Глава 1. Ферма имени Гонзало Ортега

Владения семьи Ортега раскинулись к юго-востоку от Севильи, в нескольких часах езды от главного города Андалусии. По соседству с фермой струились три скромных ручья — Каньюэло, Фуэнсанта и Плата. В годы засухи именно они становились единственным источником спасения для фермеров, когда доступ к водохранилищам оказывался невозможным.

На этих плодородных землях, покрытых солнцем и пылью, преимущественно выращивали оливковые деревья. Андалусия испокон веков считалась сердцем оливкового хозяйства всей Испании — здесь производили львиную долю масла в стране. Склоны холмов были выверены самой природой: деревья сажали под тем углом, при котором они лучше всего принимали свет, и солнце, задерживаясь на листве, платило за это обильным урожаем.

Главой семьи был Диего Ортега — человек, осознававший вес своей ответственности и стремившийся использовать свои угодья не только ради прибыли, но и на благо земляков. Великая война лишь вскользь коснулась южных провинций Испании, однако двадцатые и особенно тридцатые годы прокатились по ним, оставив на земле и судьбах глубокие борозды. Введение аграрных реформ изменило привычный уклад: крупные земельные наделы попадали под пристальное внимание государства, и распределение собственности становилось все более жестким.

Его угодья относились к числу латифундий — обширных земельных владений, подобных маленькому миру, где одна семья распоряжалась тем, от чего зависели сотни других, — и именно такие хозяйства первыми попадали под действие реформ. Однако вместо сопротивления он выбрал иной путь — начал предоставлять больше рабочих мест крестьянам, сохранив и даже усилив свое влияние. Для властей он стал примером законопослушного латифундиста, для народа — символом уважения, честности и доброты. Рабочие относились к нему с почтением, зная, что он не делит людей по положению или происхождению.

Но все началось с малого — с наследства, оставленного Гонзало Ортега, отцу Диего. На тот момент владения едва превышали тысячу гектаров, и земли находились в запустении. Гонзало был еще молод. Всю свою жизнь он провел, помогая соседу — Габриэлю Сантана, владельцу обширных, но почти не используемых угодий. Старик вел скромное хозяйство, ограничиваясь овцами, козами и несколькими свиньями, не проявляя интереса к земледелию. Так и жили они рядом: потерянный пожилой человек и неуверенный в себе юноша, оба бросившие свои земли на произвол судьбы.

Перелом наступил, когда Гонзало женился на девушке из семьи маркизов. Ее звали Клаудия. Отец невесты, Альберто, с первых дней настоял на развитии фермерского дела. С его участием дела Ортега пошли в гору — владения выросли в четыре раза. Гонзало был ошеломлен темпами перемен и тем, насколько он сам оказался не готов к ним. Он был простым пастухом, привыкшим к животным, которых любил всем сердцем, — но работа с растениями пугала его, оливковые деревья казались чем-то, требующим непостижимых усилий и терпения. Но Альберто пообещал помочь ему освоить азы.

Столь активный интерес к судьбе молодой фермы проявился не случайно. Земли Ортега располагались в уникальном месте — идеально подходящем для земледелия. К тому же, по соседству пустовали участки старика Габриэля Сантана. Его дети разъехались по разным городам, оставив отца без помощи. Один он не мог продолжать работу — и постепенно отступал, наблюдая, как бурьян поглощает некогда цветущие поля. Эта земля была пугающе плодородной — настолько, что казалась сама по себе живой. Ее красота и потенциал притягивали внимание состоятельных землевладельцев, мечтающих превратить ее в источник прибыли.

— Для них оливки — словно золотые монеты, свисающие с деревьев, готовые упасть прямо им в кошельки, — ворчал Габриэль Сантана, не спешивший расставаться со своими угодьями. Он не хотел продавать их незнакомцам, движимым одной алчностью. Со своим старческим упрямством он верил, что эта земля должна служить не только человеку, но и природе.

Изначально Альберто не помышлял выдавать дочь за неизвестного пастуха с крохотным клочком земли. Однако, познакомившись с юным Гонзало, он обнаружил нечто большее, а именно, давнюю связь между семьями Ортега и Сантана. Увидев в этом союзе ключ к будущему процветанию, словно нашедший давно потерянный замок от сундука с сокровищами, Альберто переменил свое решение. Он сам устроил самую пышную свадьбу в Севилье, превратив ее в событие, которое надолго запомнили не только родственники, но и весь округ.

Он был доволен: молодые обрели счастье, а влияние семьи стало его собственной золотой жилой в Андалусии. Дело было не только в деньгах — куда важнее оказались статус, вес в обществе и доступ к плодородным землям.

После свадьбы и короткого медового месяца в Португалии, Альберто начал осторожно уговаривать Гонзало выкупить земли у Габриэля Сантана. Сначала юноша колебался — ему не хватало ни уверенности, ни опыта. Но под давлением аргументов и предложением, согласно которому часть доходов отходила семье жены ради развития фермы, он уступил. Гонзало, хоть и уступал тестю в амбициях, понимал, что в одиночку не воплотит в жизнь масштабные идеи Альберто. Единственным его условием было сохранить за семьей Сантана небольшой участок, чтобы старый дом и ферма, где он сам когда-то работал, не исчезли с лица земли. Альберто согласился, ловко выставив себя щедрым и дальновидным перед общественностью и соседними землевладельцами.

Габриэль Сантана принял предложение Гонзало, уважая старую дружбу между их семьями. С этого момента земли Ортега начали стремительно разрастаться. Альберто, ведомый своим деловым чутьем, расширял их шаг за шагом, пока владения не достигли впечатляющих пятнадцати тысяч гектаров. Проезжая по сельской дороге, путники с изумлением смотрели на бесконечные ряды оливковых деревьев, которые образовывали живописную долину, уходящую за горизонт.

На этом фоне особенно выделялся небольшой участок, оставшийся за Сантана. Среди холмов паслись овцы и козы, старый дом стоял в тени деревьев, и место это казалось не только тихим уголком памяти, но и настоящим заповедником. Там все еще ощущалось дыхание старой, упрямой Андалусии.

Спустя несколько лет благополучия, Габриэль Сантана тихо ушел из жизни. На смену ему приехал из Мадрида его сын — вместе с женой и двумя мальчиками. Старший из них, Давид, с юных лет тянулся к природе: мог часами бродить среди деревьев, наблюдая за жизнью вокруг. К десяти годам он начал помогать в доме Ортега.

Гонзало неохотно принимал в свой дом новых людей, особенно малознакомых. Но Давида он знал и относился к нему с доверием. Когда Клаудия была на шестом месяце беременности, Давид стал частью их жизни — помогал по хозяйству, заботился о мелочах, был внимателен и надежен.

Вскоре родился первенец семьи Ортега — Диего. Радость родителей была огромной, но вскоре ее омрачило беспокойство: мальчик часто болел, и лекарь стал постоянным гостем в их доме. К восьми годам приступы слабости и лихорадки начали случаться реже, но проявились новые тревожные признаки. Во время одной из прогулок Давид заметил, что ребенок семьи Ортега хромает, двигается с трудом и быстро устает. Он немедленно сообщил об этом Гонзало и Клаудии.

Родители отвезли сына в Севилью — к лучшим врачам, надеясь услышать слова утешения. Но диагноз оказался тяжелым: врожденные проблемы с суставами или нарушенное кровоснабжение нижних конечностей. Лечение не приносило результатов. К десяти годам Диего уже передвигался с помощью костылей, но он рано научился терпеть боль и приспосабливаться к ней. Он интуитивно находил положение, при котором мог двигаться с меньшим дискомфортом, и к двенадцати годам уверенно пользовался тростью и уже не зависел от посторонней помощи.

Гонзало и Клаудия гордились сыном. Они окружали его заботой, но не жалостью, помогая ему чувствовать себя сильным и нужным. Несмотря на трудности, Диего рос счастливым ребенком — с ясным умом, твердым характером и открытым сердцем.

Через несколько лет у семьи Ортега родился второй сын. Томас появился на свет здоровым — крепким, подвижным, с сильным иммунитетом и ясным взглядом. В отличие от старшего брата, он мог свободно бегать, носиться по полям и помогать родителям по дому. И хотя Томас был младше, он рано почувствовал себя старшим: брал на себя обязанности, стремился быть полезным, и словно с рождения нес в себе дух ответственности.

Это разрывало сердце Диего. К тому моменту, когда Томасу исполнилось восемнадцать, старший брат оказался в тени младшего — в лучах его сияющей, уверенной юности. Томас был до безумия красив: с выразительными темными глазами, резкими, мужественными чертами лица, густыми черными волосами, ослепительной улыбкой и стройным, сильным телом. Он привлекал восхищенные взгляды, словно был рожден для того, чтобы блистать.

На его фоне Диего казался чахлым деревцем. Худой, с вечно уставшим взглядом, он напоминал скорее измученного работника, чем наследника крупного дома, и уж тем более не походил на того, за чье внимание могли бы бороться юные девушки. Давид пытался утешить Диего, понимая, что тот переживает болезненное поражение. Сам он тоже был старшим сыном — в семье Сантана — но его младший брат Адриан уже женился и вступил в права наследования после смерти отца. Давид не стал возвращаться в отчий дом, считая своим долгом служить семье Ортега, но даже его верность и преданность не могли залечить рану Диего.

Тот продолжал ощущать себя обузой — хромым калекой, навсегда лишенным настоящей силы, красоты и перспектив. И хотя Томас казался идеальным кандидатом для выгодного брака, именно для Диего Гонзало искал невесту — с болью в сердце, ощущая несправедливость мира. Ночами он не находил себе места, переживая за старшего сына, как и Клаудия, не делившая любовь между детьми, но чувствовавшая, как Диего гаснет от внутренней боли.

Елена была молода и красива. Ее светлые волосы падали на плечи мягкими локонами, словно солнечные нити. Она происходила из многодетной семьи, жившей в скромном доме деревни Монтельяно — месте, хорошо известном фермерам Андалусии, хоть и далеком от роскоши и достатка. Многие юные девушки в этих краях мечтали выйти замуж за наследников земли, надеясь на обеспеченную жизнь, — и Елена не была исключением. Но, в отличие от других, она все еще верила, что сможет полюбить человека, с которым свяжет судьбу.

Когда Гонзало Ортега переступил порог дома Елены, ее отец не колебался ни мгновения. Предложение, озвученное уважаемым землевладельцем, казалось слишком щедрым, чтобы от него отказываться. Семнадцатилетняя Елена не осмелилась перечить. Диего не был тем самым героем из девичьих грез, но после слов Гонзало о том, что именно его старший сын — наследник фермы, будущего богатства и имени, отец девушки окончательно уверился в правильности выбора.

В дни скромной свадьбы и объявления о наследнике семейства, в доме Ортега воцарилась не тишина, а напряженность. Оскорбленный решением родителей Томас не сдержался. После бурной ссоры он покинул Андалусию и больше никогда не возвращался. Гонзало и Клаудия еще долго ждали вестей, надеясь хотя бы на письмо, открытку, строчку — но все было напрасно. Их младший сын исчез, оставив за собой лишь боль и вину.

Однако вскоре в их жизни появилось новое солнце. Через год, в начале мая 1910 года на свет появилась здоровая девочка, и Диего назвал ее Беатрис. Ее рождение стало символом надежды. Смех малышки разносился по дому, наполняя его радостью, хоть и хрупкой. Спустя полгода после рождения внучки умер Гонзало, а вскоре вслед за ним ушла Клаудия. Диего оставалось лишь одно утешение — осознание, что родители прожили жизнь в любви и взаимном уважении.

Но тяжким грузом на сердце лежало оглушающее молчание Томаса. Он не явился на похороны, не ответил на письма брата.

И все же, как это бывает в жизни, за смертью пришло рождение. После долгих лет ожидания, в 1915 году в доме Сантана родилась девочка по имени Марта. Ее внешность оказалась необычной для этих земель. Она родилась рыжей, с зелеными глазами, веснушками и бледной кожей — точь-в-точь как ее недавно почившая бабушка. Под андалусским солнцем такая кожа становилась скорее испытанием, чем даром.

Адриан Сантана, наученный горьким опытом своих родителей, прекрасно знал, чем может обернуться палящее солнце для человека с такой светлой кожей. Его мать, родом из самой северной части Испании, долгие годы мучилась от ожогов и жары, не в силах скрыться от беспощадных лучей. Анет, мать Марты и жена Адриана, родом из Севильи, тоже понимала, что значит жить под южным солнцем, пусть ее собственная кожа и переносила жару легче. Потому с самого раннего детства Марте объясняли, как укрываться от солнца: широкие шляпы, длинные рукава даже летом, тень во дворе в самые жаркие часы, прохладная вода для умывания и настои трав, чтобы успокоить обожженную кожу. И Адриан, и Анет бережно передавали дочери все, что знали.

В городке Монтельяно, где каждый знал друг друга, молва разнеслась быстро: единственный ребенок Сантана родился рыжим, с зелеными глазами. В деревенской среде тридцатых годов это вызывало косые взгляды и перешептывания. Рыжих здесь считали странными, а иногда и вовсе связывали с дурными приметами, будто такие дети приносят в дом несчастье, что у рыжеволосых дурной характер, что они лживы и склонны к упрямству, а зеленые глаза и вовсе называли колдовскими.

Адриан старался оградить свою единственную дочь от зла, насколько мог. Но сама Марта, по мере взросления, смирилась с этим. Ее это не тревожило. Гораздо важнее было помогать родителям и хорошо учиться.

Давид был безмерно счастлив — появление племянницы стало для него чудом. Несмотря на то, что его семейная жизнь не складывалась, он принял новую роль дяди с любовью и преданностью. Беатрис и Марта, несмотря на разницу в возрасте, росли подругами, деля между собой детские радости.

Диего тоже мечтал о пополнении семьи. Он не хотел причинить вред Елене и был осторожен в своих надеждах, но время шло, и надежда постепенно меркла — жена так и не смогла вновь забеременеть.

Жизнь текла, времена года сменяли друг друга, и все было тихо — до тех пор, пока однажды не пришло письмо от неизвестной женщины. Поначалу Диего не поверил своим глазам. Он перечитывал строки снова и снова, и с каждым словом в груди поднималась волна. Это была боль — за Томаса, за разрыв, за годы молчания — и одновременно слабый, пульсирующий росток надежды. Письмо сообщало о мальчике по имени Хавьер — имени, о котором Диего когда-то мечтал. В его сердце вспыхнуло беспокойство, но и нечто большее, а именно стремление восстановить связь с прошлым.

Он без колебаний поручил все Давиду. Тот, вдохновленный, почти дрожащий от волнения, отправился на встречу с мальчиком. Каждый из них — и Давид, и Диего — надеялись увидеть в Хавьере частичку того, кого они потеряли.

Сам Хавьер, оказавшись в центре внимания, поначалу испугался. Теплый прием, забота, доброта незнакомых людей — все это заставляло его сжиматься. Но семья Ортега и Сантана приняла его как родного. Диего, несмотря на внешнее спокойствие, был весь погружен в свои мысли. В мальчике он сразу узнал черты брата — ту же собранность, ту же отрешенную задумчивость, ту же непостижимую красоту.

Дом, который поначалу казался Хавьеру чужим, вскоре стал для него всем. Он медленно, но неотвратимо впитывал тепло, исходившее от окружавших его людей, и незаметно для себя стал частью этой семьи. Мальчик проникался их мыслями, делами, повседневной работой, наблюдая и обучаясь. Здесь, среди тихих голосов, запаха дерева и выцветших фотографий на стенах, он заново начинал чувствовать себя любимым.

Небольшой двухэтажный дом дышал спокойствием. Теплые тона на стенах, картины в резных рамах, снимки прошлых лет — все это наполняло пространство уютом и жизнью. На первом этаже находились кухня, гостиная и ванная; наверху располагались комнаты родителей, Беатрис и кабинет Диего. Одна комната оставалась пустой — с видом на бескрайние поля, покрытые рядами оливковых деревьев, и именно туда поселили Хавьера. Солнечный свет, проникающий в окно, ложился на пол мягкими полосами, и мальчику казалось, что сама природа приветствует его.

Елена с самого начала окружила Хавьера материнской лаской. Она старалась, чтобы каждый день, проведенный в этом доме, стал для него счастливым. Ее забота была тихой. Она делала все, чтобы мальчик не чувствовал себя чужим. А вот Диего, напротив, боролся с отцовскими чувствами, старательно пряча их под маской бесстрастия. Призрак конфликта с Томасом все еще витал рядом, не позволяя сблизиться с племянником. Обида, давно проросшая в душе, не давала покоя и заставляла держаться на расстоянии.

Он разговаривал с Хавьером только по необходимости: спрашивал о самочувствии, интересовался, понравилась ли еда или прогулка. Эти беседы были пустыми, наполненными только словами, но не чувствами. Диего боялся вложить в них хоть каплю нежности — словно это стало бы предательством памяти или слабостью.

Беатрис с первых же дней приняла мальчика. Она называла его братом, и не просто вежливо, а с искренней теплотой. Она водила его по фермам, рассказывала все, что знала, делилась историями, учила различать деревья и голоса птиц. По вечерам она играла для него на пианино, читала перед сном, устраивала маленькие спектакли, и в ее присутствии жизнь казалась до боли простой, слишком радостной и ненавязчивой, заставляя каждого члена семьи позабыть о невзгодах.

Хавьер по-своему полюбил ее. Он смотрел на Беатрис с вниманием и нежностью, ведь для него она стала старшей сестрой — светлой, доброй, почти волшебной. Он не завидовал ей, не сравнивал себя с ней, он просто любил ее за то, что она была рядом.

Для родителей она была ангелом и путеводной звездой в их семейной жизни. Но если сравнивать материнскую любовь Елены к Беатрис с отцовской любовью Диего к дочери, то девушка всегда была ближе к отцу, и он отдавал всего себя, вкладываясь в ее воспитание и развитие. Несмотря на постоянные проблемы со здоровьем, мужчина посещал каждое мероприятие Беатрис, где она выступала как юное дарование современного балета.

Ее талант не имел равных среди юных соучениц. Плавность ее движений, гибкость тела и нежная артистическая харизма сочетали в себе все самое лучшее, что могло быть в балерине. К двадцати четырем годам она стала той, о ком говорила вся Севилья. Вся аристократия посещала ее выступления, чтобы увидеть своими глазами, что такое воплощенная грация.

Диего гордился дочерью и не спешил выдавать ее замуж только по одной причине: он так дорожил ею, что не собирался устраивать брак по договору. Он был уверен в ее красоте, манерах, женственности и воспитании и не сомневался, что она сама сможет найти достойного мужчину под стать.

Хавьер рос рядом с Беатрис, и хотя время замедлялось в ее присутствии, он не мог остановить неизбежного — взросления. Уход сестры в самостоятельную жизнь огорчал его. Но он не противился переменам, лишь тихо переживал их. Отношение Хавьера к Беатрис больше напоминало не братское, а отцовское — он оберегал ее взглядом, восхищался каждым ее словом, дорожил каждым моментом, проведенным рядом. Он боготворил ее так, как только может боготворить тот, кто однажды остался совсем один. Слов не хватило бы, чтобы выразить ту любовь, которую он к ней испытывал — она была безусловной.

Когда Беатрис уезжала на гастроли, дом становился тише, и это особенно чувствовалось по Диего — он терял прежнюю собранность и дольше смотрел в окно. Хавьер же научился справляться с временными расставаниями. Его ожидало будущее: семья, дело жизни, и легкая, едва заметная влюбленность, что давала крылья и освещала каждый день.

Марта, дочь Адриана Сантана, была старше Хавьера всего на два года, но рядом с ним казалась по-взрослому уравновешенной и мудрой. Он же оставался в ее глазах симпатичным деревенским мальчишкой — тем, кого все любят, кто не обращает внимания на чувства других, потому что увлечен своими мечтами. Иногда Марта корила себя за то, что влюбилась в него, как и все вокруг. Но о его чувствах она не знала, и, может быть, боялась узнать.

Шли годы. Распри утихли, реформы перестали тревожить сердца фермеров. Наступила тихая, ровная жизнь, текущая, как река, в привычном русле. Вечерами Диего, сидя на крыльце, провожал закаты с какао в руках. Небо окрашивалось в оранжевые и пурпурные оттенки, словно художник не пожалел красок, и каждый вечер становился настоящей картиной.

Неподалеку, в тени беседки, семнадцатилетний Хавьер с сосредоточенным выражением лица переносил эти краски на холст. Его движения были быстрыми, точными, а глаза сияли от радости, которая приходила во время работы над любимым делом.

— Юнец, — с легкой улыбкой подумал Диего, вновь уткнувшись в газету, — а ведь талант у него настоящий.

Но даже когда его глаза скользили по строчкам, мысли неизбежно возвращались к тому мгновению: вечер, тишина, свет над полями, и мальчик, превращающий закат в искусство. Все это наполняло сердце Диего тихой, непритязательной радостью, как будто мир на мгновение стал целым.

1934 год. Андалусия, Испания.

— Как тебе, Марта? — спросил Хавьер, повернувшись в сторону девушки.

Марта сидела на краю пирса, свесив ноги вниз, едва касаясь кончиками пальцев водной глади. Солнечные лучи переливались на поверхности реки, создавая мелодию света. Она повернулась к мольберту и улыбнулась, а глаза ее сияли от восторга.

— Как всегда прекрасно. Но мне кажется, стоит добавить людей на другом берегу реки.

Хавьер, вытерев испачканные красками пальцы о рабочую майку, уверенно кивнул. Он набрал на тонкую кисть немного коричневой краски и нанес на холст силуэты людей, придавая картине живость.

— Не нравятся пейзажи? — поинтересовался юноша.

— Что ты, природа прекрасна. Но если добавить туда людей, гармония становится совершенной.

— Ну, раз ты так считаешь... — протянул он, вытирая кисточку о кусок ткани и отступая назад. — Теперь работа точно окончена.

Девушка села рядом с Хавьером, разглядывая картину детальнее.

— Она прекрасна, Хавьер. Ты один из самых талантливых людей, которых я когда-либо встречала.

Юноша сначала был доволен похвалой от девушки, но затем нахмурился, обдумывая ее слова.

— Один из? А кто самый талантливый?

Марта рассмеялась, пальцем вытирая с его лица зеленую краску.

— Твоя сестра Беатрис. Думаю, у вас это в крови — быть самыми талантливыми.

— Ах, Беатрис, — расслабился Хавьер, складывая краски в коробочку. — Тут даже я не смогу поспорить. Ее балет — настоящее искусство. Через пару дней у нее выступление в замке культуры. Не хотела бы пойти со мной? — спросил Хавьер и тут же затараторил: — В смысле, пойти с моей семьей, ну, вместе с нами. Мы же все как родные.

Марта одарила его нежной улыбкой, и ее глаза наполнились теплом.

— К сожалению, в этот вечер у нас семейный ужин, не могу пропустить.

— Тогда в следующий раз сходим, — сказал он, складывая все принадлежности в сумку, закидывая ее на плечо и беря в руки мольберт с картиной.

— Обязательно сходим все вместе, — ответила она, мечтая о том, как они вновь соберутся под солнцем, делясь смехом и радостью.

— Все вместе, — повторил за ней Хавьер. — Да, вместе с моей семьей, отцом и матерью. Я тоже буду.

— Ты такой забавный. — Она надела туфельки на низком каблуке и, опередив его, медленно пошла спиной вперед.

Хавьер смущенно улыбнулся, отводя взгляд. Они шли по знакомой тропинке, которая вела через пшеничное поле, откуда открывался вид на бескрайнее оливковое море.

— Это всегда выглядело так красиво. Дух захватывает от их количества. Будто нескончаемый, живописный океан, — пробормотала Марта, отчасти угадав его мысли.

— Ты права, — поднял голову, осматривая линию восстающих из земли деревьев. — Я все никак не могу нарисовать это величие. Не могу передать красками размеры наших владений.

— Я думаю, ты сможешь. Попробуй нарисовать человека. На фоне этих полей он покажется букашкой.

— Ты как всегда права. Почему художник я, а не ты?

— Потому что ты умеешь рисовать, а я нет. — Марта взглянула на подол своего сарафана и ахнула, заметив на нем мазок зеленой краски.

Хавьер остановился рядом с ней, сделав виноватое лицо, и поджал губы. Он хотел было прикоснуться к ее платью, но она успела перехватить его запястья.

— Хочешь запачкать еще больше?

— Хочу помочь. Я не специально. Может, я его постираю?

— Ты очень хороший художник, тебе стоит сосредоточиться на рисовании картин.

— Я понял, — рассмеялся юноша, замедляя шаг у дома Сантана. — Тогда до завтра? Я подойду к часам девяти вечера.

— Родители не отпустят меня так поздно, — возразила девушка.

— Так сделай вид, что никуда не уходишь.

Хавьер помахал ей рукой, поправив челку, и весело зашагал к своему дому. Марта покачала головой, думая о том, как его густые, темные волосы окрасились в другие цвета из-за постоянно испачканных рук в краске.

Девушка провожала взглядом его удаляющийся силуэт и думала о том, как же он прекрасен и невинен, и о том, что он даже не подозревал, что говорят о нем женщины в деревне. Единственный наследник величественной оливковой фермы, он был единственным, а их много. Но все они сгорали от зависти, видя Марту рядом с ним. Они считали незаслуженным то, что она забирает все внимание юноши. О ней ходило много слухов, но ни один не был правдив, их выдумывали, чтобы наконец убрать ее из числа соперниц.

Девушка не отличалась особой красотой. Были и намного прекраснее, и изящнее ее. Но ни одна из них не слушала его так, как делала это она. Ни одна не смогла бы вытерпеть трехчасовое молчание во время его работы над картинами. Ни одна бы не смогла даже дружески заговорить с ним, как это делала она. И ни одна бы из них не смогла бы так усердно хранить любовь в своем сердце.

Хавьер казался уверенным в себе юношей, но когда дело касалось Марты, он терял все свое мужское обаяние и начинал глупо шутить рядом с ней. Иногда дело доходило до неловких разговоров, но она уверенно помогала ему выбраться из ямы, которую он рыл сам для себя. Рядом с ней он чувствовал себя слабым. Он мог бы свернуть горы ради нее, но устоять перед ее мудростью не мог. Никакая красота не смогла бы сравниться с характером этой девушки. И каждый раз, слушая ее, он восхищался ею.

Все же она была симпатичная, и ее женственность проявлялась лишь тогда, когда она начинала говорить и стояла рядом с ним. Он думал, что это происходит только потому, что она так воспитана. Но эта магия начиналась, когда любовь к нему разрасталась в ней деревом и окутывала полностью, до самых кончиков пальцев.

Хавьер не отличался догадливостью, но все понимали, к чему идет это общение. Их союз был лишь делом времени. И Марта надеялась на это.