Пролог

1921 год. Террасса, Каталония.

На холодном деревянном полу, помимо пыли, песка и пробирающего до костей холода, была раскидана кожура от вареного картофеля. Четырехлетний мальчик сидел в углу и жевал картошку. Его грязная серая рубашка была осыпана крошками. Поджав под себя ноги, чтобы согреться, он медленно ел и наблюдал за матерью, которая водила своей дрожащей тощей кистью по бумаге. Зимние ночи были холодными, и одеяло не спасало, ведь их небольшой дом не отапливался.

Хавьер продолжал тихо жевать свой ужин. Он провел языком по потрескавшимся губам и потянулся за стаканом с водой. Громкий кашель испугал мальчика. Он вжался в угол комнаты и быстро оглядел мать.

Она сильно исхудала после смерти мужа, и с приходом болезни в их дом, начала угасать на глазах; мать больше не могла защитить сына, а он был слишком мал, чтобы сделать для нее хоть что-нибудь Необъяснимая тоска с каждым днем пожирала Хавьера изнутри, как и его желудок от долгого голода. Мальчик снова вздрогнул, но на этот раз из-за внезапных слов матери.

— Вот и все, — хрипло проговорила женщина. Она взяла лист бумаги в руки, пододвинула свечу ближе и быстро зачитала содержимое: — «Уважаемый Диего Ортега. Это письмо пишет вам жена вашего брата Томаса Ортега, Джованна. Месяц назад я похоронила своего мужа. Я думала, что справлюсь с внезапной кончиной любимого, но болезнь захватила мое тело. Каждый день может стать последним. И я в слезах прошу вас забрать нашего с Томасом сына. Мой муж не хотел просить у вас помощи, но его не стало, а я не так горда, каким был он. Я прошу вас, заберите Хавьера Ортега к себе. Согрейте его и накормите. Я не хочу, чтобы он повторил судьбу своих несчастных родителей».

Женщина перечитала письмо несколько раз и запечатала его в конверт. Она неспешно повернулась к сыну и тихо заплакала. Измученный мальчик, дожевывая последние крошки, бросился к матери в ноги, обнял ее за колени и уткнулся лицом в подол ее ночного платья.

— Я не хочу, мамочка, я не поеду, — тихо сказал Хавьер, не выпуская из своей слабой хватки маму.

— Не говори так, — дрожащим голосом ответила она, поглаживая его по волосам. — Ты познакомишься со своим дядей. Он немного похож на отца. Я уверена, он поможет тебе.

— Нет-нет, я не хочу никуда без тебя!

— Я скоро вернусь за тобой. Мама обещает, что вернется, — женщина посмотрела на него своими усталыми темными глазами и выдавила из себя улыбку.

Мальчик улыбнулся ей в ответ, вновь утыкаясь носом в ее колени.

После отправки письма прошла неделя, наполненная ледяными ночами и знобливыми буднями. Джованна больше не поднималась с постели, а мальчик усердно, как мог, ухаживал за ослабевшей мамой. Днем он покидал ее, выходя на улицы Террассы просить милостыню. К вечеру он возвращался домой, разворачивал черствый хлеб, и, макая в чашку с холодным молоком, подносил к ее губам скромный ужин. Хавьер, чтобы согреть ее, ложился рядом, залезал под одеяло и крепко обнимал. Совсем слабая рука обнимала его в ответ, водя пальцами по его худеньким плечам.

Диего Ортега не выбросил письмо убитой горем вдовы. Было раннее холодное утро, когда в дверь их лачуги постучался мужчина средних лет. Хавьер, надев на себя куртку отца и утонув в ней, вышел в коридор, приоткрыл дверь и выглянул наружу.

Незнакомец тяжело сглотнул, увидев исхудавшего ребенка. Он опустился на одно колено и снял с головы козырек, учтиво улыбаясь.

— Хавьер Ортега, я полагаю?

Мальчик недоверчиво кивнул.

— Меня зовут Давид. Я прислуживал вашему отцу, Томасу Ортега, когда тот был юн. Теперь я помогаю Диего Ортега, его брату. Я приехал сюда, чтобы забрать вас. Могу ли я увидеться с вашей матерью?

— Она спит, — коротко ответил мальчик, пропуская незнакомца внутрь.

Давид осмотрел помещение с досадой и медленно прошел в спальню матери Хавьера. Мужчина присел на край постели и попытался разбудить женщину. Она так и не проснулась.

Давиду ничего не оставалось, как сообщить о смерти женщины соседям и собрать вещи мальчика в небольшую сумку. Хавьер, наблюдавший, как его маму уносят из дома, стоял на месте и испуганно вертел головой. Пускай он и видел, как хоронят отца, но его несозревший разум не позволял ему до конца осознать, что на самом деле значит, когда человек больше не раскрывает век.

Мужчина не позволил панике проникнуть в сердце мальчика. Он помог Хавьеру обуться и взял его за руку. Но, почувствовав, что его уводят прочь от дома, мальчик вырвал ладонь из крепкой хватки и рванул на улицу — к повозке, что увозила тело его матери. Он хотел догнать ее, обнять в последний раз и услышать те самые слова: «Я вернусь за тобой». Но Давид настиг его и поднял на руки. Хавьер вновь попытался вырваться, но слабость, истощение и сила мужчины не позволили ему ни выскользнуть, ни добежать до повозки. Он лишь смотрел, как подрагивает на ухабах тело, укрытое простынями, и как, покачиваясь, повозка исчезает за поворотом. Это был последний раз, когда он видел свою мать.

Мальчик молча смотрел в окно автомобиля. За окном было все еще темно, но понемногу начинало светать. Хавьер вспоминал отца. Тот много смеялся, но, оставаясь один, всегда становился задумчивым. Он помнил грубую, уверенную хватку, когда отец взваливал его себе на плечи, и нежные касания матери, ее объятия, улыбку и ласковый шепот. Мальчик больше всего боялся забыть ее имя. Но через пару лет он не вспомнит его, как и ее лица. Только еле уловимые образы будут приходить к нему во снах. Но любовь, которую она подарила ему, останется с ним навсегда.

Хавьер продолжал молча смотреть в окно. Под светом фонарей он увидел крошечные белые хлопья, которые медленно оседали на асфальт.

— Снег? — хрипло спросил мальчик, посмотрев на водителя автомобиля.

— Да, снег. Там, где мы живем, он не очень часто, но идет.

— А где вы живете?

— В Андалусии. Так что путь нам предстоит долгий. Ты отдыхай. Поспи немного. Скоро сделаем остановку, и я покормлю тебя. Диего просил привезти тебя сытым, отмытым и одетым.

— Я никогда не видел брата папы, — задумался мальчик и снова посмотрел в окно.

— Они очень похожи с твоим отцом, не представляешь, насколько, — улыбнулся Давид.

Небо окрашивалось в светлые тона, а мелкий снег продолжал падать. Хавьер, считая капли растаявших снежинок на окне автомобиля, начал медленно засыпать. Сон был теплым, долгим и крепким. И хотя боль разлуки была сильной, по приезду в дом Ортега тоска покинула его, оставляя за собой осадок обиды, что мама не сдержала обещания.