могу от него отказаться. Ещедевочкой я искала свою религию. Прежде я много молилась, а теперь почтисовсем не молюсь. Я стараюсь избегать себялюбивых желаний, потому что онине приносят пользы другим, а у меня и так уже всего слишком много. Ярассказываю вам про это только для того, чтобы вы поняли, как проходят моидни в Лоуике. - Я бесконечно вам благодарен за откровенность! - пылко и нескольконеожиданно для себя воскликнул Уилл. Они смотрели друг на друга, как двоедетей, доверчиво секретничающие про птиц. - А ваша религия? - спросила Доротея. - То есть не церковная, но тавера, которая помогает вам жить? - Любовь ко всему, что хорошо и красиво, - ответил Уилл. - Но ябунтовщик и, в отличие от вас, не чувствую себя обязанным подчинятьсятому, что мне не нравится. - Но если вам нравится то, что хорошо, где разница? - с улыбкойзаметила Доротея. - Это что-то слишком уж тонко, - сказал Уилл. - Да, мистер Кейсобон часто говорит, что я склонна к излишнимтонкостям. Но я этого как-то не чувствую, - ответила Доротея со смехом. -Однако дядя что-то задержался. Я пойду поищу его. Я ведь просто заехала подороге во Фрешит-Холл. Меня ждет Селия. Уилл сказал, что сходит предупредить мистера Брука, и тот вскоревернулся в библиотеку и попросил Доротею подвезти его до фермы Дэгли - оннамерен поговорить с родителями маленького браконьера, которого поймали сзайчонком. По дороге Доротея вновь коснулась вопроса о переменах вуправлении поместьем, но на этот раз мистер Брук не дал поймать себяврасплох и завладел разговором. - Четтем, милочка, - начал он, - ищет во мне недостатки, но если бы неЧеттем, так я бы не стал оберегать дичь на моих землях, а ведь даже он нестанет утверждать, будто эти деньги расходуются ради арендаторов. Мне же,откровенно говоря, это несколько претит... я не раз подумывал о том, чтобызаняться вопросом о браконьерстве. Не так давно ко мне привели Флейвела,методистского проповедника, за то, что он убил палкой зайца: они с женойгуляли, а заяц выскочил на тропинку прямо перед ним, и Флейвел успелударить его палкой по шее. - Как жестоко! - воскликнула Доротея. - Да, признаюсь, мне это показалось не слишком достойным - методистскийпроповедник, знаешь ли. А Джонсон говорит: "Лицемер он, и больше ничего,сами видите!" И право, Флейвел совсем не походил на "человека высочайшихправил", как кто-то назвал христианина... кажется, Юнг (*118), поэт Юнг...Ты знакома с Юнгом? Ну, а Флейвел в черных ветхих гетрах говорит в своеоправдание, что господь, по его разумению, послал им с женой сытный обед ион был вправе ударить зайца, хотя он и не ловец перед господом, подобноНимроду... (*119) Уверяю тебя, это было весьма комично. Филдинг непременновоспользовался бы... или Скотт. Да, Скотт сумел бы. Но когда я подумал обэтом, то, право же, почувствовал, что было бы вовсе не плохо, если быбедняга мог возблагодарить бога за кусок жареной зайчатины. Это же толькопредрассудки... предрассудки, подкрепленные законом, знаешь ли. Ну, палка,гетры и прочее. Однако рассуждениями ничему не поможешь, а закон естьзакон. Но я уломал Джонсона и замял дело. Полагаю, Четтем поступил быстроже, и тем не менее он бранит меня, точно я самый жестокий человек вграфстве. А! Вот мы и тут. Мистер Брук вышел из кареты у ворот фермы, а Доротея поехала дальше.Поразительно, насколько безобразней кажутся любые недостатки, стоит намзаподозрить, что винить в них будут нас. Даже наше собственное отражение взеркале словно меняется после того, как мы услышим откровенную критикунаименее восхитительных особенностей нашей внешности. И простоудивительно, как спокойна наша совесть, когда мы тесним тех, кто нежалуется, или тех, за кого некому вступиться. Жилище Дэгли никогда еще неказалось мистеру Бруку таким жалким, как в этот день, когда его памятьязвили придирки "Рупора", которые поддержал сэр Джеймс. Правда, под умягчающим влиянием изящных искусств, которые придаютживописность чужой нужде, посторонний наблюдатель мог бы от душивосхититься этой крестьянской усадьбой, носившей название "Тупик ВольногоЧело века". Темно-красную крышу старого дома украшали полукруглыечердачные окна, две дымовые трубы утопали в плюще, на большом крыльце былисложены вязанки хвороста, половину окон закрывали серые растрескавшиесяставни, а под ними буйствовали кусты жасмина. Осыпающаяся кирпичнаяограда, через которую перевешивались плети жимолости, ласкала глазблагородством мягких оттенков, а перед распахнутой дверью кухни лежалдряхлый козел, живой символ старинных суеверий. Мшистая кровля коровника,обвисшие на петлях серые двери амбара, батраки в заплатанных штанах,которые сбрасывали в амбар с повозки снопы, готовые для ранней молотьбы,привязанные перед дойкой тощие коровы в почти пустом коровнике, дажесвиньи и белые утки, вяло бродящие по заросшему запущенному двору, словнообессилев от скудости достающихся на их долю объедков, - картина эта,осиянная тихим светом, льющимся с неяркого неба в прозрачной дымке высокихоблаков, могла бы очаровать нас на полотне и затронуть совсем не течувства, которые пробуждали постоянные сетования газет того времени назастой в сельском хозяйстве и на прискорбную нехватку необходимыхкапиталовложений. Однако именно эти неприятные ассоциации занимали сейчасмистера Брука и портили для него безыскусственную прелесть открывшейсяперед ним сельской сцены. Пейзаж оживляла фигура самого мистера Дэгли свилами в руках и в древней приплюснутой спереди касторовой шляпе, которуюон надевал перед дойкой. Куртка и штаны на нем были праздничными, нопотому лишь, что он утром ездил на рынок и вернулся поздно, так какпозволил себе редкое удовольствие - пообедать за общим столом в "Голубомбыке". Возможно, назавтра он сам подивился бы своему мотовству, но вобеденный час положение страны, краткий перерыв в жатве, рассказы о новомкороле и многочисленные афишки на стенах, казалось, давали право человекунемножко отвести душу. В Мидлмарче свято соблюдался старинный завет, чтодобрая еда требует доброго питья, а под добрым питьем Дэгли понимал эль заобедом и грог после обеда. Напитки эти действительно хранили в себе истинув том смысле, что не сфальшивили и не развеселили беднягу Дэгли, а толькоподогрели его недовольство и развязали ему язык. Кроме того, он через мерухватил мутных политических толков - зелья, довольно опасного длякрестьянского консерватизма, который сводится к утверждению, что всескверно дальше некуда, а от любых перемен только хуже будет. Оностановился, сжав вилы, и, все больше багровея, воинственно смотрел насвоего помещика, который неторопливо приближался семенящей походкой,заложив руку в карман панталон и небрежно помахивая тросточкой. - Дэгли, милейший Дэгли, - начал мистер Брук, сознавая всю меру своейснисходительности к провинившемуся мальчишке. - Ого-го! Так я, выходит, милейший? Покорнейше вас благодарю, сэр.Покорнейше вас благодарю, - ответил Дэгли с такой злобной иронией, чтодворовый пес Хватай поднялся с земли и навострил уши. Впрочем, тут водворе появился замешкавшийся где-то Монах, и Хватай сел, хотя ушипродолжал держать торчком. - Очень мне приятно слышать, что я такоймилейший. Мистер Брук сообразил, что день был базарный и что его достойныйарендатор, по-видимому, пообедал в городе, но не усмотрел в этомдостаточной причины, чтобы прервать свою речь. Тем более что во избежаниенедоразумений он мог затем сообщить все необходимое миссис Дэгли. - Вашего маленького Джейкоба поймали с убитым зайчонком, Дэгли. Яраспорядился, чтобы Джонсон запер его на час-другой в пустой конюшне.Чтобы попугать, знаете ли. Его отправят домой еще засветло, но выприсматривайте за ним, хотя пока достаточно будет реприманда, знаете ли. - Как бы не так! Да чтоб я выдрал мальца в угоду вам или кому там еще!Ни за что, будь вас тут хоть двадцать помещиков, а не один, и такой, чтохуже поискать. Дэгли выражал свое негодование так громогласно, что его жена выглянулаиз кухонной двери - единственной, которой пользовались в этом доме икоторая закрывалась только в очень плохую погоду. Мистер Брук поспешилсказать умиротворяюще: - А-а, вон и ваша жена. Я, пожалуй, побеседую с ней. Я вовсе не имел ввиду порки, - и, повернувшись, направился к дому. Однако Дэгли только укрепился в своем намерении "поговорить начистоту"с джентльменом, удалившимся с поля боя, и пошел за ним следом. Хватай брелпозади, угрюмо сторонясь Монаха, намерения которого, возможно, были самымидружескими. - Как поживаете, миссис Дэгли? - сказал мистер Брук с некоторойпоспешностью. - Я пришел рассказать вам про вашего сынишку. Я вовсе нехочу, чтобы его проучили прутом. - На этот раз мистер Брук постаралсявыразиться как можно яснее. Замученная работой миссис Дэгли - худая, изможденная женщина, давнозабывшая, что такое радость (даже посещение церкви не скрашивало ее дни,так как ей не во что было принарядиться), - после возвращения мужа ужеиспытала на себе его гнев и в самом глубоком унынии ожидала худшего.Однако муж не дал ей ничего сказать. - Еще чего! Хотите вы или не хотите, а прута он не попробует! - заявилон, швыряя слова, точно камни. - И нечего вам тут про прутья толковать,коли от вас и прутика на починку не дождешься! Съездите-ка в Мидлмарчпослушать, как вас там похваливают! - Придержал бы ты язык, Дэгли, - сказала его жена. - Не брыкал быколоду, из которой тебе пить. Когда у человека дети, а он деньги побазарам швыряет и домой возвращается пьяный, так для одного дня ондовольно набаламутил. А что Джейкоб-то натворил, сэр? - Тебе этого и знать не надо, - крикнул Дэгли, свирепея все больше. -Тут я говорю, а ты знай помалкивай. И я поговорю, я все выложу, хотьпровались он, твой ужин. Вот что я скажу: я жил на вашей земле, а допрежьтого мой отец и дед, и наши деньги в нее вкладывали, и все едино я и моисыновья ее своими костями удобрим, потому как денег, чтобы ее купить, унас все равно нету, коли король этого дела не кончит. - Милейший, вы пьяны, знаете ли, - сказал мистер Брук доверительно, ноне вполне благоразумно. - Как-нибудь в другой раз, как-нибудь в другойраз, - добавил он и повернулся, собираясь удалиться. Однако Дэгли тут же преградил ему путь. Не отстававший от хозяинаХватай, услышав, что его голос становится все более громким и сердитым,глухо зарычал, и Монах, величественно насторожив уши, подошел поближе.Батраки возле амбара слушали, бросив работу, и здравый смысл подсказывалмистеру Бруку, что лучше стоять спокойно, чем ретироваться, когда тебя попятам преследует разъяренный арендатор. - Не пьянее вас, а может, и потрезвее! - объявил Дэгли. - Выпить явыпью, только разума не теряю и знаю, что говорю. А я говорю, что корольэтому делу положит конец: так верные люди толкуют, потому как будетринформа, и коли помещик свой долг перед арендаторами не справлял, так идолой его отсюдова, пусть улепетывает подальше. В Мидлмарче-то знают, чтотакое ринформа и кому улепетывать придется. Они вот говорят: "Я знаю, ктотвой помещик", а я отвечаю: "Ну, может, вам от этого толк есть, а мне такникакого". Они говорят: "За грош удавиться готов". "Верно", - говорю. "Он,- говорят, - ринформы дожидается". Тут я и разобрался, что это за ринформатакая. Чтобы, значит, вы и всякие вроде вас улепетывали подальше, а уж мывас проводим чем-нибудь таким, что пахнет похуже цветочков. А теперь чтохотите, то и делайте, меня не испугаешь. И парнишку моего лучше нетрогайте. За собой посмотрите, как бы вам ринформа боком не вышла. Вот ивесь мой сказ, - заключил мистер Дэгли и вогнал вилы в землю с решимостью,о которой, несомненно, пожалел, когда попытался снова их выдернуть. Тут Монах громко залаял, и мистер Брук воспользовался этим. Он покинулдвор со всей быстротой, на какую был способен, несколько ошеломленныйновизной случившегося. Его никогда еще не оскорбляли на принадлежащей емуземле, и он склонен был считать, что пользуется всеобщей любовью иуважением (как это свойственно всем нам, когда мы больше думаем особственной добросердечности, нежели о том, что хотели бы получить от насдругие люди). Когда мистер Брук за двенадцать лет до описываемых событийпоссорился с Кэлебом Гартом, он полагал, что арендаторы останутся оченьдовольны, если их помещик будет всем заниматься сам. Те, кто знакомился с повествованием мистера Дэгли о почерпнутых им вМидлмарче сведениях, возможно, удивились его полуночной темноте, однако вописываемые времена наследственному фермеру с таким достатком было весьмалегко прозябать в невежестве несмотря на то, что священник его и соседнегоприходов был джентльменом до мозга костей, что младший священник жилсовсем близко и проповедовал весьма учено, что его помещик интересовалсярешительно всем, особенно же изящными искусствами и улучшением социальныхусловий, а светочи Мидлмарча мерцали всего лишь в трех милях от его фермы.Что же до способности всех смертных увертываться от приобретения знаний,то возьмите кого-нибудь из своих знакомых, осиянных интеллектуальнымблеском Лондона, и взвесьте, каким был бы этот приятный застольныйсобеседник, если бы он обучился началам "счета" у типтоновскогопричетника, а Библию читал бы по складам, безнадежно спотыкаясь на такихименах, как Иеремия или Навуходоносор. Бедняга Дэгли иногда прочитывал повоскресеньям два-три стиха из Священного писания, и мир по крайней мере нестановился для него темнее, чем прежде. Но кое в чем он был знатоком - втяжелом крестьянском труде, в капризах погоды, болезнях скота иопасностях, грозящих урожаю в Тупике Вольного Человека, названном так, вневсяких сомнений, иронически: дескать, человек волен выйти оттуда, еслизахочет, но только идти ему оттуда некуда.