28 Глава. Письмо.

Киллиан Лэйм.

Перед ее подъездом сжимались виски. Вчерашнее виски — тяжелое, густое — до сих пор стучало в жилах, оставив в памяти лишь рваные, дымные клочья ночи. Я стоял, опираясь на холодный металл ограды, пытаясь собрать себя в кулак. Сквозь шум в ушах пробился знакомый звук — щелчок замка.

Из подъезда вышла она. Селеста. Каштановые кудри, собранные в небрежный хвост, будто ей и дела нет до того, как они разлетаются на утреннем ветру. Как всегда — в огромном свитере, утопая в ткани, хрупкая и недоступная. От этого вида, так знакомого и так чужого, в груди заныла та самая, древняя рана.

Она остановилась, увидев меня. В ее синих глазах — не испуг, нет. Усталая, ледяная стена. Та самая, которую я сам и возвел.

— Милая... — голос мой был хриплым от выпитого и невыспанного. Я заставил губы растянуться в подобие улыбки, поймал ее взгляд своими зелеными глазищами, пытаясь прожечь эту стену. — Нам надо поговорить.

Она лишь смерила меня взглядом, полным такого презрения, что даже моя похмельная голова прояснилась на миг.

— Ты... серьезно?— А как же, — я сделал шаг вперед, и воздух между нами сгустился.— Иди ты.

Она бросила эти слова, холодные и отточенные, как лезвие, развернулась и пошла прочь. А я остался стоять, пригвожденный к асфальту ее ненавистью и тяжестью, который уже не смыть.

Мотор Порше рыкнул, послушный легкому движению руки, и я плавно тронулся, поравнявшись с ее стремительной, почти бегущей фигуркой. Окно со скользящим шипением опустилось, впуская поток холодного воздуха и звук ее прерывистого дыхания.

— Мы обязаны с тобой поговорить, Селеста! — мой голос перекрыл шум улицы, звучал настойчиво, почти приказом.

Она даже не повернула головы, только ускорила шаг, превратив его в бег. Каштановый хвост бился по спине в такт движению.— Нам не о чем с тобой говорить!

Я прибавил газу, снова оказавшись рядом, машина ползла за ней, как навязчивая тень.— Давай я тебя до университета довезу, нам по пути! — предложение прозвучало нелепо, даже в моих ушах. Словно мы просто соседи, а не две вселенные, связанные кровью, ложью и пулей.

Наконец она метнула в меня взгляд — синие глаза, полные такой чистой, неподдельной ненависти, что меня на мгновение передернуло.— Отстань от меня, Лэйм! — выкрикнула она, и мое имя на ее губах прозвучало как проклятие.

Она резко свернула в узкий проход между домами, куда машине уже не было хода. Я ударил ладонью по рулю, заглушив короткий, бессильный гудок. Она исчезла, оставив меня одного с ревом мотора и горечью на языке. Обязаны поговорить. Какая ирония.

Порше рванул с места, подчиняясь слепой ярости. Я мчался к университету, уже зная, что она выберет этот чертов короткий путь. Привычка изучать каждую ее повадку, каждую тропинку. Голова гудела, но не от похмелья — от адреналина и той ледяной стены, что она возвела между нами.

Я выскочил из машины раньше, чем она успела полностью заглохнуть. И тут же попал в капкан. Вспышки, крики, объективы, тыкающиеся прямо в лицо. Папарацци. Сегодня их рой был особенно густым и наглым.

— Мистер Лэйм, правда ли, что...Я уже собрался проложить себе путь кулаком, когда рядом, почти бесшумно, притормозила машина. Черная, среднего класса. Из нее вышел Ной. А следом — она.

Селеста. Она прошла мимо, не удостоив меня даже взглядом. Будто я был частью нелепой уличной сцены, не имеющей к ней отношения. Это равнодушие жгло сильнее любой ненависти.

Я ринулся вперед, грубо отшвырнув в сторону ближайшего фотографа, и ворвался за ней в холл. Мрамор звенел под ее каблуками и моими тяжелыми ботинками.

— Давай, блять, поговорим! — мой голос, низкий и не терпящий возражений, гулко отдался под сводами, заставив смолкнуть утренний гул.

Она остановилась. Плавно, как будто только сейчас заметила мое присутствие. Повернулась. Ее синие глаза — обычно скрывавшие все под слоем льда — сейчас пылали. В них была не просто злость. Было что-то сокрушенное, окончательное.

— О чем, Лэйм?! — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. Она не спрашивала. Она констатировала, что тем для разговора между нами не осталось.

Меня это взбесило. Всё? После всего, через что мы прошли? После психушки, после взрыва, после моего предложения, которое было не манипуляцией, а отчаянной попыткой все исправить? Я хотел говорить об этом. О той яме, в которую мы скатились. О том, можно ли из нее выбраться, или мы обречены тонуть в ненависти дальше.

— О нас... — выдохнул я. Слово прозвучало непривычно уязвимо в этом холодном, официальном пространстве.

Она усмехнулась. Это был короткий, беззвучный выдох, полный такой леденящей презрительности, что у меня сжались кулаки.— О нас? О каких нас? — она сделала шаг навстречу, и ее глаза сверлили меня. — Ты все испортил. Последнюю, самую маленькую надежду.

Надежду? Какую надежду? Что она имела в виду? Мы не виделись, мы не общались... Мы были в состоянии молчаливой войны. Ее слова не сходились с реальностью, но боль в них была абсолютно подлинной.— Ты звонил мне. Звал, — продолжила она, и ее голос дрогнул, выдав ту самую рану. — А когда я, дура, приехала... ты целовался с другой.

Мир на миг поплыл. Звонил? Звал? Ничего. В памяти — черная пустота, перегар и смутное чувство стыда, не имеющее формы. Я не помнил звонка. Не помнил, что звал ее. Но я видел ее лицо сейчас. Видел, как эта картина — мой пьяный поцелуй с кем-то — живет в ее голове, как осколок стекла. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: даже не помня, я нанес удар. Тот самый, который добил то немногое, что, оказывается, еще теплилось.

Я стоял, оглушенный. Моя ярость схлынула, оставив после себя лишь горький осадок и полное бессилие. Я пришел говорить о войне, а она предъявила мне приговор за преступление, которого я не помнил.

— Это, наверное, какая-то ошибка, милая... — сорвалось у меня, глупое и беспомощное оправдание перед очевидной правдой в ее глазах.

Она вздрогнула, будто от пощечины. Глаза, только что полные боли, вспыхнули чистым, неразбавленным гневом.

— Не смей, черт возьми, меня так называть! — ее голос, низкий и звенящий, разрезал пространство между нами. — Мы — чужие люди. Точнее, нет...

Она сделала шаг вперед, и от ее тишины стало еще страшнее.

— Я. Тебя. Ненавижу.

Каждое слово падало, как удар молота, отчеканивая приговор.

— Не хочу, чтоб ты когда-либо появлялся в моей жизни! Ты... — ее голос дрогнул, но не от слабости, а от нахлынувшей, давней горечи, — ты как всегда, все испортил!

Она резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ее шаги отстукивали по мрамору отчаянный, убегающий ритм.

Я стоял как вкопанный. Звуки университета — голоса, смех, шаги — доносились как из-за толстого стекла. Внутри была только оглушительная тишина, нарушаемая одним назойливым, безнадежным стуком мысли.

Она ненавидит меня.

И тут же, из самой глубины, поднимаясь сквозь всепоглощающую пустоту, прорвалось другое, ясное и неоспоримое:

А я ее, черт возьми, безумно люблю.

Я обвел взглядом холл, и реальность навалилась с новой силой. По периметру, у колонн, в дверных проемах застыли студенты. Их лица выражали смесь страха, любопытства и шока. Они все слышали. Каждое слово. Видели, как глава Лэйм униженно стоит перед хрупкой девушкой.

Жар ярости, на мгновение вытесненный отчаянием, хлынул обратно. Он был знакомым, жгучим, и он давал опору.

— Если хоть кто-то, блять, расскажет об этом кому-то, — мой голос гулко прокатился под сводами, низкий и лишенный всяких эмоций, кроме обещания, — вы трупы. Всё ваше милое студенческое братство. Понятно?

В наступившей гробовой тишине был мой ответ. Ни шепота, ни вздоха. Только бледные, замершие лица.

Я резко развернулся, чтобы уйти, чувствуя, как их взгляды жгут спину. И тут мой взгляд скользнул по нему. Ною. Он стоял недалеко, прислонившись к стене, руки в карманах. Но его обычно спокойные, даже немного скучающие глаза сейчас были направлены на меня. И в них не было ни страха, ни подобострастия. Только холодная, чистая, беспримесная ненависть. Тихая и настойчивая, как капающая вода.

Пошел он, — пронеслось у меня в голове с коротким, злым презрением. Этот мальчишка в дорогом пиджаке со своей наглой преданностью ей. Он думает, что может ее защитить? От меня?

Я прошел мимо, намеренно не снижая шага, оставив за собой ледяную тишину и десятки пар испуганных глаз. Но даже уходя, я чувствовал на затылке тот самый ледяной взгляд. Он был хуже, чем страх всей этой толпы. Потому что в нем была решимость.

Холодный воздух ударил в лицо, но не смог остудить жгучую ярость, кипевшую внутри. Я уже почти дошел до машины, когда на мое плечо легла рука. Легко, почти невесомо, но с такой уверенностью, что меня передернуло.

Я рванулся в сторону, резко обернувшись, готовый сломать руку любому, кто посмел... И увидел его.

Ной. Стоял, как будто всегда тут и был. Этот чертов вылощенный блондин с глазами, как у хищной птицы, и в одежде, которая стоила больше, чем месяц работы половины этих студентов. Ему, на вид, от силы двадцать два. Малакасос. И он везде, как тень. Крутится вокруг моей Мышки.

— Чего тебе, щегол? — мой голос прозвучал хрипло, пропитанный всей накопленной за утро злостью и презрением.

Он не моргнул. Его лицо оставалось невозмутимо-спокойным, только в этих карих глазах бушевала своя, тихая буря.

— Не смей подходить к Сели больше, — произнес он. Просто. Без угрозы в голосе. Как констатацию факта.

Это было так нелепо, так дерзко, что я коротко, беззвучно рассмеялся.— Ахах! Ты кто вообще?

Он выдержал паузу. Небольшую, но значимую. И когда он заговорил снова, в его тихом голосе и ледяном взгляде не осталось ничего от мальчишки. Только стальная решимость.— Тот, кто ее добьется.

Моя усмешка сползла с лица, словно ее смыло ледяной водой. Воздух между нами наэлектризовался. Это была не пустая бравада. Это было обещание. И в его спокойной, абсолютной уверенности было что-то... опасное. Что-то, что заставило меня, Киллиана Лэйма, на долю секунды замереть, переоценивая противника.

Я медленно, оценивающе окинул его взглядом. С головы до ног. Дорогой, но не броский пиджак, идеальная посадка, расслабленная, но собранная поза. Нет, он был не прост. Не тот наивный щенок, каким пытался казаться.

Дело было не в его дерзком заявлении «добиться» ее. Пусть пытается. Селеста не из тех, кого можно завоевать показной преданностью. Беспокойство кольнуло меня другим, более острым и холодным.

Такое ощущение, будто он может причинить ей вред. Не физически, может, и нет. Но что-то в его ледяной уверенности, в этой маске безупречности, кричало о глубинах, в которых водится нечто гнилое.

— Ты же в френдзоне, Ной, — произнес я тише, следя за малейшей реакцией. — Не надейся. Она не глупая... — я сделал паузу, давая словам осесть. — А мне кажется, ты не тот, за кого себя выдаешь.

Он сохранял маску. Почти. Его губы слегка вытянулись в тонкую, презрительную ниточку.— Не неси чепуху.

Но я это увидел. Микроскопическое, мгновенное движение. Его карий глаз — тот самый, что смотрел на меня с ледяной ненавистью, — дрогнул. Не поморгал. Именно дрогнул, будто что-то под маской на секунду шевельнулось, встревоженное и злое.

Это было все, что мне нужно было знать. Маска была не просто маской. Под ней что-то было. И это «что-то» находилось слишком близко к Селесте. Моя тревога, уже змеей свернувшаяся в желудке, подняла голову. Это была не ревность. Это было предчувствие беды.

Взвешенная пауза после моих слов длилась всего секунду, но в ней было напряжение тетивы. Воздух между нами, казалось, загустел от невысказанных угроз.

— Не смей приближаться к Селесте, Ной, — мои слова прозвучали тихо, но с такой леденящей четкостью, что их было слышно лучше любого крика. — Ной Сильвер, не так ли?

Я увидел, как в его карих глазах, всегда таких спокойных, мелькнула искорка. Не удивления, а скорее мрачного интереса. Маска безупречного студента дала трещину, обнажив что-то более острое и опасное.— Оу... знаешь мою фамилию? — его губы растянулись в едва уловимую, холодную ухмылку. — Но нет.

Он сделал небольшой шаг вперед, и его голос понизился, стал интимным, почти шепотом, полным отвратительной уверенности.— Селеста будет страстно, может, нежно любить меня. А я ее — в ответ. Я действительно люблю ее.

В этих словах было что-то слащавое и ядовитое одновременно. Они не звучали как признание. Они звучали как план. Как присвоение.

Что-то внутри меня, древнее и не контролируемое разумом, сорвалось с цепи. Вся ярость, вся боль, вся безумная, безнадежная любовь к ней сконцентрировались в одной фразе. Я не повысил голос. Он стал просто низким, плоским, как лезвие гильотины.

— А я убью тебя.

Ни угрозы в голосе, ни эмоций на лице. Констатация. Обещание, которое стало фактом в тот миг, когда он произнес свое «люблю». Пространство между нами стало смертельным. Он это почувствовал. Его ухмылка наконец сползла с лица, сменившись ледяной серьезностью.

Игра кончилась. Началась война.

Мотор Порше заурчал глухим, недовольным рыком, когда я вжал педаль в пол. Машина рванула вперед, резко отрываясь от тротуара, где еще стоял он. Ной Сильвер. Его образ — эта холодная уверенность, это ядовитое «люблю» — жгло сетчатку.

Окна города проплывали мимо размытым пятном. Свет фар, неоновые вывески, силуэты людей — все это не имело значения. В голове гудело только одно: Вернуть Селесту. Не как собственность. Как спасение. От него. От той тени, которую я увидел в его карих глазах, когда маска на миг соскользнула.

Она мне не поверит. Если я приду и скажу: «Он опасен», она лишь усмехнется тем ледяным смешком, который режет меня теперь чаще пули. Она увидит в этом ревность, манипуляцию, очередную попытку контроля. После сегодняшнего утра, после той сцены в холле... Нет. Прямой путь закрыт.

Мозг, отточенный годами интриг и расчетов, начал работать на холодных оборотах, отодвинув палящую ярость в сторону. План. Подставить его. Нужно не просто устранить угрозу. Нужно, чтобы она сама его увидела. Увидела змею под маской преданного друга. Чтобы отшатнулась сама. Нужно создать ситуацию, в которой его истинная сущность проявится, а моя рука останется невидимой. Чисто. Жестоко. Эффективно.

Я свернул на широкий проспект, ведущий в деловой район. Нью-Йорк сиял вокруг, безучастный и яркий. Работу... никто не отменял. Война на личном фронте — не оправдание для бездействия в империи. Напротив, империя должна стать оружием. Ресурсы, информация, люди — все должно быть направлено на одну цель. Я въехал в подземный паркинг небоскреба Лэйм Корпорейшн. Лифт, ведущий на верхний этаж, казался клеткой, уносящей меня не в офис, а на командный пункт перед решающим сражением. Предстояло работать. Не только над контрактами. Над хитросплетением, которое должно было опутать Ноя Сильвера и раз и навсегда вырвать из его жизни мою Селесту. Ценой чего бы то ни стало.

Я влетел в кабинет отдела цифровой разведки, дверь с грохотом ударилась о стену. Стерильная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом серверных стоек, взорвалась этим звуком. Трое сотрудников во главе с начальником сектора, Виктором Штерном, резко подняли головы от мониторов.

Штерн, мужчина с обветренным лицом и глазами, привыкшими читать между строк кода, вскочил.— Господин Лэйм? Что случилось?

Я прошел через комнату, не снижая темпа, и встал перед ним, заслонив собой свет от огромной стены с визуализацией сетевых потоков.— Забыли про всё, — мой голос был низким и плоским, как лезвие. — Ной Сильвер. Мне нужна полная деструктуризация. От первого крика в роддоме до последней цифровой пылинки, оставленной час назад. Все слабости. Все скелеты в шкафу у него, у его семьи, у его друзей. Все финансовые ниточки, даже самые тонкие. Всё, что можно использовать как рычаг, как угрозу или как доказательство. Врагов, долги, постыдные болезни, тайные зависимости. Любовные связи, которые нужно скрывать. Каждый грязный секрет.

Я посмотрел прямо в его глаза, выжигая любую тень сомнения.— У вас 12 часов. Не найдёте — ваши отделы будут искать себе нового начальника, пока моют туалеты в филиалах. Нашли крючок — поднимаете меня. Мгновенно. Ясно?

В воздухе повисла напряженная тишина. Штерн, побледнев, но с резко загоревшимся взглядом, резко кивнул. Его пальцы уже летели по клавиатуре, отдавая тихие, отрывистые команды помощникам.— Вас понял. Глубокий вскрывающий анализ. Он станет открытой книгой.

Я развернулся и вышел, не оглядываясь. Гул серверов теперь звучал как начало охоты. И первой добычей должна была стать вся жизнь Ноя Сильвера, разобранная по косточкам.

Лифт бесшумно поднял меня на шестидесятый этаж, в мое беззвучное стеклянное убежище. Шагнул в кабинет, и дверь сама собой закрылась за мной, отсекая остальной мир. Здесь был только холодный воздух, вид на спящий Нью-Йорк и ледяное спокойствие, которое я сегодня с трудом удерживал.

Скинул пиджак на спинку кресла, сел. Достал ноутбук, телефон. Только собрался начать рыть землю под Сильвером, как зазвонил второй, служебный телефон. Звонок резанул по нервам.

— Говори, — бросил я в трубку.

— Добрый вечер, мистер Лэйм, — голос оператора был ровным, почтительным. — Три новых контракта. Три целевых устранения. Гонорар — шесть миллионов. Клиенты настаивают на персональном исполнении именно вами.

Шесть миллионов? За три «устранения»? С моим личным участием? В голове, и так забитой планом мести и образом Селесты, это прозвучало не просто нагло, а как откровенное неуважение. Они совсем ахуели? Сумма для рядового заказа — да, приличная. Но чтобы я, Киллиан Лэйм, лично бегал за кем-то за такие гроши? Когда у меня на кону всё?

— Передайте дело отделу на севере Нью-Йорка, — отрезал я, даже не задумываясь. — Хэнк справится.

— Но, сэр... клиенты очень настойчивы, они просили передать, что это вопрос принципа...

В этот момент что-то внутри переломилось. Весь день — унижение перед Селестой, дерзость Сильвера, чувство бессилия — все это выплеснулось в голос.

— Ты глухой?! — мой вопрос прозвучал не как крик, а как низкое, зловещее шипение. — У меня есть дела поважнее. На порядок поважнее. Понимаешь? Эти шесть всратых миллионов... какая, блять, разница?! Мои люди идеально выполнят работу. Они профессионалы. Так что не еби мне мозги и сделай, что сказано. Понятно?

В трубке наступила мертвая тишина. Я почти слышал, как по ту сторону провода мой оператор замер, подавив дыхание.— Понятно, сэр. Сразу передаю. Извините.

Я бросил трубку. Звонок оборвался, оставив после себя только густой гул тишины. Никакие деньги, никакие «вопросы принципа» клиентов теперь не имели значения. Единственный принцип, который у меня оставался, был связан с карими глазами хищника, который посмел приблизиться к тому, что принадлежало мне. И с синими глазами девушки, которая, сама того не зная, была причиной всех моих войн.

Селеста Рэйвен

Мороженое было сладким и холодным, оставляя приятное послевкусие на языке. Мы с Ноем стояли в пустом холле, опершись спиной о прохладную мраморную колонну, и у меня наконец-то появилось чувство, будто я могу дышать полной грудью.

— А я притворился, что плохой, — Ной сказал это небрежно, доедая последний кусочек вафельного стаканчика. Но в его карих глазах, обычно таких спокойных, сверкнула хитрая, почти мальчишеская искорка. — И теперь он сто процентов думает, как тебя уберечь от меня!

Он произнес это с такой наигранной серьезностью, подражая, наверное, той самой мрачной важности, с которой Киллиан Лэйм общается с миром, что я не выдержала.

Я залилась смехом. Настоящим, легким, который вырвался из самой глубины и зазвенел под высокими сводами. Я представила это: яростного, могущественного Киллиана, который сжимает кулаки в своем кабинете на шестидесятом этаже и ломает голову над тем, как защитить меня... от моего же «котика». От Ноя, с его аккуратными волосами, добрыми глазами и любовью к мороженому из автомата.

— Ох, Ной, это гениально! — выдохнула я, вытирая слезу от смеха. — Он же наверняка уже отдал приказ своей армии хакеров «разобрать тебя по косточкам». Будет искать компромат! А там — сплошные пятерки за сессии и волонтерство в приюте для собак.

Мы снова рассмеялись, и на миг весь тяжелый, давящий мир, в котором жил Киллиан, стал казаться нелепой и чуждой нам обоим игрой. Здесь же, в этом холле, пахло мороженым и свободой. А Ной был моим союзником, моей тихой гаванью. Моим «котенком», который каким-то чудом умудрился напугать самого дракона.

Шепот в лекционном зале сливался с монотонным гулом профессора где-то вдалеке. Мы с Ноем сидели на последнем ряду, и наш мир состоял из двух тетрадок в клеточку, расчерченных на квадратики. Я сосредоточенно прикусила нижнюю губу, водя карандашом по бумаге, пока Ной, склонившись над своим «полем», водил пальцем в задумчивости.

— Есть! — прошептала я, ставя жирный крестик на его «четырехпалубном».— Да ладно! — он фальшиво-убито застонал, но в его глазах прыгали смешинки. — Ты точно подглядывала!— Я? Ничего не знаю! — фыркнула я, стараясь сохранять серьезность, но уголки губ уже предательски подрагивали. — Это называется тактический гений. Тебе надо тренироваться.

Он помотал головой, изображая глубокую скорбь, но тут же полез в рюкзак. Через секунду на мою тетрадку с потрепанными «корабликами» мягко приземлилась плитка темного шокаолада. Моего любимого.

Я подняла на него глаза. Он просто улыбался — легкой, непринужденной улыбкой, без тени той тяжелой, всепоглощающей интенсивности, которая была в каждом взгляде Киллиана. Здесь не было одержимости, которая давила и жгла. Не было насилия — ни физического, ни того, что сковывает душу. Было только это: тепло от его плеча рядом, сладкий привкус победы на языке, беззвучный смех, который понимали только мы вдвоем, и плитка шоколада как белый флаг после дружеской битвы. Простое, легкое, настоящее счастье. О котором с Киллианом я даже мечтать не смела.

Я фыркнула, отодвигая от него свою тетрадку с «победным» полем.— Вообще-то... иди отсюда, Ной! Ты же на четвертом курсе, у тебя свои дела, а я на втором, мне еще пол-лекции мучиться!Он только покачал головой, его взгляд мягкий и непоколебимый.— У меня сегодня все пары закончились. Я просто посижу. С тобой.Я закатила глаза, но протест уже был беззвучным. Взяла отломанный кусочек темного шоколада — его горьковатая сладость на мгновение перекрыла привкус бумаги и пыли в зале. А потом, почти машинально, потянулась в карман куртки. Пластиковый блистер, знакомый на ощупь. Выдавила одну маленькую, невзрачную таблетку. Запила глотком воды из бутылки.

Когда я подняла глаза, улыбка на его лице исчезла. Не соскользнула, не потухла — а будто испарилась, оставив после себя только напряженную, внимательную пустоту. Его взгляд, такой теплый секунду назад, стал пристальным и острым. Он смотрел не на меня, а на мою руку, еще сжимающую блистер.

Тишина между нами, только что наполненная нашим шепотом и смехом, вдруг стала другой. Густой и тяжелой. Даже монотонный голос профессора где-то впереди казался теперь не фоном, а назойливым напоминанием о другом, менее сладком мире — мире, от которого я пыталась сбежать, сидя на последней парте с морским боем и шоколадом. И, судя по его лицу, мне это плохо удавалось.

— Эм... подвезешь до Альфреда? Вы как раз, давно не виделись, — сказала я, отрываясь от конспекта и глядя на Ноя.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов, и взял курс к стрелковому клубу. Я снова погрузилась в конспект, но мысли уже витали далеко от университетских лекций.

Спустя время мы подъехали к знакомому зданию. Поднялись на лифте на последний этаж и вошли в просторный кабинет.

— Пап! — мой голос прозвучал радостно и легко, как в детстве.

Альфред, сидевший за массивным столом, поднял голову. Его суровое лицо мгновенно озарилось улыбкой. Он встал и широко обнял меня, потом протянул руку Ною.

— Ной! Давно не виделись, друг!

Я улыбнулась, глядя на них.— Я думала, ты его тоже сыном считаешь...

Альфред повернулся ко мне. Его взгляд стал мягким, но в глубине глаз читалась та самая, непоколебимая серьезность.— У меня... только один ребенок. Ты.

Теплая атмосфера в кабинете мгновенно сменилась настороженной тишиной после моего вопроса. Я наблюдала, как отеческая мягкость в глазах Альфреда сменяется холодной, хищной сосредоточенностью. Это был уже не просто «пап», а Дон.

— Кстати... пап... — начала я, чувствуя, как узел тревоги в груди снова затягивается. — Ты так и не ответил... что с теми группировками, что за мной охотились?

Он медленно прошелся к своему креслу, тяжело опустился в него, и его пальцы сомкнулись на резной деревянной ручке. Звук был тихим, но очень четким.— Я все устранил, — сказал он, и его голос, обычно такой теплый для меня, стал плоским и безэмоциональным, как доклад. — Можешь не переживать.

Но его глаза, прикованные теперь не ко мне, а к какой-то точке в пространстве за моим плечом, говорили об обратном. Охота закончилась, но война — нет.

— Осталось только найти предателя, — продолжил он, и слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. — Он, возможно, Чха э Ген. Кто-то из твоего окружения.

Его взгляд, холодный и аналитический, медленно скользнул на Ноя, стоявшего чуть поодаль. В этом взгляде не было прежней дружелюбности. Был расчет, проверка и... приказ.— Ной, следи за всем.

Это была не просьба старого друга семьи. Это был прямой наказ от человека, привыкшего, чтобы его указания выполнялись беспрекословно. Мне стало не по себе. Мой безопасный, простой мир с морским боем и шоколадом снова дал трещину, и из щели потянуло знакомым, ледяным ветром опасности и предательства.

Альфред молча потянулся к верхнему ящику своего массивного стола. Скрип дерева прозвучал громко в натянутой тишине. Он достал два плотных конверта из темной, почти черной бумаги с едва заметным тиснением — знак качества и секретности в одном.

— Два пригласительных, — произнес он, положив их на полированную столешницу передо мной. Его голос обрел прежнюю, отеческую теплоту, но в ней теперь чувствовалась стальная основа. — Пора показать абсолютно всем, чья ты дочь. Ясно?

Это был не вопрос. Это было утверждение. Ритуал. Презентация. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от осознания неизбежности. Я кивнула. Молча, потому что слов не было. Только принятие.

Ной, не дожидаясь дальнейших указаний, плавно шагнул вперед. Его движения были бесшумными и точными. Он взял оба конверта, его пальцы лишь на миг коснулись моей руки, передавая тихую, безмолвную поддержку. В его взгляде, когда он встретился с Альфредом, не было ни тени сомнения или нежелания. Была лишь готовность исполнять роль, которую ему теперь отвели: не просто друга, а части охраны, части этого нового, публичного мира, в который мы вступали. Конверты в его руках казались теперь не просто бумагой, а билетами на другую сторону жизни, где детская комната с морским боем оставалась навсегда закрытой дверью.

Вечер опустился на город тяжелым, бархатным покрывалом. Мы с Ноем вошли в ресторан — место, где воздух сам по себе казался дорогим, пахнущим трюфелями, старым деревом и деньгами. Мое длинное черное платье мягко шуршало по мраморному полу, разрезая на бедре строгую линию ткани дерзким, но элегантным вырезом. Ной в смокинге, который сидел на нем безупречно, держался с непривычной официальной собранностью. Он действительно выглядел так, будто заработал на этот наряд сам, — в его осанке была не покупная уверенность, а внутреннее достоинство.

Мы проследовали за метрдотелем к нашему столику. Шепот голосов, звон хрусталя, нежная музыка — все это создавало красивую, но чужую симфонию.

И тут мой взгляд, будто наткнувшись на магнит, метнулся в самый дальний угол зала. Там, на низком кожаном диванчике в полумраке, сидел Альфред. Он не просто занимал место. Он владел им. Его массивная фигура была неподвижна, одна рука лежала на спинке дивана, в другой он медленно вращал бокал с коньяком. Он не смотрел на нас. Он смотрел на зал. И в этом спокойном, всевидящем наблюдении была ледяная, безраздельная власть короля, уверенного в своем праве и силе. Это был не «пап», пришедший поужинать. Это был Дон, явившийся на смотр. И наше присутствие здесь, в этом зале, было частью этого смотра. Тепло от плеча Ноя внезапно перестало греть. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страха, а четкого осознания: игра началась. И мы все были на сцене.

Мы с Ноем только что устроились за столиком, и я уже тянулась к меню, пытаясь сосредоточиться на списке изысканных блюд, а не на ледяном присутствии в дальнем углу. В этот момент за моей спиной с мягким, но властным шипящим звуком распахнулись тяжелые дубовые двери.

Я инстинктивно обернулась на звук. И застыла.

В проеме, залитый светом хрустальных люстр, стоял Киллиан. Он был в идеально сидящем темно-сером костюме, который казался продолжением его собственной, напряженной как струна, ауры. Рядом с ним, цепко взявшись под руку, висела Карин. Ее идеально белые, будто фарфоровые, локоны были уложены с безупречной небрежностью. Короткое алое платье обтягивало ее, как вторая кожа, и казалось криком в этом сдержанном зале. Губки бантиком, высокие скулы, невесомые, но густые ресницы — все в ней было безупречно, ненатурально и от этого по-своему красиво, как красива ядовитая орхидея.

Его взгляд, зеленый и острый, как осколок изумруда, скользнул по залу и на секунду — всего на долю секунды — зацепился за меня. В нем не было ни удивления, ни гнева. Было... холодное, оценивающее признание. Как будто он обнаружил на шахматной доске фигуру, которую не ожидал там увидеть.

Я резко, почти болезненно, отвернулась к Ною. Сердце заколотилось где-то в горле, а в ушах зазвенела тишина, заглушившая весь остальной шум ресторана. Я уставилась на узор на скатерти, чувствуя, как его взгляд, жгучий и невыносимый, всё еще будто прожигает мне спину. Рядом со мной был Ной — теплый, реальный, безопасный. А там, у дверей, входил мой прошлый кошмар, одетый в смокинг и ведя под руку живое напоминание о том, как легко я могу быть заменена. Игра, которую начал Альфред, только что стала в разы опаснее.

Я заказала что-то первое, что бросилось в глаза в меню, даже не вникая в названия. Пальцы слегка дрожали, и я сжала их под столом. Чтобы отвлечься, обвела взглядом зал. Повсюду — роскошь, которая не кричала, а шептала. Дорогие ткани, редкая древесина, сдержанный блеск украшений. Воздух был пропитан запахом старых денег, власти и тонких духов.

Хотя... мысленно вздохнула я, у меня на карточке тоже куча нулей. Которые регулярно подбрасывает Альфред. Но это были другие деньги. Не те, что заработаны, а те, что... даны. Как алименты от опасности. Я никогда не чувствовала себя вправе тратить их на такую мишурную роскошь. Я не была наглой. Деньги лежали мертвым грузом, напоминанием о долге, который я не просила, но который мне приходилось нести.

И снова, будто против воли, мой взгляд потянулся к тому столику. Киллиан. Он откинулся на спинке стула, вальяжно, но в этой расслабленности была звериная грация. А Карин... она буквально повисла на нем. Ее рука лежала на его предплечье, пальцы впивались в ткань пиджака, а все ее тело изгибалось, стараясь занять максимум его пространства и внимания. Она что-то шептала ему на ухо, а он слушал с тем же отстраненным, слегка презрительным выражением, с каким смотрел на меню.

Раньше эта картина вызвала бы во мне приступ ревности, боли, ярости. Сейчас же я чувствовала только... усталость. И легкую, горькую насмешку. Она пытается владеть тем, чем нельзя владеть. Цепляется за тигра, не понимая, что он в любой миг может развернуться и перегрызть горло. А я... я просто сидела напротив человека, который смотрел на меня с теплом, а не с холодным интересом. И внезапно эта простая, тихая реальность показалась мне ценнее всей показной роскоши этого зала и всей этой опасной игры вокруг.

Тишина в зале была настолько густой, что можно было услышать, как шипит пламя в камине. И вдруг ее разрезал звук — легкий щелчок включенного микрофона, а затем — голос. Глубокий, спокойный, не нуждающийся в усилении, чтобы владеть вниманием каждого. Он доносился со сцены. Высокой, театральной, слишком монументальной для обычного ресторана. Теперь это странное архитектурное решение обрело смысл.

Альфред стоял там, под светом софита, встроенного в потолок. Он не держал микрофон — тот был закреплен на стойке, но он и не держался за нее. Он просто стоял, заложив руки за спину, владея пространством, как генерал перед войсками.— Здравствуйте, дорогие инвесторы, старые друзья и... знакомые, — произнес он. Последнее слово прозвучало особенно весомо, будто отделяя своих от чужих.

Вся моя кровь отхлынула к ногам, оставив в ушах нарастающий звон. Я сидела, застыв, с кусочком хлеба, зажатым в онемевших пальцах.— Сегодня я хотел бы устроить этот ужин в честь... — он сделал паузу, давая своему взгляду, медленному и всеобъемлющему, обвести зал. — ...наследницы моей империи.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Меня пронзило шоком, резким и обжигающим, как удар тока. Так вот... что он имел в виду. «Пора показать всем, чья ты дочь». Это не было нежным семейным признанием. Это был публичный декрет. Объявление о смене власти. Он вытаскивал меня из тени, в которую я сама пыталась спрятаться, и помещал прямо под ослепительный, безжалостный свет прожекторов. Я чувствовала, как десятки пар глаз впиваются в меня — изучают, оценивают, взвешивают. Я сидела, пытаясь сохранить маску безразличия, в то время как внутри всё кричало от ужаса и осознания: игры кончились. Началась другая жизнь. И первой моей мыслью, проскочившей сквозь панику, был Киллиан. Я даже не обернулась, чтобы увидеть его реакцию, но кожей чувствовала, как его взгляд, острый как бритва, сейчас впивается в меня, пересчитывая все карты в этой новой, смертельно опасной партии.

Мои глаза, широко открытые от шока, встретились с его взглядом через весь зал. В его карих, обычно таких спокойных глазах сейчас читалась твердая, непоколебимая воля. И полное понимание.

— Она начнет правление после того, как окончит университет, — объявил он, и его голос, усиленный микрофоном, прозвучал как гром средь ясного неба в моей голове.

Стоп. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Он знает. Он знает, что мне, по всем прогнозам врачей, недолго осталось. Знает о слабом сердце, о таблетках. Какой, к чертям, университет? Какое правление? Мне бы эти полгода... просто дожить. Тихо. Не в центре этой бури.

Я невольно вскочила с места. Не вся, лишь подалась вперед, и мой взгляд, полный немого вопроса, боли и недоумения, впился в него. Что ты делаешь? — кричало во мне каждое движение, каждый мускул. Ты же знаешь!

Он прочел мой взгляд. И его лицо не дрогнуло. Ни тени сомнения, ни капли жалости. Только стальная, отеческая решимость.

— И это не обсуждается, — прозвучало его следующее предложение. Тихо, но так, что эти три слова, сказанные уже без микрофона, но с такой силой, будто оглашали приговор, перекрыли гул в зале. Он не повысил голос. Он просто констатировал факт. Для него это был не план, не предложение. Это был закон. Закон, который он только что установил. И невыполнимый, и бесчеловечный в своей жестокой логике, но... закон.

Я медленно опустилась обратно на стул. В ушах звенело. Он не просто объявил меня наследницей. Он объявил войну самой судьбе. Он приказал мне жить. Учиться. Править. Когда все внутри кричало, что это невозможно. И самым страшным было то, что в его взгляде не было безумия. Была только абсолютная, титаническая вера в то, что его воля сильнее любого врачебного прогноза.

Официальная часть вечера, казалось, длилась вечность. Когда речь Альфреда закончилась и раздались сдержанные аплодисменты, я почувствовала, как ледяное оцепенение понемногу отступает, оставляя после себя пустоту и оглушительный внутренний шум. Мне нужно было воздуха. Пространства. Хоть на минуту вырваться из-под этого давящего внимания.

Я встала и, стараясь держаться прямо, направилась к выходу из основного зала, в сторону уборных. Каблуки отстукивали четкий ритм по мрамору, единственный знакомый звук в этом море чужих лиц.

И вдруг — железная хватка на моем локте. Резкая, не оставляющая выбора. Я вздрогнула и обернулась.

Киллиан. Его зеленые глаза пылали в полумраке коридора, в них читалась дикая смесь ярости, боли и какого-то отчаянного недоумения.— Чего тебе, Лэйм?! — вырвалось у меня, и я попыталась вырвать руку, но его хватка только усилилась.

— Нам надо, блять, поговорить! — его голос был низким, сдавленным, полным такой интенсивности, что по спине пробежали мурашки.

— Ты глухой? Я сказала: нам не о чем разговаривать! — я почти кричала, не в силах скрыть дрожь в голосе, но больше от ярости, чем от страха.

В этот момент я осознала тишину. Полную, гробовую. Шепот в главном зале стих. Все, до единого гостя, замерли и смотрели на нас. Из угла глаза я увидела, как Ной рефлекторно встал со своего места, его поза выражала готовность вмешаться.

— Селеста... — имя на его губах прозвучало странно, почти с мольбой. Он наклонился ближе, и в его глазах, среди всей ярости, промелькнуло что-то искренне растерянное. — Селеста, я не помню, что было в клубе!

Эти слова, эта беспомощность в его голосе, которую я видела впервые, на секунду обезоружили меня. Но лишь на секунду. Потому что следом нахлынула вся горечь, весь стыд и унижение того вечера.

— А я помню! — прошипела я, и каждое слово било, как хлыст. — Ты целовался с другой! Я, черт возьми, тогда растоптала всю свою гордость и приехала! А ты... — Я замолчала, глотнув воздух, и новая, холодная, отчаянная мысль пронеслась в голове. — Хотя... думаю, нужно око за око.

— Что...? — он не понял. Его брови сдвинулись, хватка на моем локте ослабла на долю секунды.

Этого было достаточно. Я резко дернулась, высвободилась и, не оглядываясь, быстрыми шагами направилась через зал обратно, к нашему столику. К Ною. Все взгляды следили за мной. Я чувствовала жгучий взгляд Киллиана в спину.

Я подошла к Ною, который стоял, все еще настороженный. Я посмотрела ему прямо в глаза — в его карие, спокойные, преданные глаза. И без слов, на глазах у всего зала, у Альфреда, у ошеломленного Киллиана, я поднялась на цыпочки, обхватила его лицо руками и поцеловала. Нежно? Страстно? Нет. Это был поцелуй-выстрел. Поцелуй-заявление. Поцелуй-месть.

И Ной... он не отпрянул. Не застыл. Он ответил. Сразу же, без колебаний, обняв меня за талию и углубив поцелуй, приняв мою игру, мою боль, мою отчаянную попытку что-то доказать себе и всем вокруг. В этом поцелуе не было страсти из морского боя. Была тихая солидарность и готовность быть моим щитом, даже если этот щит должен был принять на себя удар всеобщего внимания и ярости человека, который сейчас смотрел на нас, и в чьих глазах, казалось, рушился весь мир.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, в зале стояла абсолютная, оглушительная тишина. Казалось, даже дыхание десятков людей замерло. Воздух был наэлектризован шоком, скандалом и... триумфом. Мой триумф.

Я медленно обернулась, переводя взгляд с лица Ноя (его карие глаза были чуть шире обычного, губы слегка приоткрыты) на то место, где только что стоял Киллиан.

Его не было. И Карин тоже. Стул был отодвинут, на белоснежной скатерти рядом с его бокалом осталось темное винное пятно, будто от резкого движения. Они ушли. Словно призраки, растворились в этой роскошной толпе.

Славно.

Слово отозвалось внутри ледяным, горьковатым удовлетворением. Он увидел. Он понял. Он не вынес этого. И это было именно то, чего я хотела в этот ослепляющий момент ярости и боли.

Мы с Ноем молча вернулись к нашему столику. Мои ноги немного дрожали, но я держалась прямо. Он сел первым, и я опустилась рядом. И тогда его рука — теплая, твердая, чуть дрожащая от адреналина — нашла мою под столом и крепко обхватила ее. Не как любовник, а как друг. Как якорь в этом внезапно бушующем море.

Я не сопротивлялась. Не отдернула руку. Позволила его пальцам сомкнуться вокруг моих, чувствуя, как от этого простого, человеческого прикосновения по телу растекается долгожданное, хрупкое спокойствие. Это был не поцелуй. Это было перемирие с реальностью после выстрела, который я только что совершила. И пока его рука держала мою, казалось, что все — и шок от объявления Альфреда, и ядовитый взгляд Киллиана, и даже сжавшееся от страха сердце — ненадолго отступило, уступив место простой, тихой усталости.

Холодный ночной воздух обжег легкие, но был долгожданным глотком свободы после духоты пафосного зала и тяжести всего, что случилось. Я вышла через черный выход, в узкий, плохо освещенный переулок, пахнущий мусором и влажным асфальтом. Просто чтобы побыть одной. Чтобы остыть.

И замерла.

В тусклом свете одинокого фонаря, за огромным мусорным баком, стоял он. Киллиан. Прислонившись спиной к кирпичной стене, запрокинув голову. Его лицо было обращено к небу, черты искажены не наслаждением, а чем-то другим — напряжением, болью, пустотой. Его ширинка была расстегнута.

А перед ним, на коленях на грязном асфальте, была Карин. Ее белые локоны были растрепаны, красное платье задралось. И она... делала ему минет.

Меня ударило током. Не метафорически — физически. Резкая, жгучая волна чего-то пронеслась от макушки до пят, сжимая горло, леденит живот. Отвращение? Да. Шок? Безусловно. Но было в этом еще что-то. Что-то острое, ревнивое, дикое и бессильное, от чего в глазах потемнело.

Почему я так... реагирую?

Вопрос прозвучал в голове с ясностью, которая была болезненнее самой сцены. Он же для меня никто. Он — мой мучитель, моя тюрьма, причина моей боли. Я его ненавижу. Я только что публично унизила его, поцеловав другого. Я должна испытывать презрение. Злорадство. А вместо этого... вместо этого я чувствовала, как что-то рвется внутри. Какая-то последняя, глупая, детская иллюзия, которую я, сама того не осознавая, где-то в самом дальнем уголке души все еще хранила. Иллюзия того, что эта его одержимость мной, пусть уродливая и опасная, была чем-то... исключительным. Что я занимала в его аду какое-то особое место.

А он... он мог вот так. В грязном переулке. С первой попавшейся куклой. Сразу после того, как я его «наказала». Это было так низко, так по-свински, так... обыденно для него.

Я стояла, не в силах пошевелиться, впиваясь ногтями в ладони, пока эта сцена вонзалась в сознание, оставляя после себя не боль от предательства, а ледяное, окончательное опустошение. Он был не достоин даже моей ненависти. Он был просто пустотой в дорогом костюме. И видя это, я наконец-то поняла, что свободна по-настоящему. Ценой этого последнего, жуткого озарения.

Его голова, запрокинутая к небу, медленно опустилась. И его взгляд — мутный, затемненный яростью, болью и, возможно, веществами — скользнул по переулку и нашел меня. Нашу встречу взглядов нельзя было назвать контактом. Это был удар.

В его глазах не было ни смущения, ни даже удивления. Только вспышка чего-то первобытного, жестокого, почти триумфального. Как будто мое присутствие не нарушило момент, а стало его кульминацией.

И тогда он двинулся. Резко. Не оттолкнул Карин, а, наоборот, схватил ее за белые локоны, вцепившись так, что у нее вырвался короткий, болезненный всхлип, и грубо направил ее голову глубже к себе. Это был не порыв страсти. Это был жест. Вызов. Демонстрация.

Посмотри, что я могу сделать. Посмотри, на что ты променяла свой поцелуй с мальчиком. Посмотри, как мало ты значишь.

Мерзость. Чистая, неразбавленная мерзость поднялась у меня в горле. Я развернулась и, почти не видя ничего перед собой, рванулась к черной двери, в которую вышла. За спиной, уже из-за закрывающейся двери, донесся приглушенный, хриплый звук — отчаянный кашель, попытка вдохнуть, подавленное клокотание.

Она, наверное, давится его спермой.

Мысль, яркая и отвратительная, вонзилась в мозг. Мерзость вдвойне. Не только из-за того, что я увидела, а из-за того, что он заставил меня это увидеть. Заставил услышать. Он превратил акт, который должен быть интимным (пусть даже таким грязным), в публичную экзекуцию. Ее — в инструмент. Меня — в зрителя своей собственной пытки.

Я прислонилась к холодной стене служебного коридора, стараясь унять дрожь в коленях. Это было хуже, чем гнев. Хуже, чем ревность. Это было полное, абсолютное падение в глазах. Он опустился ниже, чем я могла представить. И в этой низости я наконец-то, по-настоящему, потеряла его. А как точку отсчета, как главную боль своей жизни. Теперь он был просто... мерзостью на асфальте. И от этого осознания стало одновременно легче и бесконечно, пронзительно пусто.

Я вернулась в зал, но казалось, что вернулось лишь мое тело. Ум, чувства — все осталось в том темном переулке, прикованным к отвратительной сцене. Меня трясло, мелкой, предательской дрожью, которую невозможно было скрыть. Я едва дошла до столика и опустилась на стул, цепляясь за край столешницы, чтобы не упасть.

Ной увидел все сразу. Его спокойное лицо исказилось тревогой.— Родная... — его голос, тихий и полный заботы, прозвучал прямо у моего уха. Он наклонился ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. — Что случилось? Что такое? Что он сделал?

Я не могла говорить. Слова застревали в горле комом из гадливости и шока. В поле зрения мелькнула массивная фигура. Альфред. Он подошел к нашему столику, его взгляд, острый как скальпель, мгновенно оценил мою бледность и дрожь. Но я его не заметила. Дрожащие губы наконец разомкнулись, выдав хриплый, сдавленный шепот, адресованный больше самой себе, чем им:— Ему... там... возле мусорки... отсосала Карин...

Фраза вырвалась обрывисто, уродливо, как и сама сцена, которую она описывала. Я даже не смотрела на них, уставившись в узор на скатерти, пока эти слова, грязные и постыдные, висели в воздухе между нами. Это было не сообщение. Это была попытка выплюнуть отраву, которая меня душила. А потом добавила, уже почти беззвучно, глядя в никуда:— Он... видел, что я смотрю... и заставил ее...

Это было уже не просто наблюдение. Это было насилие, выставленное напоказ. Над ней. Надо мной. Над всем, что когда-либо могло быть между нами священным, даже если этой святыней была только взаимная ненависть. Теперь и ее не осталось. Осталась только мерзость.

— Что ты сказала? — Голос прозвучал не позади, а прямо надо мной. Альфред не подошел — он возник, как тень, заполнив собой все пространство между мной и миром. Его вопрос был тихим, но в нем не было ничего, кроме стали.

Я вздрогнула, будто меня хлестнули, и подняла на него глаза.— П-пап...? — вырвалось само собой, детское, просящее защиты.

Но защиты не понадобилось. Потому что в его лице, в этих чертах, которые я знала с детства, не было ни капли сомнения или необходимости в дополнительных объяснениях. Он уже все понял. Услышал мои сдавленные слова и прочитал остальное в моих глазах, в моей дрожи.

Его взгляд, холодный и абсолютно ясный, встретился с моим, а потом медленно, почти невесомо, скользнул в сторону, будто через стены ресторана он видел ту самую мусорную площадку, грязный асфальт и фигуру человека, который посмел.

Киллиан Лэйм знал, кто такой Альфред. Знал прекрасно. Весь город знал. Вся страна мафии. И именно поэтому этот поступок был не просто оскорблением. Это была декларация войны. Плевок в лицо не мне, а ему. Альфреду. И мой отец — потому что в эту секунду он был только им, моим отцом, а не Доном — эту декларацию принял.

— Он труп, — произнес Альфред. Спокойно. Без интонации. Голос был ровным, как поверхность озера перед самым страшным штормом. В этих двух словах не было угрозы. Не было даже гнева. Была лишь простая, неопровержимая констатация будущего, которое уже стало настоящим в его голове. Приговор был вынесен. И Киллиан, прекрасно зная, кто его вынес, сам только что подмахнул под ним свою подпись той самой, грязной сценой. Дрожь внутри меня замерла, сменившись ледяной, почти нечеловеческой ясностью: игра закончилась. Началась ликвидация.

Дверь зала снова отворилась, пропуская обратно бурю, которую я только что пыталась пережить в одиночестве. Первым вошел Киллиан. Он шагнул внутрь, и казалось, будто температура в помещении тут же упала на несколько градусов. Его осанка, взгляд, каждый жест — всё дышало той же ледяной, незыблемой властью. Ни тени волнения, ни единого признака того, что он только что был частью отвратительной сцены в переулке. Он был чист. Безупречен. Неприкосновенен.

А следом за ним, словно его жалкая, разбитая тень, прокралась Карин. Она не шла — она семенила, стараясь держаться в его следах, как будто он мог ее прикрыть. Ее руки судорожно, с птичьей нервозностью, пытались пригладить растрепанные белые локоны, поправить линию платья. Но это было бесполезно. Идеальная картинка была уничтожена. Макияж превратился в грязные разводы, подчеркивавшие опухшие веки. Алое платье сидело криво, одна бретелька съехала с плеча. И на дорогой ткани, чуть ниже декольте, алело другое пятно — небольшое, но кричаще-белое на фоне яркого красного. Засохшее, небрежное, похабное.

Испорченная, не такая уж чистая принцесса.

В этом был весь ужас и вся правда. Он не просто воспользовался ею. Он испачкал ее. Публично, демонстративно, оставив метку, которую она теперь была вынуждена нести на себе, как клеймо. Она была больше не трофеем, а свидетельством его полного, циничного презрения — и к ней, и ко всем нам, кто это видел.

Я смотрела, как он проходит к своему столику, не оборачиваясь, не удостаивая ее и взглядом. А она, покрасневшая, униженная, пыталась незаметно сесть, спрятать пятно, стать невидимой. Но было поздно. Весь зал видел. Видел ее позор и его абсолютную, бесчеловечную силу. И в этот момент что-то во мне окончательно затвердело. Любая последняя, глупая жалость к нему, любое сомнение в правоте Альфреда испарились. Существо, способное на такое, не имело права дышать одним воздухом с нормальными людьми. Приговор «он труп» перестал быть метафорой. Он стал единственно возможным гигиеническим предписанием.

Я почувствовала, как воздух вокруг нашего столика сгустился от ледяной, сконцентрированной ярости. Альфред стоял рядом, его молчание было громче любого крика, а взгляд, прикованный к фигуре Киллиана, мог бы прожечь сталь. Я знала этот взгляд. В нем уже рисовались планы, маршруты, способы.

Не отрывая взгляда от своей тарелки, я тихо, но четко сказала:— Не надо, пап.

Он даже не пошевелился, но я знала, что он слышит.— Он уже умер у меня в глазах.

Слова прозвучали не как просьба о пощаде, а как констатация факта. Я не просила его остановиться. Я сообщала, что для меня это дело закрыто. Месть, которую я могла бы желать, уже совершилась — не действием, а полным, абсолютным внутренним отречением. Видеть его сейчас, кладущим руку на талию Карин — эту испачканную, покорную куклу, — я не чувствовала ни боли, ни ревности. Только глубокое, всепоглощающее презрение и... скуку. Скуку от этой дешевой, предсказуемой демонстрации власти.

Я взяла вилку, отломила кусочек еды и поднесла ко рту. Действие было простым, почти механическим. Я повернулась к Ною, который сидел напротив, наблюдая за мной с тихой тревогой.— Продолжим? — спросила я, и в моем голосе не дрогнуло ни единой нотки.

Он кивнул, и мы снова погрузились в нашу трапезу. Мир сузился до границ нашего столика. Шепот вокруг, тяжелый взгляд Альфреда, мерзкая картина в дальнем углу — все это перестало иметь значение. Я ела, изредка перекидываясь с Ноем какими-то нейтральными фразами, и ощущала странное, ледяное спокойствие. Человек, который когда-то был всем моим адом, превратился просто в шум. В фон. В труп, который еще ходит, но чья душа (если она у него вообще была) уже была похоронена в моем восприятии. И это было куда страшнее и окончательнее, чем любая физическая расправа, которую мог задумать Альфред.

Банкет, со всеми его вспышками камер, тяжелыми взглядами и ледяными сценами, наконец закончился. Тишина в машине Ноя была благословенной. Он отвез меня до моего скромного здания, молча поцеловал в щеку на прощание — жест поддержки, а не страсти, — и уехал.

В своей маленькой коммуналке, пахнущей старым паркетом и пылью, я наконец могла дышать. Скинула каблуки, сбросила то самое черное платье в дальний угол стула, как будто хотела сбросить с себя и весь этот вечер. Надела старый, мягкий халат.

Затем села за стол, к ноутбуку. Мне нужно было отвлечься. Проверить университетскую почту, курсоры, что угодно — лишь бы занять чем-то голову, в которой гудело от пережитого.

Я открыла браузер, и почтовый клиент автоматически обновился. Среди спама и уведомлений от университета одно письмо выделялось. Незнакомый отправитель. Строка темы была простой, но от нее по коже побежали мурашки:

«Здравствуйте, дорогая Лэинна Вайдер. Вам попросил передать письмо Эгнес Вайдер. За неделю до его смерти.»

Воздух вылетел из легких. Комната поплыла перед глазами.

Вайдер.Лэинна.

Эти имена. Они были выжжены в моей памяти, но столько лет лежали под толстым слоем пыли и новой жизни. Как призраки из мира, который, как я думала, навсегда похоронен вместе с амнезией и детским домом.

Эгнес. Мой биологический отец. Тень. Смутный образ ласковой улыбки и запаха табака, который растворялся в кровавом хаосе того рокового выстрела, стершего мою память. Я думала, все следы его, все, что он мог мне сказать, исчезло навсегда.

И вот теперь. Спустя столько лет. Письмо. За неделю до его смерти. Значит, он что-то знал? Ощущал приближение конца? Пытался что-то сказать той маленькой девочке, которой я была?

Пальцы, холодные и невероятно легкие, будто не принадлежали мне, зависли над тачпадом. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине комнаты. Вся ярость, весь ужас сегодняшнего вечера, вся война с Киллианом — все это мгновенно отступило, съежилось до размеров пылинки перед этим.

Сейчас. Я. Все. Узнаю.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох и щелкнула на письмо.

Здравствуй, моя доченька.

Когда ты прочтёшь это письмо, ты, вероятно, уже стала взрослой — намного мудрее и сильнее, чем мы когда‑то могли представить. Я лишь надеюсь на одно: ты жива и в безопасности.

Наш мир рушится. На нашу семью охотятся те, кто хочет забрать империю и вычеркнуть наше имя из истории. У нас почти не осталось выхода, и потому... мы приняли тяжёлое решение.

Мы с Джули, твоей мамой, инсценируем твою смерть. Пусть враги поверят, что тебя больше нет. Пусть перестанут искать. Мы готовы исчезнуть, чтобы ты могла жить.

Сейчас, когда я пишу эти строки, ты смеёшься во дворе, играя с Килли. Он стал тебе почти братом — светлым пятном в мире, который мы не смогли удержать для тебя. И мне больно знать, что мы забираем у тебя эту жизнь, пусть даже ради будущего.

Мы не знаем, под каким именем ты будешь жить дальше. Но всё подготовлено. Все документы, всё наследие, вся наша история — всё формально принадлежит тебе.

Когда тебе исполнится двадцать, ты сможешь вернуть то, что было отнято у нас. Или просто начнёшь новую жизнь — ту, что выберешь сама.

Я впитывала каждое слово, и старые стены моей реальности рушились с оглушительным грохотом. Инсценируем твою смерть. Готовы исчезнуть.

Но следующая мысль заставила меня замереть, леденящим холодом пробежав по спине. Играя с Килли.

Киллиан. Он был там. В том дворе. В той жизни, которую у меня украли. Отец называет его «почти братом». А я... я не помню его. Ничего. Выстрел выжег из меня Лэинну Вайдер, оставив лишь Селесту с ее больным сердцем и чужой жизнью.

И он... Боже, он же сам сначала думал, что я убила Лэй. Ему сказали, что я — убийца. И он поверил. Подписал контракт на мою смерть. Он искал убийцу своей маленькой сестры двенадцать лет, и ему подсунули... меня. Ту самую девочку, за которую он поклялся отомстить.

Значит, он тоже не знал. Не знал правды. Он был слепым орудием в чьей-то игре, так же, как и я. Его ярость, его боль, вся его чудовищная месть... была основана на лжи. Лжи, которую создали мои родители, чтобы спасти меня. Их план сработал слишком хорошо. Он не просто спрятал меня — он создал монстра, который сам чуть не стал моим палачом.

Слезы уже не текли. Они будто застыли внутри, превратившись в тяжелую, давящую глыбу где-то в груди. Я смотрела на экран и видела не только любовь родителей. Я видела цепь ужасающих, непредвиденных последствий. Их жертва спасла мне жизнь, но обрекла его на ад. Сделала нас врагами. И теперь, зная правду, я понимала, что мы оба были просто сломанными куклами в руках судьбы, которую они для нас выбрали, сами того не желая. И от этого осознания было не больно. Было... пусто. Бесконечно, вселенски пусто.

Киллиан Лэйм

Ночная тишина в ее квартире была густой, нарушаемой лишь тихим, ровным посапыванием. Я стоял на пороге ее спальни, наблюдая, как она спит, сжавшись калачиком под одеялом. После всего сегодняшнего дерьма, после той сцены в ресторане, после ее поцелуя с этим... мальчишкой, у меня в груди бушевала дикая, неконтролируемая смесь ярости, боли и отчаянного желания все исправить. Просто обнять ее. Зажать в объятиях так сильно, чтобы стереть все, что было между нами.

Я подошел и осторожно сел на край кровати. Она не проснулась. Ее лицо, лишенное привычной маски холода или гнева, казалось таким юным, беззащитным. Я не сдержался, наклонился и мягко поцеловал ее в нос. Запах ее шампуня, знакомый и дорогой, ударил в голову.

И тут мой взгляд упал на ноутбук, открытый на столе. Экран был активен, подсвечивая клавиатуру тусклым светом. На нем — открытое письмо. Любопытство, острое и нездоровое, кольнуло меня. Что она читала перед сном? Что могло оставить ее такой... спокойной, после всего?

Я потянулся к тачпаду, легонько провел пальцем. Письмо прокрутилось. И я начал читать.

Сначала — медленно, не понимая. Потом — быстрее, сердце начало глухо колотиться где-то в районе горла. Лэинна Вайдер... Эгнес Вайдер... инсценируем твою смерть... играя с Килли...

Воздух перестал поступать в легкие. Каждая буква впивалась в мозг, как раскаленная игла. Лэинна Вайдер. Имя, которое я выжег в своей памяти навеки. Имя девочки, за которую поклялся отомстить.

Мой взгляд, дикий, неверящий, метнулся к спящей фигурке. Кудрявые каштановые волосы, раскинувшиеся по подушке. Синие глаза, скрытые сейчас веками. Черты... Боже, черты лица, которые всегда вызывали смутное, болезненное ощущение дежавю, которое я приписывал своему безумию.

Она... она жива.

Не похожа. Она и есть. Моя Лэй. Моя хорошая. Та самая девочка, которую я считал мертвой двенадцать долгих, яростных лет. Та, чей призрак вел меня по пути крови и власти. Та, ради мести за которую я построил свою империю, продав империю отца.  и... и подписал контракт на ее же убийство.

«Черт возьми...» — хриплый шепот сорвался с моих губ. Руки задрожали, сначала слегка, потом так, что я едва мог их контролировать. В ушах зазвенело. Я приставлял к ней пистолет. Говорил, что убью. Ненавидел ее за то, в чем она была невиновна. Искал убийцу, которым оказалась она же — жертва, выжившая благодаря жертве своих родителей.

Вся моя жизнь, вся моя ярость, вся моя «справедливая» месть — все это рухнуло в одно мгновение, обнажив чудовищную, нелепую ошибку. Не ошибку. Катастрофу.

Ноги не выдержали. Я не сел, а рухнул с края кровати на холодный пол, спиной ударившись о ножку стула. Звука не было. Был только оглушительный грохот внутри черепа, где перемалывалась и рассыпалась в прах вся моя реальность. Я сидел на полу, дрожа всем телом, уставившись в одну точку на ковре, пока осознание медленно, неумолимо просачивалось в каждую клетку: Она жива. Я чуть не убил ее. Моя Лэй жива. И от этого знания не было радости. Была только всесокрушающая, парализующая тяжесть вины, такой чудовищной, что от нее невозможно было дышать.

Слёзы текли по моему лицу горячими, беззвучными потоками, оставляя солёные дорожки на коже. Я даже не пытался их смахнуть. Они были единственным, что казалось реальным в этом внезапно перевернувшемся мире. Я и мечтать не смел... нет, я даже в самом безумном кошмаре не допускал и мысли, что всё, что было мне по-настоящему дорого, — живо. Живо и дышит в одной комнате со мной. И дышит ненавистью ко мне.

Вся моя грандиозная, кровавая эпопея мести оказалась фарсом. Трагедией ошибки. Я строил свою империю на костях мнимых врагов, искал призрак.  Но он был рядом. В лице той самой женщины, которую я преследовал, которой причинял боль, на которую направлял пистолет. Я был не мстителем. Я был слепым, яростным идиотом, который ломал единственное, что хотел защитить.

Дрожь не прекращалась. Она исходила из самого нутра, сковывая мышцы, заставляя зубы стучать. Я сидел на холодном полу, прислонившись к кровати, и не мог оторвать взгляда от её кудрявой головы, виднеющейся из-под одеяла. Каждый локон был мне знаком. Теперь я понимал, откуда это знание. Это были те же волосы, что я в детстве дергал, смеясь, те же, что были заплетены в смешные хвостики. Те самые.

«Я ужасный человек», — прошептал я в темноту, и слова прозвучали как приговор, вынесенный самому себе. Это было не самоуничижение. Это была констатация факта, холодная и неоспоримая. Я был чудовищем, которое она с полным правом ненавидела. И самое страшное было даже не в содеянном. А в том, что теперь, зная правду, я не знал, что делать. Как жить с этим знанием. Как посмотреть ей в глаза завтра, зная, кто она, и зная, что я для нее навсегда останусь Киллианом Лэймом — её мучителем, а не тем мальчиком Килли, которого она когда-то считала братом. Эта пропасть казалась теперь шире и глубже, чем когда-либо.

Внезапный, резкий порыв вырвал меня из оцепенения. Не мысль, а чистое животное побуждение — прикоснуться, ощутить, убедиться, что это не мираж, не сон на грани безумия.

Я буквально подскочил с пола и в следующее мгновение оказался в ее кровати, навалившись на спящую фигуру всем весом. Мозг отключился, остались только тактильные ощущения, отчаянная потребность подтвердить реальность кожей. Я начал целовать ее. Беспорядочно, жадно, панически. Лоб, веки, щеки, нос, уголки губ, подбородок — каждую пядь ее лица, как будто хотел запечатать ее существование своими губами, впитать его.

— Ты жива, ты жива, ты жива, — хриплый, сдавленный шепот вырывался у меня между поцелуями, больше для себя, чем для нее. Я должен был это почувствовать. Должен был ощутить свою Лэй, ту самую, потерянную и найденную, под этим чужим именем, сквозь всю грязь и боль, что я между нами возвел.

Она проснулась не сразу. Сначала ее тело напряглось под моими прикосновениями, потом она резко дернулась, пытаясь вырваться из объятий сна и этой внезапной, подавляющей атаки. Ее глаза распахнулись.

И в них не было ни страха, ни даже гнева в первую секунду. Было полное, абсолютное, оглушающее непонимание. Туман сна еще не рассеялся, а на него уже накатила волна безумия. Она смотрела на меня широко раскрытыми синими глазами, не в силах пошевелиться или издать звук, ее лицо было искажено чистым, необработанным шоком. Она не узнавала в этом диком, дрожащем, плачущем человеке, осыпающем ее лицо поцелуями, того холодного, жестокого Киллиана Лэйма. Она видела незнакомца. Или сумасшедшего. И в этой немой растерянности было что-то разрывающее сердце. Потому что я и был для нее в этот момент чужим. А так хотелось быть тем, кого она когда-то знала.

Действие опередило мысль. Увидев её шок, её отстраненность, меня накрыла новая волна отчаяния. Нет, ты должна почувствовать, должна понять! Это был не поцелуй желания. Это был поцелуй-мольба, поцелуй-отчаяние, попытка вдохнуть в нее свое открытие, свою боль, свое осознание через самый прямой контакт.

Я резко накрыл её губы своими, глубоко, интенсивно, почти яростно, пытаясь стереть ту стену непонимания, что была в её глазах. В этом поцелуе была вся моя двенадцатилетняя тоска, весь ужас от только что обрушившейся правды и безумная, иррациональная надежда, что она сможет это прочесть.

Она вздрогнула всем телом, и её руки уперлись в мою грудь — не ласково, а с резким, отталкивающим усилием. В её движениях, в паническом напряжении каждого мускула я прочел ужасающую ясность: она думает, что я снова буду её насиловать.

От этой мысли что-то дикое и больное рванулось внутри. Нет! Не это! Никогда больше!

Я не отпустил её губы, но мои руки переместились. Одной я больно сжал её талию — не для удержания, а чтобы ощутить её хрупкость, её реальность под своей ладонью. А другой — обхватил её и прижал к себе с такой силой, что у неё вырвался сдавленный стон прямо в мой рот. Я прижимал её не как захватчик, а как утопающий, вцепившийся в единственный спасительный обломок. Каждой клеткой своего тела я пытался передать не угрозу, а что-то совершенно иное — облегчение, вину, безумную радость и всесокрушающий ужас от того, что я натворил. Я дрожал, прижимая её к себе, и этот поцелуй из яростного стал отчаянным, почти рыдающим. Я целовал свою потерянную и обретенную Лэй, свою ненавидящую меня Селесту, и единственное, что я мог сделать, — это держать её так крепко, как будто от этого зависела вся наша исковерканная жизнь.

Ее сопротивление стало отчаянным. Когда мои руки начали подниматься по ее бокам, она забилась в истерике, решив, что я собираюсь сорвать с нее одежду, как делал это раньше. Ее ладони яростно колотили по моим плечам, груди, и в следующий миг я почувствовал резкую, солоновато-металлическую боль — ее зубы впились в мою нижнюю губу.

Но я не отступил. Не стал сильнее давить. Вместо этого, превозмогая боль и ее панику, я медленно, с невероятным усилием, поднял свои дрожащие руки и положил их ей на щеки. Нежно. Ладонями, которые только что сжимали ее до боли, а теперь лишь обрамляли ее лицо, большими пальцами смахивая слезы, которые текли по ее коже.

Она замерла.

Ее тело все еще было напряжено до предела, глаза широко раскрыты от ужаса и непонимания. Но ее сопротивление на мгновение прекратилось. Она почувствовала не грубую хватку, а... прикосновение. Дрожащее, неловкое, но полное какой-то невыносимой нежности, которая никак не вязалась с образом Киллиана Лэйма.

Я смотрел ей в глаза, и мои собственные слезы текли свободно, смешиваясь с кровью на губах.— Лэй... — хрипло прошептал я, и это имя,, прозвучало как молитва и как приговор одновременно. — Прости... прости меня. Я не знал... я не знал...

Мои пальцы осторожно провели по ее скулам, будто заново узнавая каждую черточку, каждую родинку. Это был не жест насильника. Это был жест археолога, нашедшего потерянный артефакт всей своей жизни. И в этой тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, она, наконец, увидела в моих глазах не ярость и не похоть. Она увидела сокрушительное, всепоглощающее раскаяние и шок от открытия, которое перевернуло все с ног на голову. Для нас обоих.

Я медленно отстранился, давая ей пространство, но не отпуская ее лица. Мой взгляд впился в ее синие глаза, пытаясь прочесть в них хоть что-то, кроме шока и страха. Я ждал отторжения, новой волны ненависти, ледяного презрения — того, чего я заслуживал.

Но произошло нечто иное.

Ее глаза, еще секунду назад полные слез и непонимания, вдруг прояснились. В них мелькнуло что-то стремительное — осознание? Воспоминание? Или просто безудержная, иррациональная волна чувств, вызванная моим отчаянным признанием? Она не сказала ни слова.

Она сама потянулась ко мне и резко, почти грубо, поцеловала. Не ответила на поцелуй — начала его. Ее руки обвили мою шею, вцепившись так, будто боялись, что я испарюсь.

Что-то в груди треснуло и рассыпалось, освобождая место для безумной, ослепляющей волны. Я был самым, черт возьми, счастливым человеком на свете! В этом поцелуе не было прощения — оно было слишком скоро для этого. Но в нем было признание. Признание связи, которая, казалось, была мертва и похоронена. Признание того, что правда, какой бы ужасной она ни была, наконец вырвалась на свободу между нами.

Я ответил на поцелуй с той же отчаянной яростью, с какой только что пытался ее удержать. Но теперь эта ярость была направлена не против нее, а против всех лет лжи, боли и разлуки. Мои руки, только что дрожащие от осторожности, заскользили по ее телу — по спине, по талии, по бедрам — уже не сжимая, а ощупывая, заново открывая каждую линию, каждый изгиб, подтверждая реальность этого чуда.

И она... она не сопротивлялась. Наоборот, её тело отозвалось, прижимаясь ко мне, её пальцы впивались в мои волосы, в плечи. В этом не было той покорности, которую я когда-то вымогал силой. Это была иная капитуляция — капитуляция перед правдой, перед тем внезапным мостом, который возник над пропастью, вырытой годами. Мы целовались посреди этой рухнувшей реальности, как два уцелевших после кораблекрушения, и в этом единственном, безумном моменте не было прошлого и будущего. Была только наша общая, разбитая, но живая настоящая.

Я вжался в неё всем телом, сбросив остатки осторожности. Мне нужно было ощутить её под собой полным весом, почувствовать, что она здесь, что она реальна, что она не исчезнет, как призрак. Моя одежда, её тонкая ночная рубашка — всё это было ненужным барьером. Я прижимался к ней так сильно, будто хотел стереть границы между нашими телами.

Моя твердая, болезненная эрекция через слои ткани прижалась к её животу. Она не могла не почувствовать. Её тело на мгновение замерло, но не отпрянуло. В её ответном поцелуе, в том, как её бедра непроизвольно подались навстречу, была не похоть, а что-то другое. Глубокое, инстинктивное принятие. Признание не только моего открытия, но и всей этой животной, неконтролируемой силы моего отчаяния и желания.

Мои руки, жаждущие подтверждения, сжимали её. Я обхватывал её зад, впиваясь пальцами в мягкую ткань, ощущая под ней изгибы. Перемещал ладони на её талию, такую хрупкую, что, казалось, можно сломать. Касался её груди через тонкий хлопок, и её сосок отзывался твёрдостью на моё прикосновение. Я исследовал её, как слепой, заново открывающий мир, и каждое её вздрагивание, каждый прерывистый вдох были для меня молитвой.

Оторвавшись от её губ на долю секунды, чтобы перевести дух, я прижался лбом к её лбу. Воздух между нами был горячим, влажным от нашего дыхания. И тогда слова, которые я таил в себе, может, всю жизнь, вырвались наружу хриплым, сдавленным шепотом, пропитанным слезами и страстью:

— Я люблю... я так люблю тебя, Селеста...

Это было не просто признание. Это был обет. Извинение. Мольба. И признание её нового имени — имени женщины, которую я мучил, — наравне с признанием того, кем она была для меня всегда. Лэй или Селеста — теперь это слилось в одно целое. И я любил её. Всю. Со всем её прошлым, болью, ненавистью и этой чудовищной, сводящей с ума правдой. Любил так, что от этой любви разрывается сердце.

Мысль пронзила мозг, острая и властная: Ощутить её везде. Стереть все барьеры. Соединиться так, чтобы уже ничего не могло нас разъединить. Это было не просто желание. Это была физическая необходимость, рожденная шоком от открытия и безумной радостью от её ответа.

Рывком, почти грубо, но с той же отчаянной решимостью, я стянул с неё последний кусок ткани — тонкие трусики. И мои пальцы встретили тепло и влажность. Она была готова. Её тело, вопреки всему ужасу прошлого и смятению настоящего, откликалось на эту новую, безумную реальность так же яростно, как и моё.

Я перевернулся на спину, увлекая её за собой. Она оказалась сверху, растерянная, с развевающимися каштановыми кудрями, её глаза блестели в полумраке. Но растерянность длилась лишь мгновение. Она поняла. Не словами, а всем существом. Поняла эту первобытную потребность в подтверждении жизни через соединение.

И она приняла это. Не пассивно, а взяв инициативу. Она села. Её пальцы, ещё минуту назад цеплявшиеся за мои плечи, опустились к поясу моих брюк. Дрожа, но без колебаний, она начала расстегивать пуговицу, тянуть за молнию. В её движениях была сосредоточенная, почти ритуальная серьезность.

Я лежал, затаив дыхание, наблюдая, как она освобождает меня, и в этот момент чувствовал себя более обнаженным и уязвимым, чем когда-либо. Но и более живым. Потому что она смотрела на меня не с ненавистью, а с тем же осознанием чуда и той же неистовой, сбивающей с толку потребностью, что бушевала во мне.

Тонкая ткань её ночной рубашки была единственным барьером, но в тот момент он ничего не значил. Весь мой мир, все мои мысли сузились до одной точки — до неё, сидящей надо мной.

Когда она опустилась, принимая мой член внутрь себя, я резко, со стоном вдохнул. Ощущение было оглушающим. Она была тугая, горячая, невероятно влажная. Каждый сантиметр её глубины обжигал меня, сжимался вокруг, заставляя всё тело напрячься до дрожи.

Мои руки рефлекторно впились ей в бёдра, пальцы вдавились в мягкую плоть. Я не руководил, а просто держался, ощущая под ладонями, как работают её мышцы, как она двигается.

Она наклонилась вперёд, и её руки легли на мою грудь, на пресс. Её ладони были горячими, пальцы цеплялись за кожу, за напряжённые мускулы. Она оперлась на меня, и я почувствовал вес её тела, жар, исходящий от неё через тонкую ткань рубашки.

Дыхание стало частым, прерывистым. Я начал двигать бёдрами навстречу её ритму. Каждый толчок входил глубоко, заставляя её вздрагивать и издавать тихие, сдавленные звуки. Её внутренние мышцы сжимались вокруг меня в ответ, и это сводило с ума.

Я поднял руки, задрал её рубашку, чтобы ощутить голую кожу её спины. Она была мокрой от пота, горячей. Мои пальцы скользили по позвоночнику, впивались в её ягодицы, помогая ей двигаться быстрее, глубже.

Желание было простым и животным. Чувствовать её. Чувствовать каждое движение, каждый стон, каждое сжатие её тела вокруг моего. Стирать всё прошлое этим физическим, грубым соединением. Каждый толчок был утверждением: она здесь. Она жива. Она со мной.

Её ногти впились мне в плечи. Её дыхание стало громким, хриплым. Наши тела двигались в одном неистовом ритме, шумно, влажно, безо всякой грации. Была только эта насущная, всепоглощающая потребность слиться воедино, доказать эту новую, безумную реальность самым примитивным из возможных способов.

Мои руки, больше не просто держащие, а управляющие, грубо обхватили её бёдра. Пальцы впились в плоть, и я начал двигать ею. Не помогая, а задавая жёсткий, безжалостный ритм. Снизу вверх, с силой, от которой её тело начало подпрыгивать на мне, а тонкая ткань рубашки хлопала по моему животу.

Она не пыталась отстраниться. Наоборот, её руки вцепились в мои предплечья, ноги сжали мои бока. Её голова запрокинулась назад, обнажив дугой напряжённую шею. Тихие стоны превратились в громкие, хриплые крики, вырывавшиеся с каждым моим толчком. Не крики боли — а крики чего-то сокрушительного, того, что рвалось наружу вместе с этой дикой, грубой близостью.

Её внутренности обжигали меня невероятным жаром и сжимались с такой силой, что темнело в глазах. Каждый раз, когда я входил в неё до конца, казалось, что она пытается поглотить меня целиком, сжать так, чтобы я никогда не смог уйти. Эта тугая, влажная, жадная хватка сводила с ума.

Я приподнял бёдра с матраса, упираясь пятками в кровать, чтобы входить ещё глубже, под ещё более острым углом. Новый ракурс заставил её взвыть. Её ногти впились мне в кожу до боли. Воздух в комнате гудел от наших тяжёлых дыханий, хлюпающих звуков, её сдавленных воплей и моих хриплых стонов.

Не было никаких мыслей. Было только это: жар, трение, влага, боль от её хватки, дикое удовольствие от каждого грубого толчка, подтверждение её реальности через этот почти насильственный, но добровольный акт соединения. Я двигал её на себе, и её тело отвечало безумными судорогами, и в этом хаосе ощущений была единственная ясность: она здесь. Она моя. И ничто — ни прошлое, ни боль, ни ложь — не могло отнять этот момент.

Глухой, хриплый стон вырвался из моей груди, когда волна оргазма накрыла меня, и я, судорожно вжав её в себя, излился глубоко внутрь. Её тело ответило громким, почти рыдающим криком, и я почувствовал, как её внутренности сжались в серии судорожных спазмов, выжимая из меня последние капли.

Но нет. Этого было мало. Животное, ненасытное желание не утихало, а лишь разгоралось сильнее. Я не хотел заканчивать. Не мог. Мне нужно было больше. Другое. Полное обладание.

Я быстро перевернул её, положив животом на кровать. Она не сопротивлялась, лишь тяжело дышала, уткнувшись лицом в простыню. Мои пальцы лихорадочно нащупали брюки на полу, засунули руку в карман. Тюбик смазки. Холодный, скользкий.

Она поняла без слов. Её тело напряглось, но не от страха — от предвкушения. Она покорно поджала ноги под себя, приподняв таз, подставляя мне взгляду свою обнаженную, влажную от пота и наших соков попку. Вид был настолько откровенным, вызывающим и невероятно возбуждающим, что у меня перехватило дыхание.

Я щелкнул крышкой, выдавил холодную, прозрачную смазку прямо на её тугой, розовый анус. Капля скатилась вниз по её промежности. Я начал втирать её, медленно, круговыми движениями, разминая напряженное мышечное кольцо. Она ерзала под моим прикосновением, тихо постанывая, её спина выгибалась. Её попка подрагивала, и каждый мускул, каждая складочка кожи казались мне безумно эротичными.

— Тише... — прошептал я хрипло, но это был не приказ, а просьба. Я хотел продлить этот момент, насладиться её покорностью, её доверием в этом новом, запретном месте. Мои пальцы скользили, давя, готовя её, а я смотрел, завороженный, как её тело постепенно открывается для меня, как она, всё понимая, отдаётся этому полностью. Это была высшая степень близости, последняя грань, и мы вместе переступали её в этом море ощущений и новой, оглушительной правды.

Холодная смазка смешивалась с теплом её кожи под моими пальцами. Когда кончик моего пальца, смазанный и настойчивый, нашёл сопротивление её ануса, я почувствовал, как всё её тело вздрогнуло. Она громко, прерывисто простонала, и её попка снова заёрзала — не пытаясь убежать, а скорее, инстинктивно реагируя на непривычное, интенсивное вторжение.

— Не дёргайся, — хрипло бросил я, но голос был полон не раздражения, а того же дикого возбуждения. Чтобы успокоить её — или себя — я шлёпнул её ладонью по заднице. Звук был резким, влажным хлопком, а на её коже сразу же вспыхнуло красное пятно. Она вскрикнула, но её мышцы на миг расслабились.

Этого было достаточно. Я надавил сильнее, и мой палец медленно, с сопротивлением, но неуклонно проскользнул внутрь на половину своей длины.

Её крик стал громче, переходя в протяжный, дрожащий стон. Её спина выгнулась дугой, руки вцепились в простыню. Она не просила остановиться. Её тело, всё ещё вздрагивающее и напряжённое, принимало это. Каждое её движение, каждый звук были для меня пьянящим наркотиком. Я ощущал невероятную тесноту и жар вокруг своего пальца, чувствовал, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются, пытаясь адаптироваться.

Я замер, давая ей привыкнуть, наслаждаясь этим моментом полного, интимного проникновения в новую, запретную зону. Её задница была теперь не просто частью её тела — она была местом моего владения, пределом её покорности и нашего общего безумия. И пока она стонала, уткнувшись лицом в матрас, я знал, что это только начало. И что ни она, ни я не захотим останавливаться.

Её крики, заглушённые подушкой, стали моим саундтреком. Когда я, преодолевая плотное сопротивление, полностью погрузил палец внутрь, её вопль был отчаянным, пронзительным. Я чувствовал слёзы на её лице по влажным пятнам на простыне, слышал их в хриплом прерывании её дыхания.

Но она не отстранялась. Её тело, зажатое между мной и кроватью, было напряжено как струна, но неподвижно в своей сдаче. Наоборот, её попка, зажавшая мой палец, начала мелко, нервно дрожать. Это была не попытка вытолкнуть меня, а скорее физиологическая реакция на шок и интенсивность ощущений.

Зрелище её полной покорности, смешанной с такой явной болью и перевозбуждением, сводило с ума. Я снова шлёпнул её по уже покрасневшей заднице — резче, громче. Кожа под моей ладоню горячо отозвалась. Она взвыла, её тело дёрнулось, и её анус сжался вокруг моего пальца так туго, что у меня потемнело в глазах.

Но я не хотел, чтобы это было просто больно. Я хотел смеси. Хотел, чтобы её тело разорвалось между этими двумя полюсами.

Свободной рукой я опустил её ниже, к её промежности. Нашёл пальцами её клитор — твёрдый, напряжённый, скользкий от её собственных соков. Я начал массировать его. Не нежно, а твёрдо, ритмично, круговыми движениями, которые заставляли её вздрагивать уже по-другому.

Её стон резко изменился. Из крика боли в нём прорвалась нота растерянного, шокирующего удовольствия. Её тело начало метаться между двумя ощущениями: болезненным вторжением сзади и нарастающей волной наслаждения спереди. Она заёрзала, пытаясь уйти от одного и приблизиться к другому, но я не давал, удерживая её на месте.

— Тихо... принимай... — прошипел я, двигая пальцем внутри её ануса в такт массирующим движениям другой руки. Её попка всё ещё дрожала, но теперь в этой дрожи была новая, влажная, отчаянная податливость. Она была разорвана пополам, и обе половины принадлежали мне. И в этом разрыве, в этих противоречивых стонах, рождалось что-то новое — ещё более глубокое, ещё более животное соединение.

Внезапная пустота заставила её вздрогнуть. Она непонимающе повернула голову через плечо, её синие глаза, затуманенные слезами и страстью, искали ответа.

Ответом был вид моего члена, стоящего твёрдо и влажно, пока я наносил на него толстый слой холодной, скользкой смазки. Понимание медленно проступило в её взгляде, сменив растерянность на что-то другое — настороженное, тёмное, но безоговорочно принимающее.

Она не сказала ни слова. Медленно, покорно, она отвернула голову обратно, уткнувшись лицом в простыню. И затем... выгнула спину ещё сильнее, приподняв таз выше, подставляя мне свою красную от шлепков, дрожащую задницу в самом откровенном и вызывающем ракурсе.

— Хорошая девочка... — хрипло выдохнул я, и эти слова были полны не снисхождения, а дикого, животного восхищения её покорностью.

Я придвинулся ближе. Головка моего члена, огромная и скользкая, упёрлась в тугой, сопротивляющийся вход её ануса. Я надавил, медленно, но неумолимо. Кончик проскользнул внутрь на сантиметр, и её тело взорвалось.

Она закричала. Не просто громко — пронзительно, отчаянно, всем телом. Её мышцы живота и спины напряглись до каменной твёрдости, пальцы впились в простыню, ноги затряслись. Это был крик шока, непривычной, разрывающей боли и того дикого возбуждения, которое мы вместе разожгли.

Я не остановился. Но и не продолжил сразу. Я замер, чувствуя невероятную тесноту и жар, сжимавшие только самый кончик моего члена. Её тело содрогалось в мелкой, непрекращающейся дрожи.

И тогда я снова шлёпнул её по заднице. Резко, по уже горячей коже. Хлопок прозвучал как выстрел. Она взвыла, её крик оборвался на высокой ноте, и в ответ на удар её анус судорожно сжался, а затем... на миг расслабился. Этого было достаточно.

Я подал бёдрами вперёд ещё на сантиметр, проникая глубже в эту тугую, обжигающую глубину. Её крик превратился в непрерывный, хриплый стон, полный слёз, боли и чего-то такого, что заставляло мою кровь бешено стучать в висках. Она была полностью моей. Сломанной, открытой, плачущей и невероятно, до безумия желанной.

— Тебе нравится, Мышка? — мой голос прозвучал низко, хрипло от напряжения, полный не вопроса, а утверждения. Я хотел услышать это. Хотел, чтобы она признала эту чудовищную смесь.

Она судорожно, почти истерично, закивала головой, уткнувшейся в подушку. Её каштановые волосы прилипли к влажной коже шеи.

Моя свободная рука легла ей на живот, плоский и напряжённый. Ладонь ощутила дрожь, бегущую под кожей.— Расслабься, — приказал я, но в голосе была не грубость, а какая-то дикая нежность, смешанная с нетерпением. — Не заставляй шлёпать тебя до крови.

Она сделала огромное усилие. Я почувствовал, как под моей рукой её живот медленно, с рывками, начинает размягчаться. Напряжение в её спине, в ягодицах немного спало. Она подчинилась. Сдалась. И это сдавание было слаще любого сопротивления.

— Вот так... хорошо... — прошептал я, и начал двигаться.

Медленно, с невероятным усилием, я стал входить в неё глубже. Её тугой, сжимающийся анус постепенно уступал, растягиваясь, принимая меня. Её крики не прекращались — они были теперь непрерывным, хриплым фоном. Слёзы текли ручьями, оставляя тёмные пятна на простыне.

Но в этих криках... в них появилась новая нота. Сквозь боль, сквозь шок пробивалось что-то другое. Её стоны стали ниже, продолжительнее, почти... рычащими. Её тело, хоть и всё ещё вздрагивающее, начало откликаться не только спазмами боли. Когда я вошёл в неё полностью, до самого основания, и замер, ощущая невероятный жар и тесноту, она издала протяжный, дрожащий стон, в котором смешались агония и нарождающееся, шокирующее её самое, удовольствие.

Её тугой анус обхватывал мой член стальным, влажным кольцом, но теперь это кольцо не только сжималось от боли — оно пульсировало. Её спина выгнулась в ещё более отчаянной дуге, и её попка подалась мне навстречу в крошечном, инстинктивном движении.

Она выла. Выла от боли, которая переплавлялась во что-то иное, от этого грубого, полного обладания, от невозможности сбежать от собственного тела и его отклика.

Я собрал её растрёпанные каштановые кудри в кулак, оттянув их от мокрого от слёз и слюней лица, и переложил через одно плечо. Освободившийся вид на её шею, покрасневшую от напряжения, на влажную простыню под её щекой, только подстегнул моё желание.

Собрав всё своё самообладание, я начал двигаться. Медленно. Скользящий выход почти до головки, и затем такое же медленное, но неумолимое погружение обратно в эту обжигающую тесноту.

Её тело, на миг расслабившееся, снова судорожно напряглось, внутренние мышцы сжались вокруг меня как тиски, пытаясь вытолкнуть.

Я не стал уговаривать. Резкий, отрывистый шлепок ладонью по её уже горячей, покрасневшей заднице прозвучал как щелчок выключателя. Её крик был коротким, болезненным, и — немедленно — её тело отдалось, расслабилось под этим наказанием, приняв его как часть ритуала. Напряжение спало, и её анус стал чуть податливее.

И я снова начал двигаться. Медленно. Смазка хлюпала, её рыдания и стоны были моим саундтреком. Она была невероятно туга. Каждое движение требовало усилия, преодоления сопротивления её плоти, которое только разжигало ярость моего желания.

Она была невероятно кричащая. Каждый толчок вырывал из её горла новый звук — то отчаянный вопль, то сдавленный, дрожащий стон, в котором боль уже сплеталась с чем-то тёмным и влажным, с признанием этой дикой близости.

И она была невероятно, до безумия, желанна. В этой полной, болезненной покорности, в этих слезах, в этой невероятной тесноте её тела я находил подтверждение всего: её реальности, её жизни, её принадлежности мне в этом новом, извращённом и единственно возможном теперь ключе. Я двигался в ней, задавая медленный, неумолимый ритм, и с каждым движением граница между болью и наслаждением, между наказанием и обладанием стиралась всё больше, пока не осталось только это — наше соединение, грубое, сырое и абсолютное.

Я входил в неё снова. И снова. С каждым толчком её сопротивление таяло, превращаясь из болезненного спазма в дрожащее, влажное принятие. Её тело больше не отталкивало меня судорожными сокращениями. Наоборот, её анус, всё ещё невероятно тугой, начал пульсировать вокруг моего члена в новом, жадном ритме. Её стоны потеряли ноты чистой агонии, в них прорвалось что-то низкое, гортанное, почти рычащее — звук глубинного, животного удовольствия, которое она уже не могла отрицать.

Увидев это изменение, почувствовав, как её спина выгибается навстречу, я потерял последние остатки контроля. Я ускорил темп. Уже не медленно и методично, а резко, мощно, вгоняя себя в неё до самого основания с каждым движением бёдер. Хлюпающие звуки стали громче, её крики — разорванными, прерывистыми. Она цеплялась за простыню, её ногти рвали ткань.

И тогда волна нахлынула на меня, сокрушительная, не оставляющая выбора. С низким, хриплым рыком я всадил себя в неё в последний, самый глубокий толчок и замер, изливаясь горячими пульсациями глубоко в её заднице. Оргазм был не просто физической разрядкой. Он был утверждением, печатью, актом окончательного, тотального обладания в этом самом интимном и запретном месте.

Я замер внутри неё, всё ещё пульсируя, чувствуя, как моё семя заполняет её. Она подо мной задыхалась. Её дыхание было частым, поверхностным, со свистом вырывалось из груди. Всё её тело обмякло, дрожа мелкой, непрекращающейся дрожью, но она не пыталась вытолкнуть меня. Её анус, расслабленный после оргазма, всё ещё мягко сжимал мой член, будто не желая отпускать.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только нашими тяжёлыми, хриплыми вздохами. Запах секса, пота, слёз и смазки витал в воздухе. Я лежал на ней, всё ещё внутри, и осознание происшедшего медленно просачивалось сквозь туман животной страсти. Мы переступили последнюю грань. И не было пути назад. Только эта новая, шокирующая, невероятно прочная связь, выкованная в боли, слезах и этом грубом, абсолютном слиянии.

Я медленно, с хлюпающим звуком, вышел из неё. Её тело вздрогнуло при этом, тихий стон сорвался с её губ. Я откинул всё ненужное — скомканную рубашку, валявшийся тюбик смазки. Потом осторожно перевернул её на спину.

Она лежала, раскинувшись, её глаза были закрыты, а лицо... оно не было лицом полуживого существа. На нём была печать такого глубокого, животного удовлетворения, что это почти пугало. Кожа покрыта лёгким блеском пота, щёки пылают, ресницы влажные от слёз, которые теперь высыхали. Она дышала глубоко и ровно, но каждое дыхание слегка вздрагивало.

Её ноги, всё ещё дрожащие, рефлекторно раздвинулись, когда я потянулся к ней, но я не был уверен, что это приглашение. Сейчас в ней не было ни сопротивления, ни активного желания. Было... опустошение после бури. Полное физическое истощение и странное, глубокое спокойствие.

Я лег рядом и обнял её, притянув к себе. Её кожа была горячей, липкой. Я начал гладить её по спине, медленными, широкими движениями ладони, от лопаток до поясницы и обратно. Под моей рукой её мышцы постепенно расслаблялись, мелкая дрожь утихала.

Она не обнимала меня в ответ. Её руки безвольно лежали на простыне. Но она и не отстранялась. Она позволяла. Её голова устроилась у меня на плече, и через некоторое время её дыхание стало ещё глубже, ровнее.

Мы лежали в тишине, в полумраке комнаты, в запахе нашего соития. Не было слов. Их и не могло быть. Всё, что можно было сказать, уже было сказано нашими телами — яростно, грубо, безоговорочно. Теперь оставалось только это: тихое послевкусие, физическая близость без насилия и тяжёлое, сложное знание, что что-то между нами сломалось навсегда, но что-то другое, более глубокое и тёмное, родилось на его обломках. И я, гладя её по спине, боялся пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое, невероятное перемирие из плоти и тишины.

Утренний свет, бледный и косой, пробивался сквозь щели в шторах, рассекая полумрак комнаты. Она всё ещё спала, прижавшись спиной ко мне, её каштановые кудри растрепались по моей подушке. Я не спал. Не мог.

Мои мысли кружились вокруг неё. Вокруг Лэй. Вокруг Селесты. Это переплетение имён, судеб, боли и открытий сводило с ума. Она жива. Та самая девочка, чью потерю я проносил в себе как раскалённое ядро двенадцать лет, чей призрак был топливом для всей моей ярости... она дышала рядом. Её сердце билось. Её кожа была тёплой под моей ладонью, лежавшей на её животе.

Я люблю её. Это осознание, очищенное от лжи и ненависти, было теперь оглушительно простым и невероятно сложным одновременно. Я любил девочку из прошлого. Любил женщину, которую мучил. И это была одна и та же душа. Я не мог даже мечтать о таком. О втором шансе. О том, чтобы найти то, что считал навсегда утраченным, прямо в сердце своего личного ада.

Я лежал, слушая её ровное дыхание, и чувствовал, как под ладонью на её животе мышцы слегка напряглись. Потом — лёгкое, почти незаметное движение. Она потёрлась спиной о мою грудь, тёплой, мягкой кожей. Сонное, инстинктивное движение.

Я понял, что она проснулась. Не открыла глаза, не пошевелилась резко. Она просто вернулась в сознание, в это пространство, в эту новую реальность, где мы лежали вместе после всего. И её первым действием было не отшатнуться, а придвинуться ближе. Это маленькое движение, это молчаливое, полусонное признание нашего нового статус-кво заставило что-то в моей груди сжаться от боли и невероятной, щемящей нежности. Я не шевелился, боясь спуговать этот хрупкий момент утреннего мира, который казался чудом после вчерашней ночи бури и открытий.

Она медленно, сонно развернулась в моих объятиях, и её синие глаза, ещё мутные от сна, встретились с моими. Я не удержался, наклонился и поцеловал её в губы. Нежно. Вопросом. Это был не вчерашний яростный, отчаянный поцелуй, а попытка установить новую, утреннюю связь.

Оторвавшись, я посмотрел на неё. — Болит? — спросил я тихо, моя рука сама потянулась к её пояснице.

Она молча кивнула, слегка морщась. Её кивок был красноречивее любых слов. Я погладил её по ягодицам, где кожа, вероятно, всё ещё была чувствительной, избегая уже покрасневших мест. Прикосновение было осторожным, почти извиняющимся.

Потом я задал вопрос, который висел в воздухе с той самой секунды, как я прочёл письмо её отца. Вопрос, на который, возможно, не было ответа.— Что мне нужно сделать, чтобы ты меня простила? — мой голос звучал хрипло от бессонницы и серьёзности момента. — За всё.

Она не ответила сразу. Вместо этого она поёрзала под моими ласками, не пытаясь уйти, а наоборот — прижалась ко мне ближе, уткнувшись лицом мне в шею. Её дыхание было тёплым на моей коже. В её молчании, в этом движении не было ни согласия, ни отказа. Была сложность. Признание того, что вчерашняя ночь, каким бы интенсивным и соединяющим ни был секс, не стёрла годы боли. Что прощение — это не то, что можно выпросить утром после.

Но она была здесь. В моих объятиях.  И для меня, человека, который не смел и мечтать о таком, этого смутного, хрупкого начала было больше, чем я когда-либо мог заслужить. Я просто продолжал гладить её по спине, слушая биение её сердца рядом со своим, и понимал, что путь к её прощению, если он вообще возможен, будет долгим. И первым шагом на нём было просто быть здесь. Не требуя ничего. Просто быть.

— Хочешь... я вообще не буду прикасаться к женщинам? Даже смотреть на них. Больше никогда в жизни, что бы не случилось. Хочешь? — спросил я, и в голосе не было игры. Была стальная решимость дать ей то, в чём она, возможно, даже не смела признаться.

Она кивнула, не поднимая головы. Её лёгкое движение у меня в груди было красноречивее любых слов. Я обнял её крепче, почти до хруста, желая вжать в себя это согласие, эту призрачную надежду на исключительность.

— Что ещё хочешь? — прошептал я в её волосы, готовый на всё. На абсолютно всё.

Она замолчала. Потом её голос, тихий и хриплый от слёз и усталости, прозвучал прямо над моим сердцем:— Жить...

Одно слово. И от него у меня похолодела кровь.

— Жить? — переспросил я, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в лицо. — Что ты имеешь в виду? Я знаю — у тебя слабое сердце. Но ты же будешь жить! В чём дело... — мой голос сорвался, потому что я увидел её выражение. Это не была просьба. Это было признание. Почти прощание. В её синих глазах, таких ясных и таких печальных, читалась не детская капризность, а взрослая, страшная усталость. Усталость от борьбы, о которой я, возможно, даже не подозревал до конца.

— Хочу жить с тобой...

Её слова, тихие, но чёткие, пронзили тишину. Я выдохнул с облегчением, которого сам не ожидал, и поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос.

— Не пугай меня, Селеста... — прошептал я, и в моём голосе была неподдельная, сырая тревога, которую это маленькое слово «жить» вызвало во мне.

Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть на меня. В её глазах мелькнуло сомнение, тень той старой боли.— Селеста? — она произнесла своё имя как вопрос. — Я думала... ты так... сейчас вёл себя, ведь видел во мне только Лэинну...

Её голос дрогнул на последнем имени. Она боялась, что всё это — эта нежность, эти обещания — адресованы не ей, а призраку из прошлого. Той девочке, которую я потерял.

Я взял её лицо в свои руки, заставив её смотреть прямо в мои глаза. Чтобы она видела каждую эмоцию.— Я люблю тебя, — сказал я твёрдо, подчёркивая каждое слово. — Лэинна — это часть тебя. Моё детство, моя боль, моя клятва. Но Селеста... — я провёл большим пальцем по её щеке, — это ты сейчас. Со всей твоей силой, с твоей ненавистью ко мне, с твоим больным сердцем, с твоим смехом в университете, с тем, как ты кусаешь губы, когда сосредоточена. Я люблю всё это. Всю тебя. Целиком. Не тень. Не память. Тебя.

Я видел, как её глаза наполняются слезами, но это были уже другие слёзы. Не от боли или страха. От того, что её наконец-то увидели. Приняли. Полностью. И в этом принятии было начало не только её прощения ко мне, но, возможно, и её прощения к самой себе — к той части, что звалась Селестой и считала себя лишь бледной заменой погибшей Лэинны.

— А сейчас... — я с неохотой выдохнул, — мне пора на работу.

Реальность, с её расписаниями и обязанностями, настойчиво стучалась в дверь нашего утра. Я отстранился, но не отпустил её, ещё раз взглянув в её лицо, будто стараясь запечатлеть этот момент — её покой, её принятие.

— Приходи домой вечером, — сказал я, и слово «домой» прозвучало естественно, само собой. — К нам. Ладно?

Она снова кивнула, молча, но в её гладах была уже не пустота, а тихое согласие. Обещание. Она будет ждать.

Я не смог удержаться и снова поцеловал её — быстро, но глубоко, как бы запечатывая нашу договорённость, наш новый, хрупкий союз. Потом, преодолевая почти физическое сопротивление, оторвался и начал собираться.

Всё ещё не мог поверить в своё счастье. Оно было тяжёлым, колючим, пронзительным — не похожим на лёгкую радость. Оно было смешано с грузом вины, с осознанием всей боли, что я причинил, и с чудом её прощения, которое ещё даже не оформилось в слова, но уже жило в её взгляде, в её покорном кивке. Выходя из её квартиры, я чувствовал себя не победителем, вернувшим своё, а человеком, получившим бесценный, хрупкий дар, который теперь нужно было беречь пуще жизни. И эта ответственность была частью счастья. Самой важной его частью.

Селеста Рэйвен

На часах было семь, когда я услышала тихое шуршание ключа в замке. Сердце ёкнуло — смесь предвкушения и нервной дрожи. Я стояла в центре комнаты в тонком шёлковом халате, цвета слоновой кости. Под ним — ничего. Только голая, выбритая кожа. Глупая, может быть, идея — удивить его. Показать, что всё может быть по-другому.

Дверь открылась, и он вошёл. «Килли...» — сорвалось с моих губ, почти шёпотом.

Он остановился, и его взгляд — зелёный, интенсивный — скользнул по мне. Я увидела в нём мгновенную вспышку того самого желания, которое так хорошо знала, которое когда-то и пугало, и притягивало. Оно было знакомым. Обещающим.

И тогда, не дожидаясь, не давая себе передумать, я потянула за концы пояса. Шёлк с лёгким шуршанием соскользнул с моих плеч и упал на пол кольцом у ног. Холодный вечерний воздух ударил по обнажённому телу, заставив кожу покрыться мурашками. Я стояла перед ним, полностью открытая, уязвимая, предлагая ему не просто тело, а новое начало. В его глазах желание загорелось ярче, но... что-то было не так. Была какая-то тень. Какая-то напряжённая тяжесть, которая не соответствовала моменту. Но я была слишком поглощена собственным жестом, собственным вызовом и надеждой, чтобы сразу это осознать.

Он не стал медлить. Не сказал ни слова в ответ на мой жест. Его шаги были быстрыми, решительными. В следующее мгновение он уже был рядом, его руки подхватили меня, и я оказалась в воздухе. Он понёс меня — не в спальню, а на кухню, в холодное, стерильное пространство с металлическими поверхностями.

Он усадил меня на край стола, холодный камень проступил через тонкую кожу бёдер. Его руки грубо раздвинули мои ноги. Движения были отрывистыми, почти механическими.

Почти мгновенно он стянул с себя брюки, а я, дрожащими руками, потянула за полы его рубашки, срывая пуговицы. Мы не целовались. Не было прелюдии. Был только этот жгучий, неконтролируемый голод.

Он резко вошёл в меня. Без подготовки, без нежности. Глубоко и больно. И сразу же взял неконтролируемый, яростный ритм. Стол скрипел и стучал об стену с каждым его толчком. Моё тело отзывалось на эту грубость — я начала громко стонать, мои ноги обвились вокруг его бёдер, пальцы впились в его спину.

Но он... он молчал. Ни звука. Ни стона, ни шёпота моего имени. Только его тяжёлое, свистящее дыхание да звук наших тел. Его лицо было напряжённой маской, глаза смотрели куда-то сквозь меня. В этой яростной близости не было той связи, что была вчера. Было что-то отчаянное, почти злое. Как будто он не сливался со мной, а пытался что-то из себя выбить, что-то стереть. И от этой тишины, от этого пустого взгляда среди такого дикого физического соединения, внутри меня начало расти холодное, непонятное предчувствие.

Спустя несколько минут его безжалостного, почти механического ритма, он внезапно замер, выйдя из меня, и излился на кафельный пол, а не внутрь. Этот жест был настолько странным, таким явным отторжением, что я онемела на секунду.

Когда он отстранился, я, всё ещё дрожащая и сбитая с толку, инстинктивно потянулась к нему, чтобы поцеловать. Чтобы вернуть хоть каплю той близости, что была вчера.

Но он резко отшатнулся, как от огня.

— А...? — вырвался у меня недоуменный звук.

Его лицо, ещё секунду назад искажённое страстью, стало ледяным и отчуждённым.— Вали.

Я не поняла. Не могла понять.— Что...?

Он застегивал ширинку, даже не глядя на меня, и его голос прозвучал плоским, лишённым всяких эмоций лезвием:— Вали из моего дома. Я получил, что хотел.

Эти слова ударили с такой физической силой, что у меня перехватило дыхание. «Мой дом». «Получил, что хотел». Это был не просто отказ. Это было уничтожение всего, что случилось между нами с утра. Он не просто отталкивал меня. Он превращал нашу близость в акт простого использования. В грязь.

Я сидела на холодном столе, обнажённая, ошеломлённая, чувствуя, как по щекам начинают катиться горячие, горькие слёзы. Это был не крик. Это была тихая агония от того, что тебя только что использовали и выбросили, как вещь. И самое страшное было то, что я не понимала, почему. Что я сделала не так за те несколько часов, что мы не виделись.

Я молча соскользнула со стола на холодный кафель, ощущая липкость на внутренней стороне бёдер и ледяное онемение внутри. Не поднимая на него глаз, я пошла в сторону спальни, чтобы собрать свои вещи. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом моего поражения.

Не успела я сделать и пары шагов, как резкий, звонкий шлепок ладонью обжёг мне уже чувствительную кожу задницы. Я взвизгнула и непроизвольно подпрыгнула от неожиданности и боли.

За моей спиной его голос прозвучал холодно, нетерпеливо, как будто я отнимаю у него драгоценное время:— Быстрее! Ко мне ещё Карин придет.

Эти слова добили окончательно. Они не только подтверждали, что я была просто развлечением, которое нужно убрать перед визитом «настоящей» гостьи. Они ещё и плюнули мне в лицьемеморией о вчерашнем вечере, о той самой Карин в переулке. Это был сознательный, жестокий удар ниже пояса.

Я не обернулась. Не сказала ни слова. Просто ускорила шаг, входя в спальню, где ещё пахло нами, нашим утром, нашей... иллюзией. Слёзы текли по лицу беззвучно, пока я на автомате натягивала первое попавшееся платье и совала остатки вещей в сумку. Каждое его слово, каждый звук из кухни, где он, наверное, уже убирал «следы» моего присутствия, вонзались в сердце, как нож. Он не просто выгонял меня. Он стирал всё, что было между нами, с циничной, откровенной жестокостью. И хуже всего было то, что я до сих пор не понимала, за что.

Я уже была на пороге, сумка в руке, готовая шагнуть в подъезд и навсегда оставить этот проклятый этаж. Но что-то заставило меня обернуться. Не надежда. Не вопрос. А последняя, горькая потребность высказать это ему в лицо.

Я подняла голову. Слёзы высохли, оставив после себя только ледяную пустоту и ясность.

— Знаешь что, Киллиан? — мой голос прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено из стали. — Я тысячу раз обещала себе, что больше не прощу тебя. Тысячу. И каждый раз — как в первый. Каждый раз я искала тебе оправданий. В твоём прошлом, в твоей боли, в твоём... незнании. — Я сделала паузу, глядя прямо в его зелёные, сейчас такие пустые, глаза. — Но... но я устала, Киллиан.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, руки в карманах, лицо — каменная маска. Но я видела, как дрогнул его взгляд. Мне было всё равно.

— Ты просто жалкий мужчина, который не способен любить. Ты умеешь говорить о любви. Произносить красивые слова, когда тебе это выгодно или когда ты напуган. Но любить... любить по-настоящему, жертвовать, быть постоянным, думать о ком-то кроме себя — ты этого не умеешь. И никогда не научишься. Потому что для этого нужно иметь сердце. А у тебя там... — я кивнула в сторону его груди, — пустота. Или свалка старых обид. И ты всю жизнь будешь бегать от этой пустоты, пытаясь заполнить её властью, деньгами, женщинами, кровью. Но она всегда будет с тобой. И ты всегда будешь один. Даже когда вокруг тебя толпа.

Я произнесла это без злости. С констатацией. Как врач, объявляющий безнадёжный диагноз. Потом развернулась, чтобы уйти. Больше не было слов. Больше не было надежды. Было только это — окончательное понимание и усталость, тяжелее любой ненависти. И шаг в ту жизнь, где его не было. И где, как я теперь понимала, ему и не было места.

На следующий день воздух в университете казался другим. Чище, холоднее, чужим. Я шла рядом с Ноем по обычному, шумному коридору, и старалась слушать.

Он был весь в оверсайз — чёрная кожанка, на несколько размеров больше, свободные джинсы, серая толстовка с капюшоном. В этой небрежности была своя, спокойная уверенность. Я же надела юбку и объёмный свитер — что-то мягкое, что могло скрыть дрожь, которую я всё ещё чувствовала внутри.

Ной что-то рассказывал, жестикулируя. Про какую-то ситуацию в клубе. Оказалось, в его клубе. Какой-то стартап, связанный с ночной жизнью, взлетел. Он говорил об этом с лёгкой улыбкой, без пафоса, просто делясь новостью. В его голосе не было той тяжёлой, всепоглощающей интенсивности, к которой я привыкла с... с другим. Здесь была нормальность. Простота.

Я кивала, пытаясь улыбнуться в ответ, но внутри была пустота. Вчерашняя сцена в квартире Киллиана, его слова, его холод... всё это висело во мне тяжёлым, непереваренным комом. Я смотрела на Ноя, на его спокойное лицо, и чувствовала одновременно благодарность и какую-то бесконечную усталость. Он был здесь. Он был тёплым, стабильным, настоящим. Он рассказывал о клубах и стартапах, а не о крови и мести. Это был другой мир. Мир, в котором я, возможно, и должна была жить. Но сегодня, сквозь его рассказ, я слышала лишь эхо хлопнувшей двери и ледяное «вали». И понимала, что путь к этой нормальности, к этой простоте, будет долгим. Если он вообще возможен.

— Эм... я отойду? — тихо сказала я Ною, указывая взглядом на дальний конец коридора.

Он просто кивнул, продолжая что-то листать на телефоне, и я направилась к женской уборной. Тишина за тяжёлой дверью была благословением после шума коридора. Я подошла к раковине, включила воду, и холодные струйки побежали по моим пальцам. Я смотрела в зеркало на своё бледное отражение, пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего кошмара.

И тут дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Я обернулась — и замерла. В проёме стоял Киллиан. Его лицо было искажено чем-то диким, неконтролируемым. Он не сказал ни слова. Двумя быстрыми шагами он оказался рядом, и прежде чем я успела вскрикнуть, его руки грубо прижали меня к холодной кафельной стене. Спина больно ударилась о плитку.

— Отстань! — вырвалось у меня, и я изо всех сил попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее, неумолимее. Одной рукой он продолжал держать меня, а другой начал задирать мою юбку, его пальцы впивались в кожу бёдер.

В этот момент дверь снова открылась. На пороге застыл Ной. Его лицо, обычно спокойное, стало каменным. Он видел всё: мою борьбу, его хватку, задраную юбку. Воздух в крошечной комнате наэлектризовался до предела.

Всё произошло за одно сердцебиение. Широкие глаза Ноя, увидевшие сцену, сузились до щелочек. Он не закричал. Не стал угрожать. Он просто двинулся.

Словно сработала пружина, он оказался рядом. Его рука, обычно лежащая в кармане или держащая телефон, вылетела вперёд и со всей силы врезалась Киллиану в челюсть. Удар был чётким, резким, прозвучавшим гулким хлопком в кафельном помещении.

Киллиан, ошеломлённый, отшатнулся от меня, пошатнувшись. Но отступил он всего на шаг. В его глазах, вместо боли, вспыхнула чистая, первобытная ярость. Он уже собирался броситься в ответ, его кулаки сжались.

Но Ной не стал ждать. В ту же секунду, как Киллиан отстранился, он плавным, но невероятно быстрым движением развернулся и встал между мной и ним, закрыв меня собой спиной. Его поза была не оборонительной, а готовой к атаке — плечи развёрнуты, ноги устойчиво расставлены, голова чуть опущена. Он не просто защищал. Он преграждал путь. И его молчаливая, абсолютная готовность к драке, исходившая от всей его фигуры, на миг заставила даже Киллиана замереть. В тишине, нарушаемой только нашим тяжёлым дыханием, повисло немое противостояние: безумная ярость одного против холодной, готовой на всё решимости другого. А я, прижавшись к стене за широкой спиной Ноя, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— Не смей к ней приближаться, Лэйм, — голос Ноя прозвучал низко, ровно, без тени сомнения. Это было не предупреждение. Это был ультиматум.

Киллиан медленно перевёл взгляд с него на меня, его зелёные глаза, полные ярости и боли, скользнули по моему лицу. Потом он снова посмотрел на Ноя, и на его губах появилась кривая, отвратительная усмешка.

— А она что, твоя теперь? — он бросил это с нарочитой небрежностью, будто речь шла о вещи.

Ной не ответил. Он просто стоял, непроницаемый как скала.

— Ладно, — Киллиан развёл руки, изображая покорность, но в его жесте была только ядовитая насмешка. — Забирай. У меня и получше женщины найдутся.

Он сделал паузу, позволив этим словам, грязным и унизительным, повиснуть в воздухе. Потом его взгляд снова прилип ко мне, и он добавил, уже обращаясь будто бы ко мне, но глядя прямо в глаза Ною, с леденящей презрительностью:— Но... трахается она плоховато. Слишком... тихая. Небось и кончает еле-еле.

Эти слова, брошенные как последний, похабный плевок, ударили сильнее любого удара. Они были призваны не задеть меня — они должны были унизить Ноя, осквернить то, что между нами могло быть, превратить всё в грязную шутку. Киллиан развернулся и вышел, оставив за собой тяжёлое, отравленное молчание. А я стояла за спиной Ноя, чувствуя, как жгучий стыд и ярость поднимаются к горлу, смешиваясь с осколками той боли, которую он только что нанёс с таким чудовищным расчётом.

Киллиан Лэйм. За день до этого.

Дверь в кабинет Альфреда распахнулась с такой силой, что тяжёлое дубовое полотно ударилось о стену. Я вошёл, не дожидаясь приглашения, и мой шаг отдавался гулким эхом в просторном, аскетичном помещении.

Альфред, сидевший за своим массивным столом, поднял голову. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило лишь лёгкое удивление, быстро сменившееся привычной настороженностью.

— Альфред, — моё слово прозвучало как обвинительный акт. — Я всё знаю. Я знаю, что она Лэинна!

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно положил перо, которым что-то подписывал.— Лэйм...

— Какого хрена?! — мой голос сорвался на крик, в котором бушевала смесь ярости, шока и боли. Я подошёл вплотную к столу. — Какого, мать его, хрена мне ничего не рассказывали?! Все эти годы! Я... я... — слова застряли в горле от осознания того, что я чуть не сделал.

Альфред поднялся. Его фигура, мощная и незыблемая, всё ещё могла внушать уважение, но сейчас я видел в нём только соучастника той чудовищной лжи, что искалечила две жизни.— Лэйм... — его голос был низким, спокойным, как поверхность глубокого озера. — Так надо было. Для её безопасности.

Это прозвучало как оправдание. Как холодный, бесчувственный расчёт. И от этого меня затрясло ещё сильнее.— Да? — я прошипел, наклонившись над столом. — Тогда ты мне всё объяснишь. Каждый шаг. Каждое решение. Кто охотился? Почему именно такая инсценировка? Почему меня оставили в неведении, зная, во что это может вылиться? Всё, Альфред. Или наша дружба, наше сотрудничество — всё, что между нами было, — на этом закончится.

Я не блефовал. В его глазах я видел, что он это понимает. Воздух в кабинете наэлектризовался. На кону была уже не просто информация. На кону была судьба его «дочки» и мой рассудок, балансирующий на грани после того, что я узнал и что я почти совершил.

Альфред медленно подошёл к огромному панорамному окну, за которым лежал город, казавшийся сейчас игрушечным и нереальным. Его спина, прямая и широкая, была обращена ко мне, когда он заговорил, и его слова падали в тишину кабинета холодными, отчеканенными фразами.

— За семьёй Вайдеров охотились. Хотели убить всю семью и забрать себе наследство. Но не смогли. — Он сделал паузу, будто давая мне время впитать эту простую, чудовищную истину. — Наследство «умерло» вместе с Лэинной. Это был гениальный ход. Убийцы успокоились, считая дело закрытым.

Он обернулся, и его глаза, тёмные и бездонные, встретились с моими.— Когда Селесте исполнится двадцать... она станет обладательницей всей империи. Легально. Безоговорочно. Все активы, все рычаги — перейдут к ней.

Моё сердце екнуло от чего-то, что было не надеждой, а предчувствием. Потому что в его голосе прозвучало «но».— Но для этого... — он произнёс следующее медленно, подчёркивая каждый слог, — ты должен исчезнуть из её жизни.

— Что ты... несешь? — вырвалось у меня, голос прозвучал глухо, будто кто-то сдавил мне горло.

Альфред не дрогнул.— У меня есть план. План, который знаю только я. — Он сделал шаг вперёд, и в его непоколебимой уверенности была леденящая душу сила. — Для этого Селеста должна быть одна. Чиста. Никаких связей, особенно таких... громких, как с тобой. Её прошлое должно остаться мёртвым. Ты — самая живая часть этого прошлого. Твоё присутствие рядом с ней — как маяк для тех, кто, возможно, ещё не забыл. И для системы, которая будет проверять легитимность наследницы. Ты, Киллиан Лэйм, со своей репутацией, со своей империей, построенной на крови... ты её погубишь. Не напрямую. Но твоя тень накроет её, и она не получит того, что по праву должно быть её. Или получит, чтобы тут же стать мишенью снова.

Он замолчал, давая своим словам осесть. Они оседали, как свинец.— Поэтому ты должен уйти. Исчезнуть. Для её же блага. Чтобы она наконец получила ту жизнь и ту безопасность, ради которых её родители отдали свои. Это последняя часть их плана.

— И... верни старую Селесту. Ту, что ненавидит тебя. Хочешь, чтоб она жила — делай.

Его слова не были просьбой. Это был приговор. Холодный, расчётливый, бесчеловечный в своей логике. Он требовал, чтобы я сам разрушил то немногое, что только что обрёл. Чтобы я снова стал для неё монстром. Чтобы её щитом снова стала её ненависть ко мне.

Я не ответил. Ответом был взрыв ярости. Я пнул ближайший предмет — тяжёлый кожаный пуф. Он с глухим стуком перевернулся и укатился в сторону. Потом я резко развернулся и с такой силой захлопнул дверь его кабинета, что стёкла в раме задребезжали, угрожая выскочить.

Я шёл по коридору, и в голове гудел только один мотив, заглушающий всё: Селеста должна жить.

Это было не решение. Это было капитуляцией перед неизбежным. Я не мог не согласиться. Потому что Альфред, чёрт его побери, был прав. Моя любовь, моё присутствие — всё, что связывало меня с ней, — было для неё опасностью. Ядром, вокруг которого могла снова сгуститься беда.

И чтобы дать ей шанс на ту жизнь, ради которой её родители погибли, я должен был совершить самое жестокое предательство: предать её доверие, которое только-только зародилось. Предать свои чувства. И снова стать для неё Киллианом Лэймом — человеком, которого она ненавидит. Чтобы эта ненависть снова стала её броней.

Мысль была невыносимой. Но альтернатива — риск её жизни — была немыслимой. Так что да. Я соглашался. Селеста должна жить. Даже если для этого мне придётся снова убить в её глазах всё, что могло бы быть между нами.

(У меня есть тгк, там Спойлер к главам, общение, контакт «LILI_sayz»)