27 Глава. Ненависть как выстрел.

Я проснулась в его объятиях. Обычных, привычных, таких крепких, что между нами, казалось, не оставалось места даже для воздуха. И для боли — тоже. Но она была. Каждая мышца, каждый сустав ныли тупым, глубоким эхом вчерашней ночи. Ночью он был неумолим, его ярость обрушилась на меня не кулаками, а требованием, не оставлявшим права на отступление или ложь. Это была жестокость, лишенная злобы, — очищающий огонь, который выжигал дотла все мои глупые страхи и ревность.

Я прижалась к нему ближе, вдохнула знакомый запах кожи, дыма и чего-то незыблемо-своего. Он еще спал, его дыхание было ровным и глубоким. В этой тишине, под этот ритм, боль становилась просто фактом, почти незначительным. Спустя несколько минут он зашевелился, но не отстранился. Наоборот, его рука инстинктивно легче притянула меня, даже сквозь сон.

— Доброе утро, милая, — его голос был низким, хрипловатым от сна, но в нем не осталось и тени вчерашней бури. Только усталость и... что-то умиротворенное.

— Все тело болит... — прошептала я ему в грудь, не как жалобу, а как констатацию. Как часть этого странного утра после бури.

Он тихо хмыкнул, и его ладонь легким, почти невесомым движением провела по моей спине, будто стирая следы той ночи, сглаживая напряжение в мышцах.

— Так тебе и надо, — сказал он беззлобно, и в этих словах не было осуждения. Была простая, суровая правда. Урок, который нужно было усвоить.

Он сел, и одеяло сползло, открыв мощную линию спины и те самые... аристократичные ягодицы. Черт. Теплая волна ударила в щеки. Я резко отвела голову, как будто меня поймали на чем-то неприличном, и вскочила с кровати.

Нужно было действие. Срочно. Пока я не окончательно не опозорилась.

Я проскочила мимо него, легкая, как тень, и юркнула в прохладную кафельную клетку душа, хлопнув стеклянной дверцей.

— Я первая! — выпалила я из-за стекла, на котором уже начали появляться первые мутные капли пара. Голос прозвучал чуть хрипло от сна и... от глупого смущения.

За стеклом он, наверное, только усмехнулся. А я включила воду, погрелась под струями и украдкой посмотрела на его смутный силуэт за матовым стеклом. Он стоял и смотрел в мою сторону.

Вода струилась по коже, смывая остатки сна и напряжения, когда за спиной возникло тепло. Не просто тепло воздуха — плотное, живое присутствие. Он стоял сзади. И я... почувствовала что-то твердое, упруго прижавшееся к моей пояснице.

— Килли...? — мой голос прозвучал глухо под шум воды, больше как сдавленный выдох.

— Ну а кто еще? — его отклик донесся прямо над ухом, низкий, с легкой, едва уловимой усмешкой. Он взял мочалку прямо из моей расслабленной руки, его пальцы скользнули по моим влажным ладоням.

Затем на спину легла густая, прохладная пена. Его движения были размеренными, почти методичными: широкие круги по лопаткам, вдоль позвоночника, к пояснице. Каждое прикосновение сквозь мягкую ткань мочалки было одновременно нежным и неоспоримо властным. Он смывал с меня не просто воду. Он смывал следы вчерашнего страха, следы своих же суровых рук, оставивших синяки на душе. И эта твердость у меня за спиной, этот безмолвный упрек и обещание, говорили красноречивее любых слов: «Ты моя. Даже когда я зол. Особенно тогда». Я закрыла глаза, позволив воде и его рукам переписать историю этой ночи.

Его руки, скользкие от мыла, плавно обогнули мои бока и оказались у меня на груди. Сначала он просто повел по ним мочалкой, круговыми, почти ленивыми движениями, смывая пену и пробуждая кожу. Потом... потом мочалка исчезла, упав с тихим шлепком на кафель, и его ладони, уже без посредника, сжали меня. Крепко, властно, но не грубо. В этом было знакомое обладание, от которого перехватило дыхание.

Он намылил мой живот, водил пеной по коже, заставляя мурашки бежать вниз, к самому чувствительному месту. Его пальцы скользнули по шее, оставив за собой прохладный, скользкий след, который тут же согревался его дыханием в затылок.

А потом... потом его рука, все такая же уверенная и неспешная, спустилась ниже. Между ног. Не как просьба, не как вопрос. Как продолжение. Как утверждение. Вода лилась сверху, смывая пену, но его прикосновение оставалось — жгучее, точное, не оставляющее места ни для каких мыслей, кроме одной: он здесь. Он помнит. И он прощает. Но на своих условиях.

Вода продолжала литься, а его движения обрели новый, целенаправленный ритм. Он выдавил на ладонь еще немного прохладного геля, и в следующую секунду его пальцы, уже без мочалки, вернулись туда же. Но теперь это было не просто мытье.

Он начал водить по моему клитору. Медленно, почти лениво, с таким видом, будто и вправду просто старательно намыливал. Но сила нажима, угол, этот гипнотический круговой ритм... Это было что угодно, только не гигиена. Это был допрос, на который мое тело отвечало мгновенно и предательски.

Тепло, собиравшееся внизу живота все это время, вдруг сжалось в тугой, раскаленный узел. Я прислонилась лбом к прохладному кафелю стены, пытаясь устоять на дрожащих ногах. Из горла вырвался тихий, сдавленный стон, который я тут же попыталась заглушить, прикусив губу. Но он услышал. Всегда слышал.

— Тише, Мышка, — его голос прозвучал прямо у самого уха, низкий и влажный от пара. — Мы же просто моемся.

Но его пальцы говорили обратное. Они знали каждую реакцию, каждую дрожь, доводя до самого края и отступая, заставляя умолять без слов. Я была на грани, вся превратившись в одну сплошную, пульсирующую точку под его рукой. Мир сузился до шума воды, запаха геля для душа и невыносимого, сладкого напряжения, которое он так хладнокровно контролировал.

Всё внутри сжалось в одну ослепительную, невыносимую точку — и взорвалось. Меня накрыло с таким громким, разрывающим стоном, что его заглушил только шум воды в ушах. Ноги полностью подкосились, и я резко рванулась вперед, почти стукнувшись головой о холодный кафель.

Но он был готов. Его ладонь, та самая, что только что свела меня с ума, мягко, но неотвратимо легла мне между лбом и стеной, приняв на себя весь удар, всю неконтролируемую силу моего рывка. Я обрушилась на эту преграду, дрожащая и безвольная, чувствуя, как его пальцы вжимаются в мокрые волосы, удерживая, не давая упасть, пока волны удовольствия перекатывались через меня, смывая всё на своем пути.

В этой маленькой, интимной катастрофе было что-то от уничтожения. И что-то от спасения. Он и вызвал ее, и не дал разбиться.

Спустя полчаса мы сидели на кухне. Солнечный свет, резкий и обыденный, резал глаза после влажного полумрака ванной. Мы были одеты — он в простую черную футболку, я — в его старый, слишком большой для меня свитер. Завтрак пах кофе и тостами, а тишина между нами была густой, мирной, как затянувшаяся рана.

Я ковыряла вилкой в яичнице, глядя в окно. Сегодня снова пойду в университет. После этого долгого, вымученного академа.

Когда впервые услышала приговор — что мое сердце, этот ненадежный мотор, однажды просто остановится — первой мыслью было все бросить. Зачем учиться, строить планы, если финал уже прописан в карточке у кардиолога? Логичнее было бы лечь, свернуться калачиком и тихо дожидаться конца в знакомых стенах.

Но нет.Идея медленного угасания, день за днем, мысль за мыслью, пугала меня куда больше, чем внезапная остановка. Я не хотела деградировать. Не хотела, чтобы последним, что почувствует мой мозг, была апатия, а не азарт от решенной задачи. Не хотела, чтобы Киллиан запомнил меня как угасающий огонек. Я хотела гореть до самого конца, пусть даже этот огонь прожигал меня изнутри быстрее.

— Мышка, — его голос вернул меня в реальность. Он протянул мне чашку с чаем, его взгляд был спокоен и понимающ. Он не спрашивал, о чем я думаю. — Не опоздай. Я тебя отвезу.

Я кивнула, приняв чашку. Теплота керамики отозвалась в ладонях. Может, в этом и есть ответ. Не в том, чтобы избегать конца, а в том, чтобы проживать каждый день так яростно и полно, как будто он — единственный. Даже если этот день начинается с яичницы, поездки на пары и тихого обещания в его глазах, что он будет рядом. До самого конца.

Когда настало время одеваться, я натянула свою обычную, выцветшую толстовку и мягкие, поношенные брюки. Уютный кокон из хлопка против всего мира.

В машине контраст был разительным. Он сидел за рулём в идеально сшитом костюме, его фигура была воплощением холодной, дорогой власти даже в расслабленной позе. Взгляд его скользнул по моему наряду, и я уже готовилась к привычной шутке.

Но вместо этого он покачал головой, и в его голосе прозвучала не шутливая, а почти искренняя досада.

— Я руковожу, блять, штатами мафии. У меня многомиллионный бизнес, — произнес он, глядя на дорогу, и в его тоне не было хвастовства, только констатация абсурдного факта. — А ты одеваешь... это?

Я поджала губы, нащупывая внутри знакомую колючку обороны.

— Тебе не нравится, как я выгляжу? — спросила я, и в моём вопросе прозвучал вызов.

Он медленно повернул голову. Его глаза, зеленые и непроницаемые, встретились с моими. И в них не было ни осуждения, ни раздражения. Только что-то бесконечно глубокое и простое.

— Мне нравишься ты, — сказал он тихо, и эти слова прозвучали не как комплимент, а как окончательный вердикт. Как самая фундаментальная истина в его вселенной власти и денег.

Потом он снова уставился на дорогу, и машина плавно тронулась с места. А я сидела, уткнувшись в окно, чувствуя, как моя простая толстовка вдруг стала самой дорогой и неуязвимой броней на свете. Потому что её одобрил король.

— Останови, Килли, у остановки.

— Чего? — он бросил на меня быстрый, недоуменный взгляд, но нога уже перенеслась на педаль тормоза.

— Понимаешь... я не хочу, чтобы на меня обращали внимание. Мне хватает одной Серебьи, — объяснила я, пока машина плавно притормаживала. Было глупо, но мне не хотелось, чтобы все в университете пялились на его бронированный «Бентли» и делали выводы.

Он кивнул, без лишних слов, и остановил машину аккурат у тротуара. Я потянулась за ручкой.

— Эй, — его голос остановил меня. Он опустил стекло. Я наклонилась внутрь, схватила его за подбородок и коротко, но крепко поцеловала в губы.

— До вечера, — сказала я, выпрыгивая на асфальт.

— Учись хорошо, Мышка, — донеслось из окна, прежде чем оно бесшумно поднялось, и темная машина растворилась в потоке.

Когда я зашла в университет, в холле было непривычно многолюдно. Мелькало много новых лиц — точно, студенты по обмену из калифорнии приехали как раз после того, как я взяла академ.

В гуще толпы я сразу заметила Серебью. Увидев меня, её глаза широко распахнулись, и она стрелой понеслась ко мне, едва не сбивая по пути пару первокурсников.

— Села! — она вцепилась в меня в объятиях, так что у меня хрустнули ребра. — Я так скучала! Пропала целую неделю! Ни звонка, ни сообщения! Мы с ребятами уже думали...

Она не договорила, но вопрос висел в воздухе. Как сказать? Как объяснить, что эта неделя прошла не в поездке или на даче, а за закрытой дверью с номером вместо имени на табличке?

— Да так... разбиралась с делами, — я отвела взгляд, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё нормально. Просто поняла, что пора возвращаться.

Я махнула головой в сторону знакомого потрёпанного диванчика у стены. Мы присели. Она смотрела на меня пристально, с неподдельным беспокойством, а я чувствовала, как камень невысказанного давит на грудь. Как объяснить, что «дела» — это сеансы с психотерапевтом и тихие разговоры с Киллианом о том, как держаться, когда кажется, что всё рушится?

— Ну что, как у тебя там с тем мафиози Киллианом? — спросила Серебья, подмигивая.

Я замялась на секунду, затем выдохнула:— Эм... Замуж выхожу.

Её лицо моментально исказилось. Глаза округлились, брови взлетели к волосам.— ЧТОО?! — её визгливый шёпот прозвучал как удар. Она впилась пальцами мне в предплечье. — Он сделал тебе предложение... недавно?!

Я кивнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от её реакции.

— ПОЧЕМУ МНЕ НЕ СКАЗАЛА?! — она почти зашипела, её лицо приблизилось к моему. — МНЕ ПЕРВОЙ! Ты с ума сошла, Села?! Совсем?! Ты же знаешь, кто он! Это же не свадьба, это... это приговор!

— Я верю, что он меня любит, — тихо, но твердо сказала я.

Серебья зажмурилась, будто от боли.— Селеста, даже если любит... это очень опасно. Ты живешь в мире, где любая его ошибка, любой его враг — становятся и твоими. Это пуля на удачу.

— Мне нечего терять, — мои слова повисли в воздухе холодным, неоспоримым фактом. — Я всё равно... сдохну.

Она резко выдохнула, и в её глазах вспыхнуло что-то яростное и горькое.— Не говори так. Села, твое сердце может остановиться, но ты должна жить. Каждый день, каждый час — ты должна за них цепляться. А не бросаться в объятия человека, у которого враги кончаются в бетонных блоках!

Я посмотрела ей прямо в глаза, стараясь передать ту странную, непоколебимую уверенность, которую нашла в его безумии.— Он не причинит мне вреда. Я знаю.

Она покачала головой, и в её взгляде читалось непонимание и страх — не за себя, а за меня.— Он может не хотеть этого. Но в его мире вреда не всегда хотят. Его иногда просто не могут избежать. И ты окажешься на линии огня.

Мы пошли на лекцию — в этот день у нас была всего одна. Я села за парту, натянула капюшон толстовки на голову, стараясь спрятаться в его капюшоне от всего мира, и просто смотрела в окно.

Мысли крутились, тяжёлые и бесконечные. После той клиники, после всех этих взглядов и шёпотов, так не хотелось ни с кем бороться. Хотелось сдаться. Просто закрыть глаза и позволить всему накрыть меня с головой, провалиться в тишину и небытие.

Но нет.Я не могу. Не могу оставить Киллиана одного. Не могу бросить его в том мире, который он для себя построил. Если уж проваливаться — то только с ним. Вместе.

За окном проплывали серые крыши, голые ветки деревьев. Всё казалось таким далёким и бессмысленным. Держаться за этот хрупкий мостик между его жестокой реальностью и моей угасающей жизнью было невыносимо трудно. Но другого выхода я уже не видела.

Когда пара закончилась, всех студентов неожиданно вызвали в актовый зал. Огромное помещение быстро наполнилось шумной толпой. Меня толкали, задевали плечами, я едва удерживала равновесие. Серебья, уцепившись за мой рукав, протащила нас на два места в середине ряда.

Мы уселись в ожидании привычной монотонной речи ректора. В зале гудел скучающий гул. И вот на сцену вышел он — седой, статный, с безупречной осанкой. Взял микрофон.

— Всем здравствуйте, дорогие студенты, уважаемые преподаватели. Сегодня у нас особый день. Я хочу представить человека, который стал главным инвестором нашего университета.

Зал зааплодировал из вежливости. И в этот момент из-за кулис на сцену вышел он.

Киллиан.

Он подошёл к микрофону с той бесстрастной, ледяной грацией, которую я знала, но которая почти никогда не была обращена на меня. Его взгляд скользнул по залу, не задерживаясь ни на ком, абсолютно отстранённый. В этом костюме, под ярким светом софитов, он выглядел как инопланетное существо, сошедшее со страниц делового журнала.

— Здравствуйте, — его голос, низкий и ровный, разнёсся по залу, заставив последние шёпоты замолкнуть. — Я новый инвестор вашего университета. Пожертвовал сто пятьдесят миллионов долларов.

В зале на секунду повисла гробовая тишина, а затем взорвался оглушительными, почти истеричными аплодисментами. Он лишь слегка кивнул, его лицо оставалось каменной маской.

А я сидела, вцепившись пальцами в сиденье, чувствуя, как у меня леденеет кровь. Рядом Серебья прошептала, не отрывая шокированного взгляда от сцены:

— Боже... Села... Это же он?

Я не смогла ответить. Я просто смотрела на него, на этого холодного, всемогущего незнакомца, чьё тепло знало только моё тело и чьё безумие стало моим убежищем. И понимала, что отныне мой хрупкий, угасающий мир и его вселенная абсолютной власти публично, навсегда и скандально пересеклись.

Где-то сбоку, через несколько рядов, сидели те самые девушки — всегда безупречные, всегда в курсе последних сплетен. Их шёпот, шипящий и довольный, долетал сквозь общий гул.

— А он ничего такой... Строгий такой, — прозвучал один голосок, приглушённый, но отчётливый. — Я б с ним замутила, честно. Деньги, власть, да и лицо... ничего.

— Интересно, какой он в постели? — вторила ей подруга, с хихиканьем в голосе. — Наверняка жёсткий. Контролирующий всё. У меня давно не было по-настоящему жаркого секса...

Слова будто обожгли изнутри. Ответ вертелся на языке, гордый и непрошенный: «Великолепен». Он выжигал дотла, стирал границы, заставлял забыть собственное имя. Но я лишь сжала губы, чувствуя, как по спине пробежала волна жара, а затем — ледяная волна осознания. Они смотрят на икону, на миф. Они гадают. А я знаю. Знаю вес его тела, вкус его пота, ту бездонную, опасную нежность, которую он показывает только в полной темноте, когда никто не видит.

Я не сказала ничего. Просто уставилась на сцену, на этого «нового инвестора» с каменным лицом, и впервые чётко осознала пропасть. Ту, что отделяет их фантазии от моей реальности. Ту, что лежит между его публичным, ледяным величием и той тихой, взрывоопасной вселенной, где я была единственной, кому позволено было видеть его без маски.

На сцене началось небольшое интервью. Ректор, сияя, поднёс микрофон ближе.

— Господин Лэйм, такой щедрый жест! Скажите, почему вы решили спонсировать именно наш университет?

Киллиан взял микрофон. Его лицо оставалось бесстрастной маской, голос — ровным, лишённым эмоций.— Давно рассматривал возможность инвестиций в сферу образования. Вижу здесь потенциал.

Он произносил правильные, сухие слова, отточенные для таких мероприятий. Но потом его взгляд, скользивший по залу без интереса, резко зацепился. Остановился. На мне.

Его глаза, холодные изумрудные льдины под ярким светом софитов, нашли меня в толпе. И в них, всего на мгновение, промелькнуло что-то живое. Не улыбка, не тепло — но глубокая, сосредоточенная осознанность. Тот самый взгляд, что видел меня не студенткой в толпе, а единственной точкой отсчёта в его вселенной. Он будто говорил: «Всё это — для тебя. Вся эта пьеса».

Затем он так же плавно, не меняя выражения лица, отвёл глаза и продолжил говорить о модернизации лабораторий. Но эти две секунды молчаливого, публичного контакта прожигали всё: шум зала, удивлённый взгляд Серебьи, моё собственное смятение. Его дар был не благотворительностью. Это был каменный фундамент, заложенный вокруг моей хрупкой, угасающей жизни. Чтобы она, даже угасая, принадлежала только ему.

— Господин Киллиан Лэйм, вы не против, если студенты зададут вам пару вопросов? — ректор почтительно склонил голову, стараясь уловить малейшее движение его бровей.

Первыми, не дожидаясь разрешения, вскочили те самые девушки с задних рядов. Одна из них, смеясь, перекричала общий шёпот:— А у господина Лэйма есть девушка?

В зале прокатился сдержанный смешок. Ректор заерзал, его лицо покраснело.— Д-девушки, пожалуйста! Мы спрашиваем у нашего дорогого инвестора только о университете и его вложениях! — он бросил виноватый взгляд на Киллиана.

Но Киллиан не смотрел на ректора. Его изумрудный взгляд, холодный и точный, как лазер, прорезал толпу и впился в меня. В этом взгляде не было ни раздражения, ни игры. Была лишь тихая, бездонная интенсивность. Он смотрел так, будто этот глупый, публичный вопрос вдруг обрёл для него единственно важный смысл, и ответ на него сидел здесь, в зале, пряча лицо в капюшоне.

Он медленно поднял микрофон. В зале замерли.— Следующий вопрос, — произнёс он своим низким, ровным голосом, не отвечая, но и не отрицая. Его взгляд всё ещё держал меня, и в нём читалось обещание: «Ты знаешь ответ. И только ты».

Когда этот публичный «спектакль» наконец окончился и толпа хлынула из зала, вокруг Киллиана моментально образовалось плотное кольцо. Особенно настойчивыми были девушки — и те, что приехали по обмену, и местные, всегда ищущие выгоды. Они смеялись, бросали на него многозначительные взгляды, пытались поймать его внимание, сунув визитку или просто оказавшись на пути.

Он шёл сквозь этот шумный рой, не замедляя шага. Его охрана, две массивные тени по бокам, мягко, но неуклонно расчищала пространство перед ним. Он не отвечал на приветствия, не смотрел на протянутые телефоны, его изумрудные глаза были устремлены прямо перед собой, абсолютно пустые для всех них.

И он прошёл мимо. Мимо всех этих нарядных, пахнущих дорогими духами девушек с блестящими надеждами во взгляде.

И прошёл мимо меня.

Он не замедлил шаг, не кивнул, не бросил взгляд. Просто прошёл, как мимо стула или колонны. И за это я была ему безмерно благодарна. В этой ледяной, безупречной отстранённости было больше уважения и понимания, чем в любом публичном признании. Он оставлял меня в тени, в безопасности, вне поля внимания его нового, нежеланного мира.

Я не хотела привлекать к себе внимания. Совсем. Когда объявили, что отменённые пары всё же состоятся, общее разочарование было почти осязаемым. Мы с Серебьей, вздохнув, разошлись по разным аудиториям.

На паре, в полупустой лекционной, я подняла руку и тихо попросилась выйти. Выскользнула в пустой коридор.

Туалет оказался почти стерильным, с мягким светом и большими зеркалами — похожий на те, что бывают в дорогих ресторанах. Полная тишина. Я зашла в кабинку, просто постояла, слушая собственное дыхание, а потом вышла и подошла к раковине.

В зеркале на меня смотрело отражение в мешковатой толстовке. Я медленно стянула её, сбросила на край. Под ней оказалась простая блузка из тонкого хлопка. Я взяла её ткань у горловины и слегка, едва заметно, оттянула вбок. В зеркале обнажился узкий участок кожи и край лифа. Чёрного, полупрозрачного, с причудливым кружевом в виде мелких, изящных цветов. Бельё, которое я купила и ещё ни разу ему не показывала.

Я достала телефон. Подняла его так, чтобы в кадр попала только эта деталь: натянутая ткань блузки, кружево и полоска кожи под ним. Ни лица, ни улыбки — только намёк. Тайна.

Щелчок затвора прозвучал неприлично громко в тишине. Я открыла наш чат, нашла его имя. Прикрепила фото. Написала: «Новое. Ты первый, кто это видит.»

Отправила.

Вдруг дверь в туалет распахнулась, и с громким смехом и болтовней ввалились те самые девушки из калифорнии , с блестящими косметичками в руках. Увидев меня у зеркала, одна из них, рыжая, с насмешливо приподнятой бровью, присвистнула.

— Ох... А мы думали, ты сегодня была такой серой мышкой, — она ухмыльнулась, разглядывая мою сброшенную толстовку и растрепанные волосы. — А оно вон как. Фоточки шлем кому-то, да?

Её подруга, высокая блондинка, фыркнула, доставая помаду.— Такие как она обычно именно давалки! С виду тихоня, а на деле...

Я резко натянула толстовку через голову, пряча блузку и кожу, всё ещё пылавшую от их взглядов.— У меня... жених есть, — прозвучало тихо, но чётко.

Они переглянулись, и их смех стал ещё громче, ещё язвительнее.— Конечно, конечно! — закатила глаза рыжая. — У всех таких как ты есть «жених» где-то в телефоне. Главное, чтоб счёт пополнял, да?

Они прошли мимо, щёлкая застёжками сумок и продолжая перешёптываться. Я схватила свой рюкзак, не оглядываясь, выскочила из туалета, оставив за спиной их смех, вонзающийся в спину острыми лезвиями.

Я выбежала из туалета, почти не видя ничего перед собой, и тут же с размаху столкнулась с кем-то. Раздался возмущённый вскрик, и что-то мокрое и холодное хлестнуло меня по руке.

Передо мной стояла девушка, невысокая, со среднестатистическими чертами лица, но её выражение было искажено чистым, ледяным пренебрежением. В её руке была открытая пластиковая бутылка, из которой теперь лилась вода прямо на пол. И на её светлой блузке расползалось огромное мокрое пятно. Ткань, намокнув, стала полупрозрачной, и сквозь неё отчётливо проступили контуры белого бюстгальтера.

— Ты что наделала?! — прошипела она, её глаза сверкали яростью.

Мое сердце упало куда-то в живот.— Прости... — залепетала я, машинально протягивая руки. — Давай... я тебе свою толстовку дам? — я знала, как это ужасно — ходить с просвечивающей одеждой, чувствовать на себе эти взгляды.

Она окинула меня взглядом с головы до ног, в котором смешались брезгливость и презрение.— Да нахер мне сдалась твоя вонючая кофта?! — выкрикнула она так громко, что несколько проходящих студентов обернулись. — Смотри куда бежишь, психованная!

Она с силой швырнула пустую бутылку в мусорный бак, громко хлопнув крышкой, и, прижимая мокрую блузку к груди, фыркнув, пошла прочь, оставив меня стоять в луже с горящими щеками и комом стыда в горле.

Почему? Простой вопрос, который обжигал изнутри, как кислота. Почему все так ко мне относятся? Несколько минут назад я была невидимой, а теперь стала снова той самой «мышкой» — существом, на которое можно вылить раздражение, которое можно затоптать взглядом, о котором можно говорить так, будто оно не слышит. Будто у него нет чувств.

Снова. После всего — после клиники, после его защиты, после попытки встать и жить — я снова здесь. В этой точке, где люди смотрят сквозь тебя или насквозь, но никогда — на тебя. Никогда не видят человека. Только оболочку для своих насмешек, удобную мишень для пренебрежения.

Предательская слеза, горячая и солёная, скатилась по щеке, оставив на коже жгучий след. Я резко смахнула её тыльной стороной ладони, оглянулась, не видел ли кто. Коридор был пуст.

Я опустила голову, втянула шею в плечи, будто стараясь стать ещё меньше, ещё незаметнее, и поплелась обратно в аудиторию. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком: «Не человек. Не человек. Не человек».

Вечером, когда пары наконец закончились, я вернулась в квартиру. Тишина. Свет в прихожей горел — Киллиан уже был дома.

Тяжесть всего дня осела на плечах свинцовым плащом. Я — гнилая душа. Походу. Он строит планы, вкладывает миллионы, смотрит на меня тем взглядом, в котором читается будущее, а я ношу в себе тикающую бомбу, о которой он не знает. Каждая его улыбка, каждый жест заботы — они создают внутри огромный, холодный ком из лжи и вины. Я обманываю его самым страшным образом — позволяя любить умирающую.

В гостиной, на диване, сидел он. Свет от экрана ноутбука освещал его сосредоточенное лицо, подчеркивая резкую линию скулы. Услышав мои шаги, он оторвался от работы, поднял голову. Зеленые глаза, мгновенно потерявшие деловой фокус, нашли меня в дверном проеме. Без слова он закрыл ноутбук, отодвинул его в сторону и встал. Весь его вид, вся его поза — отстраненная, но готовная — задавали один немой вопрос: «Что случилось?»

Я расплакалась. Не тихо, не сдержанно, а как маленькая, загнанная в угол девочка. Всё, что копилось за день — насмешки, взгляды, пролитая вода, этот комок лжи в груди — вырвалось наружу в некрасивом, захлёбывающемся рыдании. Я даже не смогла удержаться на ногах, сползла по стене в прихожей, зажав лицо в ладонях.

Он мгновенно оказался рядом. Без единого вопроса. Его руки обхватили меня, подняли, повели через гостиную, не дав споткнуться. В спальне он усадил меня на край кровати, сел рядом и просто... обнимал. Крепко, молча, одной рукой прижимая к себе, другой гладя по волосам, пока мои рыдки сотрясали нас обоих.

— Они считают, что я не человек... — выдохнула я сквозь слёзы, уткнувшись лицом в его грудь. — Я не заслуживаю нормального отношения?!.. — Потом, сквозь ком в горле, вырвался самый больной, самый глупый вопрос, отравлявший меня с прошлого вечера: — Скажи... куда ты вчера ездил? К Карин...?

Он не стал оправдываться, не рассердился. Он просто тихо поцеловал меня в макушку, его губы были тёплыми и твёрдыми сквозь волосы. И сказал так спокойно, будто говорил о погоде:

— Взрывать ту чёртову психушку.

В этих словах не было ни хвастовства, ни злорадства. Только констатация факта. Единственный, возможный для него ответ на мою боль. Не слова утешения, а действие. Огненная, безвозвратная месть за всё, что со мной там сделали. И в этот миг, среди слёз и дрожи, я поняла: пока он жив, для него я всегда буду человеком. Единственным, чья боль стоит того, чтобы стирать с лица земли целые здания и жизни людей.

— Дурак... — прошептала я, задыхаясь от рыданий, но сама прижимаясь к нему ещё сильнее, впитывая его тепло и запах дыма, которого раньше не замечала. — Зачем ты это сделал...

Он не ответил. Вместо этого его руки мягко, но твёрдо подхватили меня, и я очутилась у него на коленях. Он усадил меня боком, как ребёнка, и снова обхватил руками, создавая из своих объятий тесный, непробиваемый кокон. Его ладонь, широкая и тёплая, принялась медленно, ритмично хлопать меня по спине, как будто укачивая. Как будто помогая выбить из лёгких остатки этого горького, удушающего плача.

В этих простых, почти отцовских движениях не было страсти или желания. Была только абсолютная, тихая уверенность. Уверенность в том, что это — единственно правильный способ: взорвать тех, кто причинил боль, а потом вот так, молча, держать, пока дрожь не уйдёт. Он не просил меня успокоиться. Он просто принимал весь этот потоп слёз и горечи, как принимал всё, что исходило от меня. Даже разрушение. Даже необъяснимую, нелогичную благодарность сквозь ужас за его чудовищный, идеальный поступок.

— Я с тобой буду до конца, поняла? — его голос, глухой и плотный, будто пробивался сквозь камень. — До самого, чёрт возьми, конца. Я не перестану повторять тебе, что люблю тебя. Ты моё всё.

Он произносил это как данность. Как будто «конец» — это что-то далёкое, абстрактное, а не холодное медицинское заключение, которое я спрятала в самой глубине сумки. Он знал про «хрупкое сердце». Но для него это означало «беречь». Для меня это означало «отсчёт».

Мы легли на кровать. Он не отпускал меня ни на секунду, перетягивая на себя так, чтобы я оказалась почти под ним, укрытая его телом и тяжестью одеяла. Мы не целовались, не говорили. Просто лежали, сплетённые так тесно, что трудно было понять, где заканчиваюсь я и начинается он. Долго. Время потеряло смысл, оставив только ритм нашего дыхания и стук двух сердец — одного могучего и одного, что билось с предательской, лёгкой аритмией.

И в этой полной, безмолвной близости я ощутила счастье. Оно было не ярким и не кричащим. Оно было тихим, как этот полумрак комнаты, и глубоким, как его объятия. Оно проросло сквозь самую чёрную почву: сквозь память о том контракте, где его подпись значила мой смертный приговор. Сквозь то, как его взгляд на мне изменился — из расчётливого стал охраняющим, хотя он и не знал истинных масштабов опасности.

Это счастье было отравленным знанием. Но оно было настоящим. Единственной правдой в море лжи, которую я вынуждена была хранить. И в эти минуты я позволяла себе в это верить. Позволяла себе забыть, что «до конца» для нас двоих означает совсем разные вещи.

Когда наступило утро, мы лежали раздетые. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, был мягким и размытым, как акварель. Комната хранила следы нашей ночи — тихое эхо страсти и той странной, почти жестокой интенсивности, что всегда следовала за нежностью. То самое черное кружевное белье, теперь бесформенный лоскут, лежало на полу у кресла.

Он спал, крепко прижимая меня к себе, его дыхание было ровным и глубоким. Я осторожно, чтобы не разбудить, коснулась его груди. Под кожей прощупывался рельеф татуировки. Темно-фиолетовый тюльпан. Его лепестки, тяжелые и бархатистые на вид, утопали в струях черно-красной, будто запекшейся, крови. Это был не просто рисунок. Это был шрам на душе, выведенный на поверхность кожи — вечный, болезненный, прекрасный в своем ужасе.

Я знала, что я — Лэй. Я знала, что это мое потерянное имя, мое стертое прошлое. Но я не знала всего. И потому, водя пальцами по холодным чернилам, я чувствовала разрыв внутри.

Была щемящая, почти священная нежность. Это изображение было частью его, частью самой страшной и преданной его боли. Касаясь его, я касалась самой сути его ярости и горя, той пустоты, что годами грызла его изнутри. И я знала, что пустота эта — обо мне. О той маленькой девочке, которой я когда-то была.

Но вместе с нежностью поднималась леденящая отчужденность. Я смотрела на этот тюльпан, облитый кровью, и не понимала. Не понимала, почему именно этот цветок? Почему такая жестокость в линиях? Что значила эта кровь для него? Это был памятник, но я, для кого он был воздвигнут, не могла прочитать эпитафию. Я была и зрителем, и причиной, и чужой на собственных похоронах.

От этого в груди сжимался тяжелый, горький ком. Я любила человека, который до безумия скорбел о моей смерти, и я не могла ему сказать, что жива. Я касалась символа его вечной потери, зная, что потеря эта — я сама, но не зная, как объяснить рисунок на собственной могиле. Это знание делало его кожу под моими пальцами одновременно родной и бесконечно далекой. Я гладила свою собственную легенду, ставшую для него кошмаром, и не могла его разбудить.

Я ощутила, как его губы, теплые и немного шершавые, коснулись моей шеи.

— Доброе утро, милая.— Доброе, Килли, — прошептала я, поворачиваясь к нему.

Он отодвинулся на локте, чтобы посмотреть мне в глаза. В его зеленых глазах не было утренней мягкости — уже виднелась та самая сосредоточенная, деловая хватка.

— Мне нужно съездить по работе, — сказал он, его голос был низким и ровным. — А потом начнем обсуждать свадьбу и свадебное путешествие. Надо все досконально подготовить.

Я просто кивнула, прижимаясь щекой к подушке. Мысль о свадьбе была и сладкой, и горькой одновременно, но я не могла сейчас об этом думать. Вместо этого вырвался другой, более простой вопрос — может, от наивного любопытства, а может, от скрытой ревности к его прошлому, о котором я почти ничего не знала.

— Это твоя первая свадьба, Килли?

Он усмехнулся уголком губ, коротко и беззвучно, и провел большим пальцем по моей скуле.

— Конечно, первая, — ответил он просто, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то... удивленное, будто он сам только что это осознал. Будто вся его прошлая жизнь, полная мрака, мести и одиночества, не оставляла места для таких обычных, светлых вещей. И теперь, глядя на меня, он, кажется, понимал это.

Потом он наклонился и поцеловал меня в лоб — быстро, твердо.

— Я вернусь к вечеру. Не скучай, Мышка.

И, прежде чем я успела что-то ответить, он поднялся с кровати, и обычная утренняя реальность, со своими делами и планами, снова вошла в комнату, оттеснив ночную тишину и тяжелые мысли.

* * *

Я зашла в кабинет Альфреда, расположенный на самом верхнем этаже стрелкового тира. Помещение было выдержано в строгих, почти спартанских тонах — много темного дерева, стальные акценты, и отовсюду пахло лёгким запахом оружейной смазки и дорогого табака.

— Звал, пап? — спросила я, притворно-беззаботно, хотя внутри уже всё сжалось.

Он стоял у окна, спиной ко мне, глядя на город внизу. Услышав мой голос, резко обернулся. Его лицо, испещрённое морщинами и шрамами, обычно было каменным, но при виде меня в глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое, отеческое. Он быстро закрыл расстояние между нами и крепко, по-медвежьи, обнял, похлопав по спине.

— Надо срочно поговорить, дочка,— произнёс он, и его голос, грубый и низкий, не предвещал ничего хорошего.

Он отступил, указав жестом на массивное кожаное кресло перед своим столом. Я опустилась в него, чувствуя, как холодная кожа холодит ладони даже сквозь одежду. Он сел напротив, сложив руки на столешнице, и посмотрел на меня прямо, без уловок.

— Нужно убить снова, — сказал он просто, и слова повисли в тихом кабинете, как приговор. — Тогда... от тебя навсегда отстанут.

Внутри у меня всё перевернулось, упало, разбилось. Снова эти слова. «Снова». Я сжала кулаки, чувствуя, как под ногтями впиваются в ладони. Я уже убила. Одного. Того, кто охотился за Лэинной, за её наследством, за призраком, которым я была. И после этого я разлетелась на осколки, из которых меня потом, по кусочкам, собирали в той белой, тихой клинике с решётками на окнах. Я только-только начала дышать, только-только позволила Киллиану приклеить скотчем моё хрупкое существование обратно.

А теперь... снова? Опустить палец на спуск. Снова увидеть, как гаснет чужой взгляд. Снова почувствовать этот липкий, въевшийся в кожу запах пороха и страха, который уже стал частью меня. Я подняла на него глаза, и в них, должно быть, читался немой ужас.

— Снова? — мой голос прозвучал хрипло, почти шёпотом, отражением того хаоса, что бушевал внутри.

— Дочка... пожалуйста. — Его голос, обычно грубый и уверенный, теперь звучал приглушённо, с несвойственной ему усталостью. — Так надо. Я скину тебе всё по нему. Чистая работа.

Моё собственное сопротивление было тихим и надломленным.— Пап, нет... умоляю...

— Дочка... — он повторил это слово, и в нём был не приказ, а почти мольба. Мольба человека, который видел один-единственный выход в кромешной тьме и отчаянно хотел провести по этому узкому мосту меня.

Мне нужна была хоть капля пространства. Хоть секунда, чтобы не задохнуться.— Я... подумаю, ладно? — выдавила я, и мой голос предательски дрогнул.

Он смотрел на меня несколько секунд, его взгляд, жёсткий и проницательный, будто взвешивал каждую крупицу моего страха. Потом медленно, почти незаметно, кивнул. Словно соглашаясь с отсрочкой, но не отменяя приговора. Без лишних слов он открыл ящик стола, вынул пистолет — тёмный, с потёртой рукояткой — и положил его на полированную поверхность между нами. Молчаливый, но неумолимый аргумент.

Я поднялась с места. Ноги были ватными. Подошла, взяла холодную сталь. Она была знакомой и чужой одновременно. Я сунула её в глубокий карман пальто, где оружие сразу стало тяжёлым, неудобным грузом, искажающим линию ткани.

— Я позвоню, — прошептала я, уже отворачиваясь к двери.

— Береги себя, дочка, — его слова настигли меня на пороге. В этом «дочка» было всё: и его отеческая тревога, и его железная воля, и тот страшный мир, частью которого мы оба были, хотим мы того или нет.

Я вышла, не оглядываясь. Холод металла в кармане был красноречивее любых уговоров. Подумать я, может, и могла. Но чувствовала — выбора по-настоящему уже нет.

Пока я шла по шумному, вечернему Нью-Йорку домой, в голове стучала одна мысль — тяжёлый груз в кармане и пустота впереди. Я достала телефон и набрала Киллиана.

— Алло, Килли? Ты как? Скоро домой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но сама слышала в нём надтреснутую нотку надежды на обычный, спокойный вечер.

В трубке на секунду повисла тишина, а затем раздался его голос. Но не тот, привычный — низкий, уверенный, иногда с усмешкой. Этот был сдержанным, плоским, будто вырезанным изо льда. И от этого тона у меня внутри всё сразу сжалось, стало нехорошо, похолодело.

— Любимая, я задержусь, — произнёс он, и слова звучали как удары молота. — Мне только что сказали. Узнали, кто настоящий убийца моей девочки. Лэй. Еду туда.

В этих словах не было места мне — нынешней, Селесте. В них была только ярость, копившаяся двенадцать лет, и призрак той маленькой девочки, которой я когда-то была и о смерти которой он до сих пор горевал. Он ехал мстить за меня. За ту меня, которой больше не существовало, не зная, что я жива и стою здесь, на холодном нью-йоркском тротуаре, с ледяным пистолетом в кармане и смертным приговором для другого в сердце.

— Я... — начала я, но слова застряли в горле. Что я могла сказать? «Не едь, это я»? Но я не могла. Ещё не могла. — Будь... будь осторожен, — прошептала я в трубку, и это прозвучало так жалко и беспомощно.

— Не волнуйся, — его ответ был коротким, отстранённым, будто он уже мысленно был там, в том месте, где должна была свершиться его месть. — Вернусь поздно.

Связь прервалась. Я опустила телефон, глядя на мигающий экран. Вокруг кипела жизнь большого города, горели огни, гудели машины. А я стояла посреди этого всего, разрываясь на части: между девушкой, которую он любил сейчас, и девочкой, за смерть которой он готов был уничтожить весь мир. И обманом, который мог разрушить всё.

*           *           *

Киллиан рвал газ. Стрелка спидометра «Бентли» ползла к отметке в двести, прошивая уже вечерний поток машин резким, яростным рёвом двигателя. Город за окном превратился в размытую полосу света и тени.

Всё его существо было сжато в одну точку, в одну цель. Он ехал в тот офис. Туда, где, наконец, спустя двенадцать лет пустоты и ярости, ждал ответ. Имя. Лицо. Тот, кто взял у него самое светлое, самое первое. Его девочку. Его Лэй.

Мысль об этом горела в нём белым, чистым пламенем, выжигая всё остальное. Это была та самая пружина, что держала его все эти годы. Месть. Единственная причина, по которой он не сгорел дотла в собственном аду.

И за этой мыслью, уже почти осязаемой, как финишная черта, маячила другая — тихая и тёплая. Селеста. Его Мышка. С её хрупким сердцем и взглядом, в котором он нашёл покой. Когда этот последний долг будет исполнен, когда призрак Лэй наконец упокоится, он сможет жить. По-настоящему. Только для неё. С ней.

Он резко взял поворот, почти не сбавляя скорости. Скоро. Очень скоро он закроет самую тёмную главу своей жизни. И откроет новую. С ней. Это знание било в кровь адреналином, смешиваясь с холодной решимостью палача. Он был на волосок от того, чтобы обрести прошлое и будущее одновременно.

Он резко, с визгом шин, затормозил у невзрачного офисного здания, вылетел из машины, даже не заглушив мотор, и буквально ворвался внутрь. Его шаги гулко отдавались в пустом холле. Через минуту он уже распахивал дверь кабинета.

Там, за массивным столом, сидел слегка седой, статный мужчина. Он молча, без слов, протянул ему тонкую папку. Киллиан выхватил её, почти вырвав из рук, и резко раскрыл.

Взгляд скользнул по документам. Официальные бланки, печати, подписи. Его мозг, настроенный на схватывание сути за секунды, выхватил ключевое: признание. Вина. Имя. Фамилия. И... фото.

Он замер. Всё внутри на мгновение оборвалось, а затем мир вокруг начал дико, с жуткой скоростью смешиваться и размываться. Края зрения поплыли. Пол под ногами качнулся. В ушах зазвенело, и в груди резко сжалось, выжав весь воздух. Он сделал судорожный, хриплый вдох, но его не хватало.

Ту... которую он полюбил... которая стала его тихой гаванью, его «Мышкой»... Убийца? Убийца Лэй? Его Лэй?

Мысль была настолько чудовищной, настолько невозможной, что мозг отказывался её принимать. Но доказательства лежали перед ним, холодные и неоспоримые. И в тот же миг, как только реальность вонзилась в сознание, что-то внутри него с грохотом рухнуло и умерло. Вся та любовь, та нежность, та надежда на будущее — мигом испарилась, сгорела в адском пламени предательства и лжи. На её месте осталась только одна, чистая, леденящая пустота, которая тут же заполнилась новой, всепоглощающей целью.

Он медленно поднял голову. Его зелёные глаза, всегда такие живые для неё, теперь были абсолютно пусты, как два куска морского льда.

Он убьёт эту тварь. Во что бы то ни стало.

Звонок, резкий и навязчивый, разрезал тяжёлую тишину кабинета. На экране вспыхнуло имя: мышка.

Киллиан смотрел на него, как на ядовитую змею. Его палец завис над кнопкой отказа, но что-то заставило принять вызов. Голос автомата.

— Алло? — его собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всех оттенков.

— Килли, как там? Нашли убийцу? — её голос с другой стороны провода был лёгким, полным наивной заботы. От каждого звука по его позвоночнику пробегала волна ледяного отвращения.

— Ох... да, Мышка, нашли, — выдавил он, и ласковое прозвище обожгло ему губы, как кислота. Он представил, как она, наверное, улыбается там, не подозревая, что маска сорвана.

— Хорошо, — её тон стал чуть мечтательнее. — Я хочу съездить на тот пляж, который ты мне показывал. Помнишь, ты говорил, он особенный.

Слова вонзились в него, как ледяные иглы. Его сжало отвращением, таким физическим, что он чуть не выронил телефон. Тот пляж. Место, где он когда-то хоронил песком ноги маленькой Лэй, где слушал её детские страхи и дарил тюльпаны. Место их тихого, потерянного рая. А потом... место её смерти. И он, слепой идиот, привёл туда её убийцу. Показал ей самое святое место своей погибшей жизни, как достопримечательность.

— Да... особенный, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и в этих двух словах уместилась вся накопившаяся за минуту ненависть. — Мы обязательно съездим. Обсудим всё, когда я вернусь.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Рука, сжимавшая телефон, дрожала от нечеловеческого напряжения. Теперь у него был план. Не просто убийство. Он отведёт её туда. На тот самый песок. И там, где когда-то закончилась жизнь одной девочки, закончится и жизнь другой. Это будет его последний, самый страшный долг перед Лэй.

Селеста стояла на пустынном осеннем пляже. Воздух был пронизан холодной свежестью, а вода у берега казалась свинцово-тёмной. Она наклонилась, касаясь кончиками пальцев ледяных волн, и улыбка, лёгкая и беззаботная, тронула её губы. Скоро свадьба. Скоро новая жизнь с Киллианом. Она наконец-то чувствовала себя счастливой — тихо, глубоко, по-настоящему.

Внезапно тишину разрезала резкая вибрация в кармане. Альфред. Она вытащила телефон, всё ещё с остатками улыбки.

— Алло? Да, пап?

— Дочка, это срочно, — его голос прозвучал не как обычно — не властно, а сдавленно, почти с паникой. — Ты где?

— На диком пляже, а что? — улыбка мгновенно исчезла, сменившись настороженностью. «Дикий пляж» — то самое место, о котором она только что говорила с Киллианом.

— К тебе едет контрабанда мафии! — его слова врезались в сознание, как нож. — Не двигайся с места! Я уже выезжаю! Продержись до полуночи! Поняла? До полуночи!

Лёд пробежал по спине. Контрабанда? Здесь? Но почему? Паника, острая и слепая, сжала горло.

— Пап... Пап, что происходит? — но в ответ — только короткие гудки.

Связь прервалась.

Она опустила руку с телефоном, медленно оглядываясь вокруг. Пляж, который секунду назад казался уединённым уголком покоя, теперь выглядел огромной, открытой ловушкой. Тёмные волны, пустынный берег, ни души вокруг. И где-то в этой осенней ночи к ней мчалась угроза. А единственная её надежда — его голос — только что умолк. Она осталась одна. С холодом страха внутри и приказом: «Продержись». До полуночи.

Было шесть вечера. Шесть часов ждать здесь одной, под наступающими осенними сумерками? Селеста горько усмехнулась про себя и опустилась на холодный, влажный песок. Она включила телефон, бесцельно листая ленту, но её мысли витали далеко от ярких картинок.

Они крутились вокруг её чёртовой, непредсказуемой жизни. Один неверный шаг, и она снова в самом эпицентре опасности. Но потом её губы сами собой сложились в твёрдую линию.Если что, Киллиан меня спасёт. Эта мысль вспыхнула в ней не надеждой, а почти уверенностью. Железной верой. Он всегда появлялся, когда ей было хуже всего. Он — её стена, её якорь, её месть и её спасение в одном лице. Он придёт. Он спасёт её.

Она упрямо, изо всех сил заставила себя в это верить, отгоняя тени страха. Потом отложила телефон в сторону, обняла колени и уставилась на море. Тёмные волны накатывали и откатывались с гипнотическим постоянством. И постепенно, под этот шум, страх отступил, уступив место чему-то другому.

Она начала мечтать. Представляла их свадьбу. Не пышную, а ту, которую они обсуждали — тихую, только для двоих, где-нибудь за городом. Представляла, как будет выглядеть его лицо, когда он увидит её в платье. Представляла их после — не «мафиози и его девушка», а просто муж и жена. Дом, утро, его объятия, его редкую, настоящую улыбку. Она представляла себя счастливой. По-настоящему, надолго. Она заставила этот образ сиять в воображении так ярко, что он почти затмил мрак надвигающейся ночи и холод в костях.

Мы будем счастливы, — сказала она себе беззвучно, глядя на горизонт, где уже гасли последние краски заката. И в этот момент, одинокая на пустынном берегу, она верила в это сильнее, чем во что-либо ещё в своей жизни.

На часах било десять. Небо, и без того тёмное, разверзлось. Полил не осенний мелкий дождик, а настоящий, яростный ливень. Крупные, тяжёлые капли хлестали по песку и по ней с такой силой, что больно било по коже. Укрыться было негде — только открытый берег и редкие, голые скалы.

Она сидела, съёжившись, пытаясь прикрыться хоть как-то, но через минуту промокла насквозь. Дождь хлестал, казалось, вечность. Когда он наконец стих, ставшее промокшим пальто превратилось в ледяную, тяжёлую тюрьму. От его мокрой шерсти только сильнее пронимал холод, пробирающий до костей.

Селеста с трудом поднялась, дрожащими руками стянула его и бросила на мокрый песок. Под ним остались обычные джинсы клёш, промокшие и прилипшие к ногам, и тонкий свитер, который теперь почти не грел. Вся одежда была ледяной и липкой. В кармане пальто, которое теперь лежало комком на земле, был пистолет. Его холод был другим — металлическим, угрожающим. Но сейчас от него было мало толку.

Она стояла, мелко дрожа, обхватив себя руками, пытаясь согреться хотя бы дыханием. Воздух был влажным и пронизывающим. Всё тело ломило от холода и напряжения. На часах — десять. Осталось два часа.

Она посмотрела в сторону тёмного моря, затем на часы, и её подбородок задрожал не только от холода. Но зубы сжались.

Смогу, — прошипела она про себя, почти беззвучно, и это была не надежда, а приказ. Приказ себе самой. Два часа. Просто два часа. Потом приедет Альфред. А может... может, и Киллиан. Она просто должна продержаться. Пережить этот холод, эту темноту, эту жуткую неизвестность. Она уже переживала худшее.

Она села обратно на песок, уже не такой влажный, подтянула колени к груди, обхватила их, стараясь сохранить хоть каплю тепла, и уставилась в одну точку в темноте, отключая всё, кроме счёта секунд в голове и упрямой, непоколебимой воли — выжить.

Час спустя. Время, казалось, загустело от холода и сырости, став бесконечным ожиданием. И тогда сквозь рёв ветра и прибоя пробился другой звук — низкий, яростный рёв мощного мотора. Он приближался по побережью.

Сердце Селесты, сжавшееся в ледяной комок, рванулось в груди. Спасение. На автомате, ещё не отдавая себе отчёта, она выхватила пистолет из кармана промокшего пальто и сунула его в задний карман джинсов, под мокрый свитер. Металл был таким же холодным, как и её пальцы.

И в тот же миг она ощутила это — чужое присутствие. Не просто шум приближающейся машины. Кто-то уже был здесь. Стоял прямо за её спиной, в кромешной темноте за спиной. Холод, уже не внешний, а внутренний, пронзил её насквозь.

Медленно, с трудом поворачивая закоченевшую шею, она обернулась.

Свет фар, пробивающий пелену мороси, выхватил из тьмы знакомую фигуру. Киллиан. Он стоял всего в нескольких метрах, его лицо было бледным и застывшим, как маска, под струями дождя.

Вся горечь, весь страх последних часов мгновенно растаяли, затопленные мощной волной облегчения. Её губы сами собой растянулись в широкую, дрожащую от эмоций улыбку. Она сделала порывистый шаг вперёд, её тело уже готовилось броситься к нему, в его единственные, спасительные объятия...

И её взгляд упал на его руку.

Она замерла, как вкопанная. Улыбка застыла и медленно сползла с её лица. Его рука была поднята. Не для того, чтобы обнять. В его руке был пистолет. И он был направлен. Чёрт возьми, он был направлен прямо на неё. Дуло смотрело на неё из его крепко сжатой ладони, недвусмысленное и смертоносное.

Мир перевернулся, съёжился до размеров этого чёрного кружка, нацеленного в её грудь. Шум океана, вой ветра, ледяной холод — всё это исчезло. Остался только он. Его пустые, зелёные глаза, смотрящие сквозь неё, и поднятая рука с оружием.

— Килли...? — её голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, в котором смешались неверие, ужас и мольба.

Он не ответил. Не шевельнулся. Просто стоял, держа её на прицеле, будто все их прошлое, вся их любовь, были лишь прицельной мишенью для этого выстрела.

— Ты виновата! — его голос, хриплый от ярости и боли, прорвал шум ветра, ударив её, как пощёчина. — Ты виновата в смерти моей хорошей!

Его слова были ледяными ножами, вонзившимися в самое сердце. «Его хорошей». Лэй. Ту, чью смерть он оплакивал все эти годы. Ту, кем она на самом деле была.

— Киллиан! Киллиан, подожди! — её собственный голос сорвался на крик, полный отчаяния и ужаса. Она начала пятиться назад, чувствуя, как мокрый песок предательски проваливается под ногами. — Ты всё не так понял! Это не я! Я не...

— Я ненавижу тебя, мразь! — он перебил её, и в его словах не было ничего, кроме чистой, концентрированной ненависти, выжигающей всё на своём пути. Его рука с пистолетом не дрогнула. — Убью тебя прямо сейчас!

Он сделал шаг вперёд, и его движение было стремительным, неумолимым. Расстояние между ними сокращалось, а пространство для манёвра, для объяснений, таяло с каждой секундой. В его зелёных глазах, обычно таких выразительных, теперь бушевала только одна эмоция — убийственная ярость, направленная на неё. На ту, которую он считал убийцей самого светлого, что у него было. На ту, кого он сам же и полюбил.

Она отпрыгнула назад, спотыкаясь на мокром песке. Её глаза широко раскрылись от ужаса.

— Киллиан, нет! Пожалуйста, выслушай! — кричала она, отчаянно жестикулируя. — Ты всё перепутал! Ты потом пожалеешь!

Но он её не слышал. В его голове крутилась одна страшная мысль, подкреплённая бумагами, которые он видел: родители Селесты убили его Лэй. Они сделали это, чтобы всё богатство Лэй досталось  их родной дочери — Селесте. Для него это было просто: её мать и отец — убийцы. А она — их дочь. Их кровь. Значит, она тоже виновата. Она получит то, что должно было принадлежать Лэй. Она пожинала плоды того преступления.

Он шагал к ней, не останавливаясь. Пистолет в его руке был тяжёлым и холодным. Он ненавидел её. Ненавидел за то, кем она была, за то, что её родители сделали с его Лэй. Но в то же время... он помнил её улыбку. Её смех. Её прикосновения. Он любил её. Эти два чувства — жгучая ненависть и глубокая любовь — сталкивались у него в голове, причиняя невыносимую боль. Казалось, мозг вот-вот расколется.

И чтобы прекратить эту муку, было только одно решение. Он должен был нажать на курок. Убрать её с глаз долой. Уничтожить ту, которая была и самой большой потерей, и самым горьким обманом в его жизни.

Она остановилась, едва переводя дух. Грудь болезненно вздымалась, захлёбываясь ледяным воздухом и собственным страхом.

— Киллиан... — её голос был хриплым от напряжения. — Киллиан, почему ты говорил, что любишь меня?

Он стоял неподвижно, лишь его рука с пистолетом была идеально поднята.— Я тебя ненавижу, тварь! — прорычал он, и в этих словах не осталось ничего от того человека, который шептал ей нежности. — Всё было ложью!

Она вспомнила его слова, сказанные когда-то с тихой, безжалостной уверенностью: «Между любым выбором я бы выбрал Месть. Это — моя постоянная. А среди всех женщин... я бы выбрал тебя, Селеста..» Она тогда подумала, что стала исключением. Что заняла место рядом с самой главной, незыблемой силой в его жизни.

Но сейчас всё обрело жуткий смысл. Две его главные «прямые» — всепоглощающая Месть за Лэй и его чувство к ней, — которые она надеялась, наконец, встретились в одной точке, оказались на пути к страшному пересечению. Не слиянию, а столкновению. Месть настигла свою цель. И этой целью оказалась она. Та самая женщина, которую он «выбрал».

— Значит... — прошептала она, и в её глазах отразилось леденящее понимание. — Вот оно... пересечение. Месть... и я. Ты выбираешь её. Как и обещал.

— А я тебя... любила, Киллиан, — её голос прозвучал тихо, но чётко, сквозь шум ветра. — И до сих пор люблю.

Она отвернулась от него, уставившись на тёмные, неспокойные волны. Горечь пропитала каждое следующее слово:— Какой же я была дурой, раз доверилась тебе... Впрочем, — она махнула рукой, будто отмахиваясь от чего-то ненужного, — неважно. Мне уже нечего терять.

— Не смей, тварь, произносить слово «люблю»! — его крик был полон такого омерзения, будто она осквернила что-то священное. — Ты... самый ужасный человек, которого я когда-либо встречал.

Она медленно перевела на него взгляд. Не на пистолет, не на его искажённое злобой лицо, а прямо в глаза. В её собственных глазах не было ни страха, ни мольбы. Там было только глубокое, всепоглощающее разочарование. Разочарование в нём, в той вере, которую она в него вложила, в той иллюзии любви, что оказалась лишь тенью его одержимости. Она смотрела на него так, будто видела не грозного мстителя, а жалкое, сломленное существо, которое само загнало себя в ловушку собственной боли, и теперь готово уничтожить последний луч света в своей жизни.

Этот взгляд, полный тихого осуждения и какой-то почти материнской печали, возможно, был страшнее для него, чем любой крик. Потому что в нём не было борьбы. Было лишь принятие и прощание.

Вдруг Селеста резким, отточенным движением выхватила пистолет из кармана джинсов. Она не суетилась, не дрожала — её пальцы крепко обхватили рукоять, а дуло уверенно навелось на него. В её движениях была неожиданная, хладнокровная точность.

Киллиан на мгновение замер, но его губы тут же искривились в презрительной усмешке.— Дура, ты стрелять не умеешь! — выпалил он, но в его голосе, помимо насмешки, прозвучала едва уловимая нотка неуверенности. Он привык видеть её хрупкой, беззащитной. Не такой.

Она не ответила. Медленно, не спуская с него взгляда и не опуская оружия, она сделала несколько шагов назад, увеличивая расстояние между ними. Песок хрустел под её ногами.

— Киллиан... — её голос прозвучал тихо, но в нём не было прежней мольбы. Была усталость. И решимость.

— Я всё равно убью тебя! — проревел он в ответ, и его собственная рука с пистолетом дёрнулась вперёд. — Во что бы то ни стало!

Они стояли друг против друга, два силуэта на пустынном пляже, оба с оружием в руках. Ветер нёс брызги морской воды, смешанные с дождём. Между ними висела не просто угроза, а вся горечь их разрушенной истории — его слепая ярость и её холодное, окончательное разочарование. И теперь вопрос был не в том, кто кого любил сильнее, а в том, чей палец окажется быстрее.

Вдруг сквозь шум ветра и прибоя врезался резкий звук подъезжающей на высокой скорости машины, а затем — хлопок захлопывающейся двери. Из темноты на берег выбежал человек. Чха Э Ген.

— Киллиан! Стой! — его голос, хриплый от напряжения, прорезал ночь. — Она не виновата! Селеста не виновата в смерти Лэинны! Всё не так! Она на самом деле...!

Киллиан на миг оторвал взгляд от Селесты, повернув голову на крик. В его глазах вспыхнуло раздражение и непонимание. Что он мог ещё сказать? Какие могут быть «не так», когда доказательства у него перед глазами? Он не успел ничего произнести.

Раздался выстрел.

Не он выстрелил. Она.

Пуля вонзилась ему в плечо. Острая, огненная боль пронзила мышцы, выбив из груди хриплый выдох. Его рука с пистолетом дёрнулась, оружие выскользнуло из ослабевших пальцев и шлёпнулось в песок. Мир накренился, потерял чёткость. Он пошатнулся и начал падать.

И в тот миг, когда тёмный, мокрый песок летел ему навстречу, сквозь туман боли и шока к нему прорвалось не знание о том, кем она была на самом деле — этого он так и не узнал. К нему пришло другое. Ясное, как удар. Что всё, ради чего он жил все эти годы — эта ярость, эта жажда мести, — в одно мгновение стала бессмысленной. Пустой. Потому что, глядя в её глаза в момент выстрела!, он не увидел там злорадства убийцы. Он увидел боль. Ту самую боль, что разрывала и его. И он понял, что не хочет быть тем, кто причиняет ей эту боль. Не хочет жить в прошлом, в плену у ненависти. Он хочет... он хочет быть с ней. С этой женщиной, которая, как он верил, всё у него отняла, но без которой сейчас, падая, он чувствовал лишь ледяную, всепоглощающую пустоту.

Но это прозрение, горькое и запоздалое, пришло уже в полёте. Под звук собственного падения и нарастающий в ушах гул.

Селеста рухнула на песок. Её ноги подкосились, и она опустилась на колени, не в силах больше держаться. Пистолет выпал из её онемевших пальцев и бесшумно утонул в мокрой темноте.

Она сидела, недвижимая, уставившись на лежащее в нескольких шагах тело Киллиана. Он не двигался. Только тёмное пятно на его плече медленно расползалось по ткани. Воздух рвался в её лёгкие короткими, судорожными рывками, но дышать не получалось — будто грудь сдавили тисками.

Чха Э Ген, тут же подбежавший, опустился рядом. Он не говорил, не спрашивал. Он просто крепко, почти болезненно, обнял её, прижал к себе, пытаясь своим теплом остановить дикую дрожь, сотрясавшую её тело.

— Я... я убила его? — её голос прозвучал тихо, прерывисто, будто чужой. Она не отрывала взгляда от Киллиана. — Почему... почему он не двигается...?

В её вопросе не было ужаса от содеянного. Там была детская, беспомощная растерянность перед необратимостью того, что только что произошло. Она выстрелила, чтобы остановить его, чтобы защититься. Но мысль о том, что он может не встать, что этот выстрел перечеркнул всё разом, обрушилась на неё только сейчас, с леденящей ясностью.

Чха Э Ген быстро, почти на автомате, набрал номер скорой, отрывисто выкрикивая адрес в трубку. Закончив, он снова попытался прижать к себе Селесту, удержать её в этом островке относительной безопасности.

Но она вырвалась. Резко, с силой, которую сложно было ожидать от её хрупкого, дрожащего тела. Она помчалась по песку, спотыкаясь, к темнеющему силуэту на земле.

Киллиан лежал неподвижно, лицом к хмурому небу. Его глаза были закрыты. Всё в нём было тихо и безжизненно, кроме медленного расползающегося пятна на плече.

Селеста рухнула рядом на колени. Её руки, лихорадочные и неуверенные, ухватились за его куртку. Она начала его трясти. Сначала слабо, потом всё сильнее и отчаяннее.

— Идиот... — её голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот. — Идиот... очнись! — Тряска стала грубее. — Очнись, придурок! Слышишь?! Киллиан!

В её крике не было нежности. Была ярость — на него, на ситуацию, на себя. Ярость от беспомощности. Каждое слово, каждое встряхивание было попыткой вернуть его обратно, отменить этот ужасный миг, заставить его открыть глаза и снова посмотреть на неё — даже если это будет взгляд, полный ненависти. Лишь бы не эта тишина. Лишь бы не эта неподвижность.

* * *

Киллиан проснулся. Резкий, стерильный запах больницы, белый потолок. Боль тупо пульсировала в плече, но сознание было кристально ясным. Он огляделся. Палата пуста. Тишина.

Где... где она? Мысль пронзила его острее любой физической боли. Его Мышка.

Стиснув зубы от накатившей волны слабости и боли, он откинул одеяло и поднялся. Ноги дрожали, но он заставил их двигаться. Вышел в коридор.

И замер.

В полумраке освещённого ночными светильниками коридора, у окна, стояли двое. Высокий блондин — Ной. И она. Его Селеста. Ной обнимал её, её голова была опущена к его плечу. Картинка была тихой, интимной... и смертельной.

Она подняла голову, словно почувствовав его взгляд. Их глаза встретились. Она медленно высвободилась из объятий и встала. Сердце Киллиана ёкнуло слепой надеждой. Вот... сейчас она...

Она подошла к нему. Не бежала. Не улыбалась. Её лицо было бледным и уставшим, глаза — огромными и пустыми.

— Ты живой... — произнесла она тихо, и в её голосе не было ни радости, ни облегчения. Просто констатация. — Хорошо.

— Милая... — сорвалось у него с губ, старый, привычный титул, полный мольбы о прощении.

— Не смей, — она перебила его резко, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Больше никогда не называй меня так.

Он почувствовал, как под ногами уходит земля.— Между нами... всё кончено? — спросил он, уже зная ответ, но отчаянно цепляясь за последнюю соломинку.

Она посмотрела на него с таким усталым, ледяным недоумением, будто он задал вопрос на языке, которого она не понимает.— Я думала, ты это понял, когда чуть не выстрелил в меня, — сказала она просто и безжалостно. И развернулась, чтобы уйти. Обратно к тому, кто её обнимал. Оставив его одного в холодном больничном коридоре, с пустотой внутри, которая была куда страшнее любой раны.

— Селеста... послушай меня... — его голос, хриплый от боли и отчаяния, сорвался с губ, но она уже отворачивалась.

В этот момент Ной, стоявший чуть поодаль, мягко, но твёрдо положил руку ей на плечо. Не властно, а как бы ограждая, выводя из зоны поражения. Он тихо что-то сказал ей на ухо, и она, даже не взглянув на Киллиана в последний раз, позволила себя увести. Их фигуры растворились в полутьме коридора.

Киллиан остался один, прислонившись к холодной стене. Всё тело ныло, но эта физическая боль была ничто по сравнению с той пустотой, что разверзлась внутри. Он смотрел в ту пустоту, куда она ушла.

Хотя... я сам виноват.

Мысль пришла не как озарение, а как приговор, вынесенный самому себе. Он проглотил ком в горле.

Я был настолько одержим этой местью, этим прошлым, что забыл про любовь и настоящее.

Он искал виноватых в старых бумагах, в чужих словах, строил теории заговора на костях своей боли. А настоящее, живое и хрупкое, стояло прямо перед ним. И он не увидел. Вернее, увидел, но сквозь призму своей ярости, исказил до неузнаваемости.

Он поднял дрожащую руку и провёл ладонью по лицу, чувствуя шершавую щетину и влагу на ресницах. Он проиграл. Не в войне с врагами, а в битве за единственное, что имело значение. И врагом в этой битве был он сам. Его собственная, всепоглощающая одержимость призраком, которая заставила его поднять руку на живое чудо, подаренное ему судьбой. И теперь он остался наедине с этим призраком и с ледяным знанием: он получил то, чего хотел. Месть свершилась. Просто её жертвой оказался он сам.

Селеста Рэйвен

Мы с Ноем сели в кафе. Уголок у окна, запах кофе, уютный полумрак. Он что-то заказал у официанта, а я просто сидела, уставившись в одну точку на столе. Видения набегали одно за другим: пляж, дождь, дуло пистолета, его глаза, полные ненависти... и потом — его же глаза в больничном коридоре, пустые и потерянные.

Ной мягко обнял меня одной рукой за плечи, и я машинально прижалась к нему, ища опоры в этом знакомом, безопасном тепле. Он мой лучший друг. Не тот, кто обещает звёзды и сжигает миры ради тебя, а тот, кто просто... есть. Всегда. Кто приедет среди ночи и будет молча держать за руку. Кто не предаст. И в этой мысли было столько горького облегчения, что слёзы снова подступили к горлу.

— Родная, — его голос, тихий и спокойный, вернул меня в реальность. Он не смотрел на меня, а гладил большим пальцем мою холодную руку. — Он просто урод. А уродов надо забывать. Выбрасывать из головы, как мусор.

В его словах не было злобы. Была простая, бытовая констатация факта, как если бы он говорил о сломанной вещи, которую не стоит чинить.

— Он... — мой голос прозвучал хрипло, — он сделал мне предложение. Всего несколько дней назад. Я... я даже никому рассказать не успела толком. Только Серебе.

Я почувствовала, как его рука на моём плече на мгновение замерла, затем сжалась чуть крепче.

— Села... — произнёс он, и в этом одном слове было всё: и боль за меня, и понимание, и та тихая ярость, которую он всегда тщательно скрывал. Он не стал говорить ничего больше. Не стал обещать, что всё наладится. Он просто был рядом. И в этот миг этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Я расплакалась. Глупо, непрошенно, нарушив все свои же клятвы. Тогда, в ту долгую ночь в больничном коридоре, когда пахло антисептиком и страхом, я поклялась себе — хватит. Больше ни слезинки. Терпеть, стиснув зубы, но не плакать.

Но, чёрт возьми... в последний раз можно. Особенно если рядом Ной.

Слёзы хлынули горячими, некрасивыми потоками, смазывая тушь и заливаясь в рот солёной горечью. Я не пыталась их сдержать. Просто дала им излиться, уткнувшись лицом в его плечо.

И он принял их. Просто обнял крепче, одной рукой гладя меня по спине медленными, укачивающими кругами, другой — аккуратно убирая мокрые волосы с моего лица. Он не говорил «не плачь». Он шептал что-то бессвязное, успокаивающее, просто звуки, полные тепла и принятия: «Всё, всё... я здесь... выпусти...».

В последний раз, — повторяла я про себя, захлёбываясь рыданиями. В последний раз позволяю себе эту слабость.

Потому что я устала. Устала до костей, до самой души. Устала доверять — и получать нож в спину. Устала прощать — и снова наступать на те же грабли, надеясь, что в этот раз будет иначе. Эта усталость была тяжелее любого горя. Она была концом. Концом веры в сказки, в исправление, в то, что чья-то любовь может быть сильнее их демонов.

А его объятия, его тихий шёпот... они были не началом чего-то нового. Они были мягким, прощальным саваном для той наивной, верящей дуры, которой я была. И в этом была своя, горькая благодарность.

Когда я наконец выпустила все свои сопли и слёзы в его модную, дорогую кожаную куртку, стало как-то легче. Пусто, но легче. Я отстранилась, извиняющимся жестом потыкав пальцем в мокрое пятно.

— Прости за куртку, — хрипло пробормотала я.

Ной только махнул рукой, будто отгоняя муху.— Да ну, Сели, она уже видала виды пострашнее. Главное, что ты — цела.

Интересный факт — Ной всегда следил за модой. Выглядел как этакий стереотипный «плохой парень» с идеальной стрижкой и безупречным стилем, который мог с первого взгляда напугать до полусмерти. Но если с ним пообщаться... он оказывался самой доброй и терпеливой душой, которую я когда-либо встречала. Без фальши, без подвоха. Просто — добрый.

Когда я выплакалась, мы наконец принялись за еду, которая уже успела остыть. И я рассказала ему. Всё. Не отрываясь, как будто сбрасывая тяжёлый, ядовитый груз. Про то убийство, которое мне пришлось совершить. Про психушку, куда я попала после. Про его предложение, такое неожиданное и такое желанное тогда. И про выстрел на пляже. Не его — мой.

Пока я говорила, всё вставало на свои места с пугающей, безжалостной ясностью. Осознание. Он постоянно косячил. Не мелкие огрехи, а огромные, чудовищные провалы. А я, как наивная дура, с завидным постоянством всё прощала. Я вспомнила ту ситуацию с Карин, когда она буквально повисла на нём, а он даже не оттолкнул её. Я простила. Он же, своими руками, сдал меня в ту самую психушку, пусть и из лучших, как ему казалось, побуждений. Я нашла в себе силы простить и это. А после предложения... после предложения я, кажется, дала ему карт-бланш на всё. Любую ошибку, любую жестокость можно было списать на «он просто так любит» или «у него тяжёлое прошлое».

Хватит.Это слово отозвалось в тишине после моего монолога не как крик, а как тихий, окончательный щелчок. Как дверь, которая захлопнулась навсегда.

— Хватит, — повторила я уже вслух, глядя не на Ноя, а куда-то в пространство перед собой. — Просто... хватит.

Ной молча кивнул, не требуя дальнейших объяснений. Он просто протянул мне через стол свою руку, и я взяла её. В его молчаливой поддержке было больше понимания, чем в любых словах. Он видел эту дверь, захлопнувшуюся во мне. И он был на моей стороне баррикады.

— Поехали... за вещами. Я возвращаюсь в свою коммуналку, — сказала я, вставая. Голос звучал ровно, без дрожи. Решение было принято.

Ной молча кивнул, откинул на стол деньги за заказ и поднялся следом. Он не задавал лишних вопросов, не пытался отговорить. Он просто принял мой выбор, как всегда.

Он недавно купил себе машину. Не на деньги родителей — они у него были, семья из категории «выше среднего», но он принципиально не брал у них ни копейки. Почему — он так и не смог объяснить, отмахивался, говоря, что это «сверхличное». Машина была, конечно, не «Порше» и не «Ламборгини», но выглядела эффектно — чёрная, с агрессивным силуэтом, ухоженная и явно подобранная со вкусом. Его стиль, его характер, оплаченный его же трудом.

Мы сели в салон, пахнущий новым кожзамом и его одеколоном. Двигатель завёлся негромким, уверенным рычанием. Он посмотрел на меня, проверяя, готова ли я. Я кивнула, глядя прямо перед собой в темноту улицы.

И мы поехали. Прочь от кафе, прочь от слёз, прочь от того прошлого, что осталось в той шикарной квартире с видом на город. Назад — к тесным стенам, шумным соседям и той жизни, которая была до него. К жизни, которую я теперь должна была собрать заново, но уже без иллюзий и без него. Машина мягко катила по ночному городу, увозя меня от одной реальности к другой.

Мы приехали к высокому, бездушному зданию, устремлённому в небо. Поднялись на лифте в полной тишине. Дверь открылась отпечатком моего пальца — он так и не сменил код.

Мы зашли. Квартира встретила нас пустотой и гулким эхом. Он, Киллиан, всё ещё был в больнице. Его присутствие витало в воздухе — запах его одеколона, книга, брошенная на диване, пара ботинок у порога. Ной, понимающе помолчав, просто взял несколько коробок и начал помогать собирать мои вещи. Молча, эффективно, не трогая ничего лишнего, что принадлежало ему.

Когда последняя коробка была запечатана, Ной молча взял две из них и вышел в коридор, давая мне прощальную минуту наедине с этим местом.

Я осталась одна. Осмотрела пустую, ещё не совсем пустую, гостиную. И нахлынули воспоминания. Не потоком, а отдельными, острыми, как осколки, картинами.

То, как он, сидя здесь же на этом полу, пытался развеять тьму, накрывшую меня после того первого убийства. Его голос был тихим, настойчивым, а в глазах читалась растерянность человека, который сам едва держится, но изо всех сил пытается быть опорой.

Вспомнила те спокойные, солнечные завтраки на кухне, когда он забывал о своих делах и просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то похожее на мир.

Вспомнила жар наших ночей, когда весь остальной мир переставал существовать, и оставались только мы, пылая друг в друге.

То, как он утешал меня, обнимая после особенно тяжёлого дня... Но мозг тут же, предательски, поправил: Хотя нет. Убивал. Потому что каждое такое утешение, каждая нежность были приманкой в ловушке. Ловушке, где он был и охотником, и стражем, и палачом. Где «любовь» смешивалась с контролем, а «забота» — с насилием.

Я глубоко вдохнула, вбирая этот воздух, пропитанный нашей историей, в последний раз. Потом выдохнула, выпуская вместе с ним всё — и хорошее, и чудовищное.

Повернулась и вышла, не оглядываясь, притворив за собой дверь. Замок щёлкнул с тихим, окончательным звуком.

Неделю спустя. Киллиан выписался из больницы. Плечо ныло тупой, постоянной болью, но это было ничто по сравнению с другим, леденящим холодом внутри. Он названивал Селесте каждый день, каждый час. Сначала его звонки уходили в тишину, потом — в бесконечные гудки, а затем раздавался сухой, автоматический голос: «Абонент недоступен». Он оказался в чёрном списке. Это осознание было похоже на удар под дых.

Они должны были поговорить. Он представлял этот разговор снова и снова — её слёзы, его объяснения, может быть, даже её крики. Но потом он бы нашёл нужные слова, те самые, что пробьются сквозь её обиду. Он бы всё исправил. Должен был.

Такси привезло его к знакомому подъезду. Он медленно поднялся на лифте, ключ щёлкнул в замке с привычным звуком. Он зашёл в квартиру...

И замер.

Свет из окна падал на пустоту. Мебель стояла на своих местах — дорогой диван, журнальный столик, стеллажи с книгами. Всё было безупречно чисто, как после работы клининговой службы. Но жизни не было. Воздух был неподвижным, стерильным, мёртвым.

Его взгляд метнулся к прихожей — её полка для обуви пустовала. В гостиной — исчезли те глупые, милые подушки, что она купила. На кухонном столе не стояла её любимая кружка с кошачьей мордой. Окна были голыми, без лёгких занавесок, которые она как-то развесила.

Он прошёл в спальню. Шкаф. Его половина была заполнена, её — зияла пустота. Ни платьев, ни свитеров, ни того чёрного кружевного белья. В ванной не осталось её шампуня с запахом яблока, её зубной щётки.

Он стоял посреди этой красивой, безжизненной скорлупы, и тишина давила на уши. Он ждал слёз, криков, выяснения отношений. Он готовился к буре. Но она оставила ему не бурю. Она оставила ему тишину. Полную, абсолютную, всепоглощающую. Ту самую, что теперь звенела в его ушах и медленно, неумолимо заполняла ту пустоту в его груди, где раньше билось что-то живое.

За эту ужасную неделю Селеста почти восстановилась. Если под «восстановлением» понимать способность вставать по утрам, ходить на пары и механически пережёвывать еду. Она посещала университет, где стены и шёпоты однокурсников больше не казались такими враждебными — просто фоном. А вне его она существовала в узком, надёжном треугольнике: Серебья и Ной.

Они не давали ей сгинуть. Серебья таскала её по кафе, болтала без умолку о всякой ерунде, заставляя хоть как-то реагировать. Ной просто был рядом. Молча водил в кино, где она могла не думать, или просто сидел с ней в тишине её коммуналки, пока она смотрела в одну точку.

Только вот теперь она не была прежней. Та Селеста, что могла заливисто смеяться во всё горло или рыдать в три ручья, растворилась где-то на том осеннем пляже. Её сменила другая. Спокойная. Чрезмерно, неестественно спокойная. Улыбка, если и появлялась, была лёгким движением губ, не доходящим до глаз. Слёз не было вообще. Даже когда внутри всё сжималось от воспоминаний, глаза оставались сухими, а лицо — ровным, почти отстранённым.

Она не разваливалась на части. Она просто... существовала. Будто её эмоции, её яркие, болезненные краски, выцвели, оставив после себя акварельный, блеклый набросок человека. И в этом спокойствии, которое все вокруг принимали за выздоровление, таилась куда более глубокая, тихая трещина.

Селеста зашла в университет вместе с Серебьей. В холле царила непривычная суета — всех студентов, включая первокурсников и даже людей в деловых костюмах, направляли в актовый зал. Что-то важное. Селеста и Серебья, увлечённые общим потоком, тоже прошли внутрь и сели на свободные стулья где-то в середине.

В зале стоял гул ожидания. Вспышки фотокамер у сцены ослепляли — папарацци. Точь-в-точь, как в тот раз. Селеста поняла: сегодня то самое большое интервью, которое разрешили провести прямо здесь, в университете. И главным гостем был...

На сцену под аплодисменты вышел Киллиан. Он выглядел безупречно — дорогой костюм, собранное выражение лица, лишь чуть более уставшее, чем обычно. С ним был журналист из крупного издания. Они сели на два кожаных кресла, развёрнутых друг к другу, под яркий свет софитов.

Началось с обычного: вспышки, безобидные вопросы о его вложениях в университет, о будущем факультетов, о сумме пожертвований. Киллиан отвечал ровно, деловито, его голос был знакомым бархатным баритоном, разносившимся по залу.

А потом журналист, улыбаясь, задал вопрос, которого, казалось, ждал весь зал:— Господин Лэйм, все интересуются, есть ли у вас жена? Или, может быть, серьёзные отношения?

В зале на секунду повисла тишина. Селеста невольно замерла, её пальцы вцепились в край сиденья.

Киллиан сделал небольшую паузу. Его взгляд, казалось, на мгновение скользнул по рядам, но Селеста не была уверена, нашёл ли он её в толпе.— Я... свободен, — произнёс он чётко, и эти слова прозвучали как официальное заявление. Но затем он продолжил, и его голос стал чуть тише, но от этого не менее внятным: — Но мое сердце занято.

В зале пронёсся вздох — смесь разочарования и нового любопытства. Журналист уже готов был задать следующий вопрос, но Киллиан не стал ничего добавлять. Он просто сидел, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в его глазах, которые, казалось, смотрели куда-то далеко за пределы этого зала, читалась глубокая, неизбывная печаль.

Серебья тихо ткнула Селесту локтем в бок, но та не шелохнулась. Она просто смотрела на сцену, чувствуя, как знакомый холод снова сжимает ей горло. «Занято». Одним словом он отрезал все пути — и к ней, и от неё. Он построил вокруг своего сердца неприступную крепость, гарнизоном которой был только один, потерянный страж. И ключ от ворот, казалось, был навсегда выброшен.

Селеста молча встала. Движение было плавным, почти механическим, будто её подняла невидимая пружина. Она не смотрела больше на сцену, развернулась и пошла по проходу к выходу, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Серебья, бросив взгляд на сцену, тут же вскочила и засеменила следом.

Киллиан видел, как она поднимается. Видел её профиль, бесстрастный и отстранённый, когда она проходила мимо освещённой софитами зоны. Его пальцы непроизвольно сжали подлокотник кресла, но тело осталось неподвижным. Он был скован не только протоколом и десятками камер. Он был скован пониманием, что любое его движение в её сторону теперь будет не спасением, а вторжением. Преследованием.

В тот же момент журналист, уловив паузу, задал уточняющий вопрос, которого, вероятно, не было в сценарии, но который напрашивался сам собой:— Занято... но, если не секрет, что это значит? Ожидание? Надежда?

Киллиан медленно перевёл взгляд с удаляющейся спины Селесты на журналиста. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но микрофон донёс каждое слово до последнего ряда:— И та, что заняла моё сердце... навряд ли когда-либо поймёт меня.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Это была не жалоба, а констатация горького факта.

Селеста, уже взявшаяся за ручку тяжёлой двери в конце зала, замерла. Её спина напряглась. Слова донеслись до неё сквозь гул зала, чёткие и ясные.

Да, — промелькнуло в её голове с ледяной ясностью, от которой свело желудок. Да, я вряд ли когда-либо пойму тебя. Пойму, как можно было любить и ненавидеть так яростно. Как можно было почти убить, а потом говорить о занятом сердце. Как можно жить в таком хаосе и называть это любовью.

Она не обернулась. Просто надавила на ручку, толкнула дверь, и вышла в прохладную тишину пустого коридора, оставив за собой шум аплодисментов, вспышки камер и эхо его слов, которое теперь навсегда останется висеть между ними — не мостом, а пропастью.

Серебья, подбежав, резко схватила Селесту за плечо, развернув её к себе в полумраке пустого коридора.

— Села! — её голос, обычно такой звонкий, прозвучал сдавленно от тревоги. — Держись. Главное — не поддавайся сейчас чувствам!

Селеста медленно подняла на неё взгляд. В её глазах не было той паники или ярости, которых, видимо, ждала подруга. Там была ровная, холодная пустота, как у зимнего озера.

— Я и не собиралась, Сереб, — ответила она тихо, но так чётко, что каждое слово будто отпечатывалось в тишине. — Я никогда не прощу его. Он для меня умер. В тот вечер, на пляже. Я буду считать... — она чуть замолчала, будто примеряя фразу на вес, — ...что всё-таки убила его тогда. Окончательно.

Она говорила это беззвучно, почти шёпотом, но с такой ледяной убеждённостью, что у Серебьи по коже пробежали мурашки. Это была не истерика, не крик души. Это был приговор, вынесенный самой себе для собственного же спасения.

И в этот момент её взгляд, оторвавшись от подруги, скользнул куда-то вдаль, прямо позади Серебьи, к тяжёлой двери актового зала.

Там, в проёме, прислонившись к косяку, стоял он. Киллиан. Без пиджака, в одной рубашке, со сбитым галстуком. Лицо его было смертельно бледным, будто всю кровь отлило в один момент. Он стоял неподвижно, его зелёные глаза, широко открытые, были прикованы к ним. Нет, не к ним. К ней. К Селесте. Он слышал. Он слышал каждое слово.

Он не делал ни шага вперёд, не звал её. Он просто стоял, и в его позе, в его бледности, было что-то от приговорённого, который только что услышал свой смертный вердикт, вынесенный единственным судьёй, чьё мнение для него что-то значило.

Селеста задержала на нём взгляд всего на секунду. Никакой дрожи, никакого смятения. Только молчаливое подтверждение: да, это я сказала. И это правда.

Потом она плавно, как будто ничего не произошло, повернулась к Серебе.— Пошли, — сказала она, и её голос был таким же ровным, каким был минуту назад. Она взяла подругу под руку и повела прочь, не оглядываясь, оставив его стоять в дверном проёме — бледного, разбитого и навсегда оставшегося по ту сторону её жизни.

Они сидели втроём в обычном, шумном кафе — Ной, Серебья и Селеста. Серебья, ещё не остывшая от событий в университете, яростно жестикулировала, рассказывая Ною о выступлении Киллиана, о его словах, о том, как Селеста ушла.

— Представляешь, он прямо так и сказал: «сердце занято»! А она просто встала и вышла! И он стоял потом, бледный как смерть, у двери! — Серебья почти задыхалась от возмущения.

Ной слушал внимательно, лишь изредка кивая, его взгляд время от времени переключался на Селесту. Она сидела напротив, молча ковыряя вилкой в тарелке с пастой. Она ела механически, не спеша, будто все эти страсти и бури происходили где-то в параллельной вселенной, не имеющей к ней никакого отношения. Её лицо было спокойным, почти отстранённым.

— Родная... — тихо окликнул её Ной, перебивая поток слов Серебьи. — Всё хорошо?

Селеста подняла на него глаза. Взгляд был ясным, но пустым.— Ох, Ной, — выдохнула она, отложив вилку. — Мне плевать на него. Честно. Жаль только одного... — она сделала небольшую паузу, её голос оставался ровным, — ...что я тогда выстрелила ему в плечо, а не в сердце.

Она произнесла это так же спокойно, как если бы сказала «жаль, что дождь пошёл». Но при этой мысли, при этом ледяном допущении, её тело всё же слегка, почти незаметно, вздрогнуло. Не от страха, не от сожаления. Скорее, как непроизвольная реакция организма на прикосновение к чему-то очень горячему или очень холодному. На прикосновение к той бездне, в которую она едва не шагнула и из которой теперь с таким трудом выбралась.

Она тут же взяла себя в руки, отхлебнула из стакана воды и снова уставилась в тарелку, давая понять, что разговор на эту тему окончен. Но этот едва уловимый вздраг был красноречивее любых слов. Он выдавал, что где-то глубоко внутри, под слоями спокойствия и отрешенности, эта рана — и от его предательства, и от её собственного выстрела — всё ещё жива. Просто она научилась с ней не разговаривать.

Селеста Рэйвен

Следующий день. Я вышла из своего обшарпанного подъезда в серое, осеннее утро и тут же наткнулась на него. Киллиан. Он стоял, прислонившись к чёрному «Бентли», который выглядел здесь нелепо, как павлин на птичьем дворе. Он был бледен, под глазами синева, в руке дымилась сигарета, которую он, увидев меня, резко бросил под ноги.

Я сделала вид, что не заметила. Развернулась и пошла по своему маршруту, к автобусной остановке. Шаги были быстрыми и чёткими.

— Селеста! — его голос, хриплый от бессонницы или от волнения, настиг меня. — Нам нужно поговорить!

Я не обернулась. Не замедлила шаг.— Нам не о чем с тобой разговаривать! — бросила я через плечо, и мои слова повисли в холодном воздухе, острые и безвозвратные.

Я услышала его быстрые шаги сзади. Он догнал меня, шагнув вперёд, преграждая путь.— Я не хотел... — начал он, и в его голосе звучала та самая отчаянная искренность, которая когда-то могла бы меня растрогать. Сейчас она только злила.

Я резко остановилась и наконец посмотрела ему прямо в лицо.— Не хотел что? — мои слова ударили, как хлыст. — Убивать меня? Мне кажется, как раз таки, наоборот. Ты очень этого хотел. В тот момент на пляже в тебе не было ничего, кроме желания стереть меня с лица земли. Так что не ври мне. И не ври себе.

Он замер, будто я ударила его физически. Его глаза расширились, в них мелькнула боль, но я уже не могла — не хотела — верить в её подлинность.

— Теперь отойди, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый слог был отчеканен из льда. — И не появляйся здесь больше. Никогда.

И, обойдя его стороной, я пошла дальше, оставив его стоять посреди грязного тротуара, одного, с его невысказанным «не хотел» и моей правдой, которая, кажется, разбила ему что-то внутри окончательно.

Спустя время я зашла в университет, без настроения, как обычно в последнее время. Сегодня на мне был мой привычный «бронежилет»: оверсайз кожанка, под ней мешковатая толстовка и широкие джинсы. Ничего лишнего, ничего привлекающего внимание.

И тут я увидела Ноя. Странно. Он учится на четвёртом курсе, но в другом корпусе, на другом факультете. Что он здесь делает?

Он заметил меня первым. Его лицо, обычно такое серьёзное и даже немного грозное, озарилось лёгкой, едва заметной улыбкой. Он направился ко мне широким, уверенным шагом.

— Привет, — сказала я, когда он подошёл. — Ной? Что ты здесь делаешь?

— Представляешь, — он покачал головой с преувеличенным раздражением, — наш корпус на внеплановый ремонт закрыли. С потолка что-то капало. Полный кошмар. Зато теперь мы рядом, — он закончил фразу уже без раздражения, с лёгким намёком на что-то хорошее в этой ситуации.

Я кивнула, глядя на него. Со стороны он выглядел устрашающе: высокий, в чёрной косухе, с резкими чертами лица и серьёзным взглядом. Настоящий «неприкасаемый» с плохой репутацией. Но я-то знала. Внутри этот «грозный» парень — самый что ни на есть милый, заботливый котёнок. Котёнок, который готов был часами слушать твои проблемы, дать свою куртку, если холодно, и заступиться, не раздумывая. Эта нестыковка между внешностью и сущностью всегда вызывала у меня лёгкую, внутреннюю улыбку.

— Повезло тебе, — сказала я с лёгкой иронией. — Теперь будешь вынужден терпеть наше общество.

— Ужасное наказание, — парировал он, и в его глазах мелькнул знакомый, тёплый огонёк. — Куда идёшь? Подбросить?

И в этот момент, несмотря на тяжёлую кожанку и общую серость дня, стало чуточку легче. Потому что рядом был тот, кто не пытался ничего исправить, а просто был рядом. Без условий, без прошлого. Просто — Ной.

— Я только пришла. Куда ты меня подвозить собрался? — улыбнулась я ему в ответ.

— На... плечах? — он приподнял бровь, делая вид, что серьёзно обдумывает этот вариант.

Мы оба рассмеялись. Лёгкий, непринуждённый смех, который был такой редкой гостьей в последнее время.

Вдруг сзади донёсся тихий, сдавленный стон. Мы обернулись почти одновременно. На полу, прислонившись к стене, сидела девушка. Похоже, она оступилась или поскользнулась — лицо было бледным от боли, а она одной рукой сжимала щиколотку.

Ной, не говоря ни слова, тут же подошёл к ней. Он не нависал, не суетился. Просто спокойно протянул ей руку, как опору.

Девушка, сначала явно удивлённая его видом (высокий парень в косухе с каменным лицом), на секунду замерла, а затем, преодолев нерешительность, взялась за его ладонь. Он помог ей подняться, держась только за её руку, аккуратно и без лишнего физического контакта. В его движениях не было ни намёка на фамильярность, только деловая, почти учтивая помощь.

— Всё в порядке? — спросил он своим низким, но теперь не таким грозным голосом.

— Д-да... кажется, просто подвернула... — прошептала она, всё ещё не веря, видимо, в эту ситуацию.

Он кивнул, коротко и понятно, затем, всё так же держа её за руку для равновесия, проводил до ближайшей лавочки в холле, как того требовал простой здравый смысл и человеческая порядочность. Не больше, не меньше. Усадил её, ещё раз кивнул и вернулся ко мне.

Всё это заняло меньше минуты. Ни пафоса, ни ожидания благодарности. Просто поступил правильно. Я наблюдала за этим, и внутри снова потеплело. Вот он, настоящий Ной. Под этой «грозной» оболочкой — тот самый милый, отзывчивый котёнок, который даже не задумывается, помогать ли упавшему человеку. Он просто помогает.

— Ну что, родная, тебе куда? — спросил Ной, вернувшись ко мне после своей мини-миссии спасателя.

— У меня пара философии, — ответила я, снова настраиваясь на учебный лад.

Его лицо озарилось преувеличенным удивлением.— О, представляешь, у меня тоже там же! — заявил он с таким видом, будто сообщил о невероятном совпадении.

Я прищурилась, глядя на него с недоверием.— Ной, ты на четвёртом курсе. На факультете информационных технологий. И у тебя там же пара философии? — протянула я, подчеркивая абсурдность его заявления.

Он сделал невинное лицо, но в уголках его губ играла едва заметная усмешка.— Хм... как ты угадала? — спросил он с наигранным любопытством и, не дожидаясь ответа, запустил руку мне в волосы, беззастенчиво взъерошивая мои кудри.

Я отмахнулась от его руки, но не смогла сдержать лёгкую улыбку. Его наглая ложь и это простое, дружеское прикосновение были такими... нормальными. Такими далёкими от драм, выстрелов и больничных коридоров. В них была простая, бытовая теплота, которой мне так не хватало.

— Ладно, жулик, — фыркнула я. — Проводишь меня хоть до аудитории, раз уж ты здесь «оказался»?— Обязанность джентльмена, — с пафосом ответил он и махнул рукой в сторону коридора, предлагая идти. И мы пошли, оставив позади холодное утро и тяжёлые мысли, хотя бы на время этой короткой, ни к чему не обязывающей прогулки.

Мы подошли к моей аудитории. Я уже было собралась попрощаться с Ноем, как сзади снова раздался знакомый, сдавленный стон. Я обернулась. Та же девушка, что и в холле, теперь сидела прямо на полу у двери в соседний кабинет, придерживая ту же щиколотку, с ещё более страдальческим выражением лица.

— Ой... — простонала она, глядя на нас (а точнее, на Ноя) большими, влажными глазами. — Даже встать не могу... Наверное, надо понести, похоже...

Ной, как и в прошлый раз, сделал шаг вперёд. Но на этот раз его движение было чуть медленнее, а в глазах, вместо простой готовности помочь, появилась лёгкая, едва уловимая тень. Он снова протянул ей руку, но не наклонился ближе, а просто ждал.

— Попробуйте опереться, — сказал он нейтрально, без той мягкости, что была в прошлый раз. — Если совсем не можете, позовём дежурного или медсестру из медпункта.

Девушка немного замялась, явно ожидая другого сценария. Она сделала вид, что пытается подняться, и снова жалобно ахнула.— Ой, нет, больно... Может, вы... поможете дойти до лавочки? Она же совсем рядом, — настаивала она, глядя на него снизу вверх.

Ной может и добрый, но уж точно не глупый и не наивный. Он видел такие спектакли и раньше. Его лицо оставалось непроницаемым. Он не отказал прямо, но его помощь стала ещё более дистанцированной.— Лавочка вон там, — он указал чётким движением головы. — Я могу вас подстраховать за руку, чтобы вы не упали. Или позвать кого-нибудь из ваших одногруппников.

Он не предлагал «понять» и не наклонялся, чтобы взять её на руки. Его помощь была строго в рамках необходимого и безопасного — для неё и для него самого. Это была не грубость, а чёткое обозначение границ. Он помог бы по-настоящему, если бы ситуация была критичной. Но этот очевидный розыгрыш он обслуживать не собирался.

Девушка, поняв, что спектакль не удался, с неохотой оперлась на его руку и, слегка прихрамывая (но уже не так драматично), всё же смогла дойти до лавочки. Ной усадил её, коротко кивнул, и вернулся ко мне, не удостоив дальнейшего разговора.

— Популярность — тяжкий крест, — сухо заметил он, поймав мой понимающий взгляд. Я лишь покачала головой. Да, он был добр. Но его доброта была разумной и защищённой, как броня. И в этом тоже была его сила.

— Я не удивлюсь, если завтра все будут падать к твоим ногам. В прямом смысле слова, — усмехнулась я, кивая в сторону лавочки, где девушка теперь сидела, разочарованно поглядывая на нас.

Ной фыркнул, и мы оба рассмеялись. В этом смехе была общая, понимающая ирония над абсурдностью ситуации. Потом настала лёгкая пауза. Он посмотрел на меня, и в его глазах, как часто бывало в последнее время, промелькнуло что-то тёплое и чуть более глубокое, чем просто дружеская привязанность. Он шагнул вперёд и мягко, ненадолго, обнял меня. Не так, как тогда в кафе, когда я разрыдалась, а легко, по-дружески, но в этом прикосновении всё равно чувствовалась его забота.

— Удачи на философии, родная, — сказал он, отпуская меня.— Тебе тоже, «однокурсник», — парировала я, и мы разошлись — он в одну сторону коридора, я в аудиторию.

Закрыв за собой дверь, я на секунду прислонилась к ней спиной. Я знала. Я не была слепой. Ной любил меня. Это читалось в тысяче мелочей: в том, как он всегда оказывался рядом, когда было тяжело, в его терпении, в этом особом, смягчённом взгляде, который был только для меня. Не влюблённый до потери рассудка, как Киллиан, а... по-настоящему. Тихо, прочно, как фундамент.

Но я делала вид, что не замечаю. Упрямо, намеренно. Потому что я не хотела... портить то, что у нас было. Наша дружба была моим якорем, моей безопасной гаванью после шторма. В ней не было страсти, которая сжигала, не было одержимости, которая калечила. В ней была тишина и надёжность. И я боялась, что один неверный шаг, одно признание — и это хрупкое равновесие рухнет. Останусь я без гавани, а он — с разбитым сердцем.

Так что я продолжала играть в глупую. Улыбалась его шуткам, принимала его помощь, делилась своими мыслями, но тщательно обходила стороной любые разговоры, которые могли бы завести слишком далеко. Это было нечестно по отношению к нему. Но это было единственное, на что у меня хватало сил — сохранить этот островок нормальности в моём рухнувшем мире. Пусть даже ценой его невысказанных чувств и моей тихой вины.

Пока я сидела в аудитории, пытаясь вникнуть в доводы профессора о какой-то древней философской дилемме, по всему университету заиграл громкоговоритель.

«Селеста Рэйвен, пройдите, пожалуйста, в кабинет ректора. Срочно.»

Голос был официальным, но само моё имя, звучащее на всю огромную территорию, заставило меня внутренне сжаться. Вокруг зашептались, несколько пар глаз уставились на меня. Профессор, прервав лекцию, кивнул в мою сторону, давая понять, что я свободна.

Я собрала вещи, чувствуя на себе эти взгляды, и вышла в пустой, гулкий коридор. Сердце отчаянно стучало где-то в горле. Что ещё? Зачем? Мысли неслись в панике, но я пыталась себя успокоить — может, что-то по документам, может, Серебья что натворила...

Я подошла к массивной двери кабинета ректора, глубоко вдохнула и постучала.

Дверь мгновенно распахнулась изнутри, не дав мне даже приготовиться. Сильная рука вцепилась мне в запястье и резко, с такой силой, что у меня перехватило дыхание, втащила внутрь. Меня развернули и прижали спиной к холодной, деревянной стене в приёмной.

Передо мной, перекрывая весь свет от окна, стоял он. Киллиан. Его лицо было искажено не яростью, а каким-то лихорадочным, болезненным отчаянием. Глаза горели. От него пахло кофе и... чем-то резким, будто он не спал всю ночь.

— Чёртов... Киллиан... — вырвалось у меня хриплым шёпотом, больше от неожиданности, чем от страха. Я попыталась вырвать руку, но его хватка была железной. — Что ты делаешь?! Выпусти!

Но он не слушал. Он просто смотрел на меня так, будто видел в последний раз, и в его взгляде была такая мучительная смесь боли, гнева и чего-то ещё, чего я не могла определить.

Его руки, сильные и настойчивые, скользнули под мою толстовку, игнорируя все мои попытки оттолкнуть его. Холод его пальцев обжёг кожу живота.

— Ссоры ссорами, — его голос прозвучал у самого уха, низкий, хриплый, лишённый всякой нежности, — а секс, милая, по расписанию.

В этих словах было столько циничного, животного собственничества, что меня затрясло не от страха, а от чистого, белого гнева.— Это не ссора! — выкрикнула я, отчаянно упираясь ладонями в его грудь, но он даже не шелохнулся. — Это конец! Ты меня слышишь?! Конец!

Он лишь усмехнулся, коротко и беззвучно, и его ладонь грубо сжала мою грудь сквозь тонкую ткань майки. Боль, резкая и унизительная, пронзила тело. Я дернулась изо всех сил, пытаясь вывернуться, но он был как скала. Его другая рука плотно обхватила мою талию, прижимая к себе так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждое напряжённое движение.

— Концы бывают только у верёвок, — прошипел он, и его дыхание обожгло шею. — А у нас, мышка , всё только начинается.

Он говорил это с такой слепой, безумной уверенностью, будто мог силой воли отменить всё, что произошло. Будто его прикосновения могли стереть выстрел, ненависть, его собственные слова. И в этой его убеждённости было что-то страшнее любой злобы — полное отрицание моей воли, моих решений, моего права сказать «нет».

Он резко усадил на стол. Стол, черт возьми, ректора. Стянул с меня толстовку. Под ней лишь Майка. Я попыталась оттолкнуть его, но он уже стянул с меня джинсы. Он целовал меня в шею, будто все тому полагается.

Он быстро, почти механически, расстегнул свою ширинку и, не дав мне ни секунды опомниться или подготовиться, вошёл в меня одним большим, резким и глубоким толчком. Боль, сухая и жгучая от недостатка желания и подготовки, пронзила всё тело. Я вскрикнула, но звук тут же захлебнулся.

— Киллиан! — попыталась выкрикнуть я сквозь сдавленное дыхание. — Отпусти! Немедленно!

В ответ его ладонь плотно, почти грубо, легла мне на рот, прижимая голову к холодной поверхности стола. Его пальцы впились в щёку. Я могла только издавать подавленные, хриплые звуки. Его взгляд был пустым, направленным куда-то сквозь меня, будто он совершал это не со мной, а над чем-то — над своим горем, своей яростью, своим чувством потери контроля.

И он начал двигаться. Ритмично, сильно, с той же безжалостной методичностью. Каждый толчок отдавался эхом в пустом кабинете, смешиваясь со звуком нашего прерывистого дыхания. Это не было близостью. Это было наказанием. Осквернением. И его, и моим. Он пытался силой вбить меня обратно в ту реальность, где я была его «Мышкой», его собственностью, а не человеком со своей волей и своей болью. А я, зажатая между его телом и холодным деревом стола ректора, с его рукой на моём рту, могла только молча смотреть в потолок, чувствуя, как внутри вместе с физической болью растёт ледяная, всепоглощающая пустота и окончательное, бесповоротное отчуждение.

Его пальцы, скользкие и настойчивые, нашли мой клитор и начали водить по нему кругами. Прикосновение было техничным, лишённым всякой нежности, будто он проверял какую-то деталь.

— Да ты мокрая, Мышка, — прошептал он мне в ухо, и в его голосе прозвучала не ласка, а горькая, почти злорадная констатация. Предательская реакция моего тела на этот насильственный акт, физиологическая, неконтролируемая, стала для него ещё одним доказательством его власти.

Он начал двигаться быстрее, ускоряя ритм. Каждый толчок становился глубже, жёстче, будто он пытался проникнуть не только в моё тело, но и в самую суть моего сопротивления, чтобы сломать его. Стол подо мной скрипел, отдаваясь в такт его движениям.

Мои ногти, ища хоть какую-то точку опоры, впились в ткань его дорогой рубашки, рвали её, цеплялись за кожу под ней. Это была не попытка притянуть его ближе, а инстинктивная реакция на боль и унижение, попытка хоть как-то дать отпор. Я попыталась укусить его ладонь, которая всё ещё давила мне на рот, стискивая челюсти изо всех сил. Но он лишь сильнее прижал её, не давая мне даже этого маленького акта неповиновения.

Всё смешалось: боль, отвращение, предательское тепло, разливающееся внизу живота от его пальцев, ярость, стыд и этот всепоглощающий ужас от понимания, что даже здесь, в этом чудовищном акте, моё тело может реагировать против моей воли. Я зажмурилась, пытаясь отключиться, уйти куда-то глубоко внутрь себя, подальше от этого стола, от его дыхания, от этого пародии на близость. Но каждый его толчок, каждое движение его пальцев возвращали меня в эту жуткую, унизительную реальность.

Вдруг он вошёл настолько глубоко, с такой силой, что всё внутри сжалось в один болезненно-острый узел. Мои глаза, уже затуманенные слезами и яростью, распахнулись неестественно широко, уставившись в потолок. И в этот миг, против моей воли, вопреки всем мыслям и чувствам, волна насильственного, неконтролируемого оргазма накрыла меня с головой. Это был не взрыв удовольствия, а судорожная, болезненная разрядка всего накопленного напряжения, физического и эмоционального. Тело предательски вздрогнуло и обмякло.

Он почувствовал это. Я увидела, как угол его губ дёрнулся в короткой, торжествующей усмешке. Но он не остановился. Не дал ни секунды передышки. Его твёрдый, огромный член продолжал двигаться во мне с той же неумолимой, методичной силой, используя спазмы моего тела для своего же удовольствия. Каждое движение теперь было ещё более чувствительным, почти невыносимым, смешивая остатки принудительного наслаждения с новой волной отвращения.

Силы окончательно покинули меня. Моя голова, лишённая опоры, упала ему на плечо. Я не обнимала его. Просто не могла больше держать её. Он, чувствуя мою капитуляцию, лишь сильнее вцепился в меня, его движения стали ещё более властными, безжалостными. Он наклонил голову к моему уху, и его голос, низкий и хриплый от напряжения, вырвался рычащим шёпотом, в котором смешались триумф и какая-то животная ярость:

— Селеста... Моя... Селеста...

Он повторял моё имя, будто заклинание, пытаясь вбить его обратно в ту реальность, которую он для нас придумал. А я просто лежала, безвольно свесившись с его плеча, слушая этот шёпот и чувствуя, как внутри меня что-то окончательно и бесповоротно разбивается. Не сердце — что-то более важное. Вера в то, что из этого ада вообще можно выбраться.

Он резко, с глухим стоном, излился в меня. Горячая волна внутри стала последним, отвратительным аккордом этого насилия. Похоже, следствие тех недель без секса, — промелькнула у меня циничная мысль сквозь туман отчаяния. Хотя, скорее всего, он за это время успел переспать с десятком других. Для него это было бы просто ещё одним способом доказать своё могущество, стереть меня из памяти тела.

Он резко вышел из меня, оставив после себя липкое, унизительное ощущение. Не глядя на меня, не произнося ни слова, он начал застёгивать брюки, поправлять галстук, приводить себя в порядок. Движения были отточенными, деловыми, будто он только что закончил важную встречу, а не изнасиловал бывшую невесту на столе ректора.

Я лежала на столе, не в силах пошевелиться, и просто смотрела на него. В этот момент всё окончательно встало на свои места. Это был не мой Килли. Не тот человек, чьи редкие улыбки я берегла, чьи объятия были убежищем. Этот холодный, безжалостный мужчина, поправляющий манжеты, был Киллианом Лэймом. Доном. Хозяином жизни и смерти. Существом, для которого любовь, преданность, даже память о прошлом были всего лишь инструментами, которые можно было выбросить или изуродовать, когда они переставали служить его цели.

Он закончил одеваться и наконец взглянул на меня. В его зелёных глазах не было ни сожаления, ни даже удовлетворения. Была лишь ледяная, завершённая пустота. Он добился того, чего хотел — утвердил свою власть самым примитивным способом. И теперь я была для него не человеком, а завоёванной территорией. Помеченной, использованной и оставленной.

— Приберись, — бросил он сухо, кивнув в сторону моей сброшенной на пол одежды. И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел из кабинета, оставив меня одну в тишине, пахнущей его одеколоном, сексом и моим собственным крахом.

Киллиан Лэйм.

Как только дверь кабинета захлопнулась за мной, я прислонился спиной к холодной стене коридора. Всё тело тряслось — не от страсти, а от отчаяния и лютой, направленной внутрь себя ярости. Из горла вырвался глухой, душераздирающий рык, который я тут же подавил, стиснув зубы до хруста.

Она всё равно не простит меня.Эта мысль билась в висках, ясная и беспощадная. Я знал это с самого начала. С того момента, как увидел её уход в коридоре, с того мига, как услышал её ледяное «убила». Но я... не смог смириться. Не смог позволить ей просто уйти, видя во мне пустое место. Пришлось... показать остатки гордости. Остатки той чудовищной силы, что когда-то удерживала её рядом. Я пытался силой вернуть то, что убил своими же руками. И в процессе лишь добил окончательно.

Я оттолкнулся от стены и с размаху, со всей силы, ударил кулаком по бетонной поверхности. Раз. Боль пронзила костяшки, но я не почувствовал её. Второй удар. Третий. Кровь забрызгала светлую штукатурку, моя, алая и горячая, но эта физическая боль была ничто. Она не могла заткнуть ту внутреннюю, рвущую душу на части.

Я был в ярости. Не на неё. На себя. На свою слепоту, свою одержимость, свою неспособность остановиться, когда ещё было не поздно. На то, что превратил любовь в тюрьму, а нежность — в насилие.

Но хуже всего... хуже всего было это разочарование в её глазах. Не страх, не ненависть даже. А именно разочарование. Такое глубокое, спокойное, как будто она смотрела на что-то сломанное и бесполезное, что уже не стоит ни гнева, ни слёз. Это было признанием моего окончательного поражения. Не как мужчины, не как мафиози. Как человека. В её глазах я перестал им быть.

Я опустил окровавленную руку, тяжело дыша. Кровь капала на кафель, отмечая ритм моего краха. Я проиграл. Не ей. Самому себе. И теперь мне предстояло жить с этим знанием и с призраком того взгляда, который буду видеть каждую ночь.

Я отпрыгнул за угол, прижавшись спиной к холодной стене, когда дверь кабинета наконец открылась. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Я украдкой, одним глазом, выглянул.

Она вышла. Не выбежала, не вышла пошатываясь. Просто вышла. Одетая, собранная. Её лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Не было и следа слёз. Ни опухших век, ни дрожащих губ. Она поправила сумку на плече и пошла по коридору тем же ровным, размеренным шагом, каким всегда ходила на пары.

Меня будто окатило ледяной водой.Она... не плакала.

Неужели... я её сломал? Окончательно? Выбил из неё всё — и страх, и боль, и ярость — оставив только эту пустую, ледяную оболочку?

Нет! — яростный протест рванулся изнутри, заставляя меня чуть не засмеяться — горько, истерично. Ха-ха! Я не мог её сломать! Правда? Она же всегда была сильнее. Сильнее боли, сильнее страха, сильнее той клиники, куда я её отправил. Её душа была не из тех, что гнутся и ломаются. Она была... как луч солнца, пробивающийся сквозь самые густые тучи. Её нельзя было померкнуть. Так ведь?

Но её спокойствие, это абсолютное, бездонное спокойствие, было страшнее любых слёз. Оно кричало не о боли, а о смерти. Не её физической, а о смерти чего-то внутри. О том, что связывало нас. О той части её, что ещё могла чувствовать боль от меня.

Я съёжился за углом, глядя, как её фигура удаляется, растворяясь в полутьме коридора. И мой внутренний вопросик «правда?» повис в воздухе, не находя ответа. Только холодный ужас от мысли, что, возможно, луч солнца не померк. Он просто ушёл. Навсегда. И оставил меня в полной, беспросветной тьме.

*           *          *

Я сидел с Чха Э Геном в самом шумном клубе города, в глубоком, полукруглом диване, который словно отгораживал нас от всего остального мира. Я никогда не питал к нему особой симпатии — он всегда вёл себя так, будто был выше, круче, будто его сила и связи делали его в каком-то смысле лучше меня. Сейчас, в этом алкогольном тумане, это даже не раздражало. Было... нормально. Он был просто частью пейзажа, громкой, кричащей частью той «нормальной» жизни, в которую я якобы должен был вернуться.

Мы выпили уже больше семи бокалов крепкого виски. Голова гудела, мир потерял чёткие границы, и острая, режущая боль внутри наконец притупилась, превратившись в тяжёлую, давящую тоску. Мы оба были изрядно пьяны.

Вокруг нас, словно роящиеся вокруг мёда пчёлы, сидели женщины. Разные. Э Ген, как истинный хозяин положения, раскинул руки: одна лежала на обнажённом бедре знойной брюнетки, вторая — на стройной ноге молоденькой блондинки. Он что-то говорил им, и они смеялись, и в этой картине была простая, незамысловатая животная радость.

А мне... надо жить дальше.Мысль прозвучала у меня в голове не как желание, а как холодный, безэмоциональный приказ. Следующий пункт после катастрофы. Я посмотрел на девушку, что пристроилась рядом со мной — кокетливую, с вызывающей улыбкой и взглядом, полным намёков. Что ж. Раз уж я здесь. Я поднял руку и положил её ей на талию. Тело под тонкой тканью было тёплым и податливым.

И в тот же миг меня пронзило острое, почти физическое отвращение. Оно поднялось из самой глубины, сжав горло. Не к ней — она была просто частью декораций. К самому себе. К этой жалкой, фальшивой попытке. К мысли, что чужое прикосновение может заменить то, что я потерял, или хотя бы на секунду заглушить память о нём. Моя рука на её талии казалась мне чужеродным, грязным предметом. Предательством по отношению к той единственной, чьё тело знало мои ладони по-настоящему — со всей страстью, яростью, нежностью и болью.

Я резко отдёрнул руку, встал так стремительно, что мир накренился. Девушка ахнула, Э Ген обернулся, что-то крича, но звуки доносились как сквозь воду. Я не слышал. Я просто стоял, чувствуя, как волны тошноты и стыда накатывают на меня, и понимая одну простую вещь: «жить дальше» с этой дырой внутри будет не про клубы и чужих женщин. Это будет долгое, одинокое существование в пустоте, где единственным напоминанием о жизни будет это самое отвращение — к себе, к миру, к этой пародии на движение вперёд.

Но я лишь махнул рукой, отгоняя и девушку, и нахлынувшее отвращение, и крики Э Гена. Голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо, перекрывая шум музыки:

— Бутылку виски. Нет... чёрт с ним, две! И чтобы никто не подходил!

Официант кивнул, скрывшись в толпе. Я не смотрел больше ни на кого. Просто рухнул обратно на диван, чувствуя, как мягкая кожа принимает моё отяжелевшее тело. Всё остальное перестало иметь значение.

Я напился. Не просто выпил — я утонул. Каждый новый стакан был попыткой залить кислоту внутри чем-то более жгучим. Сначала мир просто поплыл, потом начал двоиться, а потом и вовсе растворился в мутной, тёплой пелене. Имена, лица, события — всё это спуталось и утекло куда-то вместе с остатками сознания. На какое-то время я забыл. Забыл о её глазах в кабинете, о звуке выстрела на пляже, о вкусе её слёз и о вкусе её губ. Забыл о своей ярости, о своей боли, о своей никчёмности.

Но тяжесть на душе... она осталась. Не как мысль, не как память. Как физический груз. Как свинцовая плита, придавившая грудь, которую даже алкоголь не смог сдвинуть. Она была просто фактом. Частью моего нового, уродливого существования.

И мне стало плевать. На эту тяжесть, на себя, на этот клуб, на Э Гена, хохочущего где-то рядом, на весь этот бессмысленный, яркий мир вокруг. Я пил. Просто пил. Потому что в этом, в этом безостановочном, животном поглощении отравы, было хоть какое-то подобие действия. Пусть разрушительного. Пусть ведущего в никуда. Но это было движение. А альтернативой была полная, оглушающая тишина и та самая плита на груди, под которой, казалось, уже не дышать, а медленно задыхаться.

На часах, должно быть, было часа четыре ночи. Время потеряло смысл в клубе, но где-то на краю сознания щёлкал этот внутренний метроном, отсчитывающий часы моего падения. Мир вокруг был смазанным и громким, но в голове вдруг прорезалась одна, навязчивая мысль. Позвонить ей.

Я нащупал в кармане телефон, с трудом разблокировал его, спотыкаясь пальцами по яркому экрану. Нашёл её имя. Селеста. Нажал вызов, приготовившись услышать автоматическое сообщение о недоступности или вечные гудки.

Но раздался первый гудок. Потом второй.Сердце, уже придавленное алкоголем и тяжестью, ёкнуло с новой силой. Она меня... разблокировала?Третий гудок. И затем — щелчок. Тишина на долю секунды, а потом...

— Аллоооо! — мой собственный голос прозвучал в трубке хрипло, громко, неестественно радостно, каким бывает только у очень пьяных людей, пытающихся скрыть своё состояние.

— Киллиан. — её голос. Чистый, холодный, абсолютно трезвый. В нём не было ни сонливости, ни раздражения. Была лишь плоская, отстранённая констатация факта.

— Ты спиииишь, милая? — продолжал я, играя в какую-то дурацкую, пьяную игру, будто ничего не произошло, будто мы просто болтаем среди ночи.

— Нет, — ответила она без малейшей интонации. — Что ты, четыре утра.

В этих простых словах, в этой ледяной вежливости, не было даже упрёка. Была пропасть. Та самая, которую я вырыл своими руками. И теперь я стоял на её краю, пьяный и жалкий, крича в бездну, которая даже эхом не отвечала. Её спокойствие в четыре утра было самым страшным ответом из всех возможных. Оно означало, что её мир больше не крутится вокруг меня. Что мои звонки, моё состояние, моё существование — просто досадный шум в её налаживающейся жизни. И это было в тысячу раз больнее, чем если бы она накричала и снова бросила трубку.

— Я скучааааю, милая... — протянул я в трубку, и голос мой звучал пьяно-жалко, словно я был заблудившимся ребёнком.

В этот момент прямо рядом со мной раздался громкий, визгливый хохот одной из девушек Э Гена.— Ха-ха-ха! Ты такой игривый сегодня! — крикнула она, когда Чха Э Ген, явно разойдясь, громко шлёпнул её по заднице. Этот звук — хлопок, смех, общий гвалт — отчётливо прорвался в микрофон.

В трубке на секунду воцарилась тишина. Затем прозвучал её голос. Спокойный, ровный, как поверхность мёртвого озера.— Вижу, у тебя весело. Не буду мешать.

Это «вижу» прозвучало не как предположение. Оно было констатацией факта, который она безошибочно прочла по доносящимся звукам. И в нём не было ни капли ревности или обиды. Только холодное, окончательное отстранение.

— Нееет, милааая! — завопил я, пытаясь перекричать шум, чувствуя, как паника пробивает алкогольную завесу. — Это не я! Это всё Э Гену! Ему!

— Э... Гену? — её голос выразил лишь лёгкое, безучастное недоумение. Как будто она пыталась понять логику сумасшедшего.

— Дааа! — я почти рыдал в трубку, хватаясь за эту соломинку. — Я хочу, чтоб ты... вытащила меня отсюда... Пожалуйстаааа...

Последнее слово сорвалось в пьяный, бессильный вопль. Я умолял её спасти меня от того ада, который сам же и создал, от этого шумного, фальшивого веселья, от самого себя. Но в тишине на другом конце провода я услышал лишь собственное отчаяние, отражающееся от ледяной стены её равнодушия.

Она скинула. Я всё равно послал адрес. Идиотский, последний выдох утопающего.

Ну всё. Я точно, по самые уши, в дерьме. Она никогда не простит. Да и не должна. Будь я на её месте, слыша этот балаган из трубки, — стёр бы навсегда.

Я сидел, впившись взглядом в какую-то царапину на столе. Полчаса? Час? Неважно. Шум клуба был как белый шум, фон для внутренней катастрофы.

Потом чужой вес на коленях. Блондинка. Её губы, липкие и пахнущие клубникой, прилипли к моим. Я не отстранился. Не было сил даже на это. Какая разница? Всё уже кончено. Пусть хоть что-то происходит. Пусть хоть кто-то дотрагивается, доказывая, что я ещё не совсем призрак.

Но взгляд сам собой оторвался от её волос и упёрся в пустое пространство прямо передо мной. И там, в этой пустоте, я увидел её. Селесту. Не как воспоминание, а как будто наяву. В её глазах было не гнева, не боли. Глубокое, всепоглощающее разочарование. То самое, что я видел в больничном коридоре. То, что резало глубже любой ненависти.

И в этот миг случилось невозможное. Тень у входа в VIP-зону пошевелилась. И она вошла. Настоящая. В простых джинсах и свитере, с бледным лицом, застыв в нескольких шагах. Она приехала. На тот самый идиотский, безнадёжный адрес.

А я... я и не надеялся. Не смел. И вот теперь я сижу, с чужой девушкой на коленях, с чужими губами на своих, и смотрю прямо в глаза тому единственному человеку, чьё мнение ещё что-то для меня значило. И в этих её глазах я вижу, как окончательно и бесповоротно рушится последний призрачный мост. Не потому что она застала меня с другой. А потому что я позволил этому случиться именно в тот момент, когда она, вопреки всему, всё же приехала. Я сам выкопал эту пропасть до самого дна и теперь смотрю на неё с другого берега, понимая, что обратного пути нет. И никогда уже не будет.

Я рванулся за ней, сбросив с колен ошарашенную блондинку. Ноги заплетались, мир качался, но адреналин и отчаяние гнали меня вперёд. Я вывалился из клуба в холодную, предрассветную мглу и увидел её уходящую спину.

— Милая! — хрипло крикнул я, шатаясь и едва удерживая равновесие. — Подожди... я... я...

Она резко обернулась. Улица была пустынна, и свет уличного фонаря падал прямо на её лицо. На нём не было слёз. Только чистая, белая ярость и боль, такая острая, что, казалось, резала воздух.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, КИЛЛИАН! — её крик разорвал тишину, эхом отозвавшись в пустых переулках. — В который раз! В который чертов раз я говорила себе, что больше НЕ БУДУ верить тебе! Что НЕ БУДУ прощать!

Она сделала шаг ко мне, и в её движении была не агрессия, а невероятная сила горькой правды.

— Но ты... ты, чёрт возьми, взял и всю мою веру, весь последний дурацкий шанс, который я тебе оставила, ОКОНЧАТЕЛЬНО УБИЛ! И ЗАКОПАЛ! Прямо в самом пекле того ада, который ты для нас устроил! — её голос сорвался, но не на плач, а на хриплый, надрывный выдох. — Я приехала... Боже, я приехала, дура, потому что ты послал адрес! Потому что где-то внутри ещё теплилась мысль, что может быть... что может, там случилось что-то на самом деле плохое с тобой. А ты... ты просто сидел там и целовался с кем попало! Ты даже не пытался выглядеть несчастным! Ты выглядел... довольным!

Она стояла, вся дрожа от гнева и непролитых слёз, и в её словах была не просто обида. Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Она выносила его не за пьянку, не за девушку. За то, что он растоптал последние крохи её надежды, самой последней, самой идиотской, прямо у неё на глазах. И сделал это с таким циничным безразличием, будто выбросил мусор.

(У меня есть телеграмм канал, где выходят спойлеры : «LILI_sayz»)