Арка 8. Промерзшее болото . 29.01.2007. Марти

«Просто подшили новый блок под старую обложку, потому что хорошие традиции надо продолжать. Сделали это еще недели три назад, но так и не написали ничего нового. Это всё похмелье. И экзамены.

Итак, мы сдали первую сессию. Это оказалось сложнее, чем мы думали, особенно учитывая, что думали мы всё больше не о сессии. Я ― так точно».

Марти вышла из круглой стеклянной посудины ― здания ниццианского аэропорта Кот д'Азур ― и с наслаждением выдохнула, ощущая, как ее постепенно отпускает уныние. Серое небо, нахохленные пальмы, рядки пестрых автомобилей, рождественские украшения ― все было прекрасно, а море, казалось, дремало где-то совсем близко.

― Бонжур, мадам! ― шутливо окликнули ее.

Марти осмотрелась и легко нашла знакомый черный автомобиль. Через полминуты Рей уже обнимал ее. Марти крепко прижалась щекой к его плечу, вдыхая привычные запахи: лекарства, кофе, снова лекарства. Можно было не сомневаться: даже сегодня работал. Вот же трудоголик.

― Не привыкла тебя на машине видеть. ― Она слегка отстранилась, посмотрела ему в лицо. ― Ты же гоняешь на байке! А так весь какой-то пафосный!

Рей озадаченно нахмурился, видимо, пытаясь понять, что означает на русском это слово. Марти хихикнула, поцеловала его в небритую щеку и шепотом по-английски пояснила: «Крутой. Горячий». Рей только интеллигентно фыркнул в ответ.

― На байк ты бы третьей не влезла! ― прокомментировал Крыс, выбираясь из машины. Серые волосы тут же растрепал ветер.

― Третьей?.. Хм. Что ты, я везде влезу третьей, Крыси. Я маленькая и милая.

Марти наконец заставила себя отлипнуть от Рея и чмокнула Кирилла. Пригляделась к обоим и начала гадать, произошло ли между ними что-то, что, как она догадывалась, должно было. Нет, не угадаешь. Лица невозмутимые, невинные, никаких засосов и прочего. Кирилл, правда, выглядел напряженным. Но явно не из-за Рея, а из-за нее.

― Марти, что, они тебя... достали? ― Он так и не выпустил ее из объятий и настырно просвечивал рентгеном своих вишневых глаз. ― Я не думал, что ты приедешь.

Марти молча пожала плечами: обсуждать это ей не хотелось. «Достали» было неправильное слово, ведь ни Сашка с Асей, ни Левка, ни кто-либо другой ей ничего ужасного не сделал. Просто сработало что-то вроде инстинкта самосохранения. А мы не задаем вопросов инстинкту самосохранения, когда он вопит нам бежать.

«Срываться с места, нестись куда-то, неважно, ждут, не ждут, ― эта привычка помогает мне не застыть. Я просто прислушиваюсь к себе и бегу, бегу без оглядки. А все удивляются, куда это я пропадаю. Вот такая я.

А еще так получается, что к местам я нередко привязываюсь не меньше, чем к людям. Я соскучилась по Рею, по другим бывшим коллегам, даже по водителю Пэдро. Но еще больше ― по улицам и лестницам, по костелу, пляжу и порту, по аттракционам и даже по больничному двору, где танцевала, кричала и иногда падала. Я хотела гулять, видеть, дышать. Одна. Если у городов бывают души, то я нагло изменила своим мальчикам с душой города L. Мне не хотелось ностальгировать и страдать, не хотелось переосмысливать то больное лето. Но мне нужны были его воздух, море, запах сосен и теплый дождь. И пустая голова. Ничего больше. Ну, может, пара сигарет и голубое мороженое.

Дом Рея вызывал у меня плохие воспоминания ― а еще мне казалось, что ребятам стоит побыть вдвоем. Поэтому я поселилась в отеле улицей ниже и влюбилась. Снова. Я, конечно, девушка дорогая, но на пятизвездки у меня почему-то аллергия. Зато норки вроде "Альбатроса" ― тихие, на три звезды, с неизбежными голубыми гардинами, плетеными креслами, мерзким кофе и умопомрачительными круассанами ― обожаю. Чтобы обязательно ― картины с кораблями, кадки лаванды и этнические фигурки: соломенные жирафы, деревянные туземцы, каменные черепахи. И стеклянные столики в лобби, а под стеклом ― ракушки, бусины и веревки.

29 декабря я пришла туда от Рея ночью, пьяная, счастливая и безмятежная. На кровати в номере меня ждал конвертик, а внутри ― красивое приглашение. Мэр звал меня на бал в Ратуше, писал: "Нам всем есть, что вспомнить, приходите". Я поняла, о чем он. Меня вывернуло. Воспоминания ― как хорошие собаки-ищейки. Сколько ни беги от них, все равно найдут. Я даже не почувствовала собственной важности оттого, что большой дядя вот так меня нашел и вспомнил. Я... вообще не знала, как к этому относиться. У меня и ко Дню Победы сложное отношение. Мне всегда такие памятные штуки кажутся просто ворошением боли, а еще обидно оттого, что погибшие не могут туда прийти. Вот бы все умершие солдаты-призраки могли посмотреть на нас живых. И врачи из L. тоже. Интересно... им бы понравилось то, что они спасли своей смертью?

Бал придумали с маскарадом, праздники все-таки, ― и черт! Куча чиновников, врачей, журналистов и вообще вроде людей неглупых притащилась в немыслимых нарядах. Только мы с Крысом и Реем да еще человек десять пришли просто так. Наши маски всегда были с нами. Мы не видели смысла в других».

― Вячеслав Саны-ы-ыч! ― Марти отпихнула какого-то типа в попугайски ярком наряде и ломанулась через толпу. ― Это я! Я!

Она видела: Дорохов, одетый, к счастью, в нормальный, не маскарадный костюм, потерянно озирается. Кажется, его сбило с толку мелькание плащей и масок, да кого бы не сбило? Он обернулся на голос, просиял и приветственно раскинул руки.

― Маша! А я искал вас в вашем институте, но не нашел! Подруг напугал! Здравствуйте, Кирилл, здравствуйте, Рейнальд! ― И он улыбнулся им из-за плеча Марти. ― Вот и собрались мы, четыре танкиста без собаки!

Все трое подошли уже вплотную и обступили его. Мартина довольно повисла у Вячеслава Александровича на локте.

― Как вы? Как ваш сын? ― подмигнула она.

― Мир, дружба, жвачка, ― отозвался Дорохов, улыбаясь все же с некоторым напряжением. ― Актерствует, конечно, да байкерствует, но я в процессе принятия этих его пороков...

― Вас тоже пригласили? ― тактично перевел разговор Рей, явно почувствовав, что тема не для обсуждения.

Дорохов кивнул:

― В самом Челябинске нашли. Я долго думал, сомневался... Но решил приехать. Вспомнить кое-что. А то что-то быстро забываю уроки.

На губах снова появилась печальная, не совсем искренняя улыбка. Марти примерно поняла смысл слов: хотел Дорохов полностью принять сына ― а не смог, привычная жизнь возвращает привычные претензии. Что ж. Взрослые... у них свои демоны, с которыми надо бороться. Марти переглянулась с Крысом. Тот, верно истолковав взгляд, опять завернул разговор в другое, правильное русло:

― Ну что? Накатим за встречу? Что еще тут делать?

«Было... своеобразно. Мы пили, и танцевали, и закусывали вино отличными креветками, сырами пяти видов и фруктами. Портили впечатления только речи, которые мэр, и другие чиновники, и главы госпиталей, и некоторые добровольцы иногда толкали в паузах. Все примерно одно. Желали городу процветания, людям ― мужества, миру ― мира. В первый раз это было трогательно. В седьмой ― тошнотно. Но потом все снова начинали танцевать, и я расслаблялась. Зря».

Зал опять превратился в мелькание пестрых масок, рукавов, камзолов. Марти осторожно шла вдоль стены, стараясь разыскать в толпе Рея. Тот был в черном, и она легко узнала бы его, но они с Кириллом как в воду канули. Дорохова утащила накрашенная и одетая под куртизанку жена мэра, найти его Марти тоже не могла. Она шла, ее толкали, периодически кто-то пытался увлечь ее в танец. Она, уже порядком уставшая, то вежливо по-английски отказывала, то сердито по-русски отпихивалась.

Ее все-таки подхватили ― мужчина, одетый в шитый золотом и серебром королевский наряд. Он больно сжал запястье Марти, обнял ее за талию и закружил. Лицо скрывала маска ― темная, с крючковатым носом. Марти не сразу пришла в себя и поначалу даже не дергалась. Она просто не понимала, что происходит.

― Прекрасный вечер, правда? Вечер встреч и воспоминаний.

Какая чистая русская речь. Марти вскинулась, всмотрелась в закрытое лицо и поняла, что у собеседника синие глаза. А потом он улыбнулся ― край рта мультяшно отъехал к левому уху ― и прошептал:

― Но так грустно... ладья разбилась сегодня о прибрежные скалы.

― Что? ― нервно спросила Марти, пытаясь освободить руку.

Мир расплывался. То ли гость, то ли она сама, то ли они оба явно перебрали. Марти уже собралась на весь зал заорать: «Кири-и-илл!», но следующие слова незнакомца заморозили подступивший к горлу крик.

― Знал я когда-то... в сороковые, в Германии... одного немецкого офицера, большой души был человек и большого мозга ученый, все искал, как бы улучшить арийскую породу. Женился он на совершенно очаровательной еврейке, еще по молодости, ничего не мог поделать, так ее любил. Что ему оставалось, чтобы ее уберечь и детей? Я ему подсказал: будь незаменимым, и такую мелочь тебе простят, незаменимыми-то не разбрасываются. И он был незаменимым... ох, каким незаменимым... ох, сколько же под ним стонало, какие открытия на крови делал, какие братские могилы рыл...

― Замолчите! ― Марти покачнулась.

Ее начинало тошнить. От голоса, который она все отчетливее узнавала, от руки, сжимавшей запястье, от другой руки, вольно и властно лежавшей на талии. Мужчина прижался щекой к ее щеке и зашептал дальше, в самое ухо:

― А представляете, городок, где жила родня его благоверной, как-то обошло. Прямо весь-весь обошло. Куда-то оттуда все расстрельные исчезли, тысчонок семь точно... а всякие высшие силы, да и я тоже, очень расстроился, знаете? Так не делают. Гадить ― так всем, никаких полутонов. А иначе куда потом деть такую душу? Куда?!

Марти рванулась. Ее удержали. Закружили снова, качнули, тесно прижали.

― И дали ему другую жизнь. И он решил исправиться. И стал он добрым-добрым доктором-героем. Но в маленьких городках ведь так легко найти людей, правда, Марти? Даже если они хорошо прячутся. Даже если лучше, чем всякие художники... ведьмочки... гангстеры...

Он продолжал улыбаться. Марти опять рванулась, в этот раз вырвалась и побежала. Налетела на стол ― чудом ничего не опрокинула ― и понеслась к выходу.

― Эй! ― Ее схватили за плечи. Марти подняла глаз и увидела Кирилла. Он смотрел на нее с тревогой. ― Что случилось?

Рей был рядом с ним. Тогда...

Добрый доктор-герой...

― Где Дорохов? ― выпалила Марти.

Двое только пожали плечами.

«Полиция нашла его утром, на побережье, у края мола. В руке обсидиановая ладья, тело в клочья. Множественные укусы; три перелома ребер; несколько внутренних кровотечений. Похоже, он защищался: на левой руке не хватало трех пальцев. Но... он оказался жив. Скорее всего, кто-то помешал, спугнул убийцу.

Два следующих дня его сшивали заново в том госпитале, где летом он кого-то лечил. Уже около месяца он не приходит в себя. Что-то вроде глубокой комы, хотя я не совсем в этом разбираюсь, Кирилл объяснил бы лучше. Поразительно... я думала, такое возможно только в сериалах. Но жизнь оказалась страшнее. А среди приглашенных мэром, конечно, не было никого по фамилии Володарский».

― Я знаю, кто Шахматный Маньяк! ― Это было первое, что Марти выпалила в трубку. ― Теперь точно! Я была права!

Ника на том конце провода не особо оживилась, зевнула. Ах да, в Москве часы показывали всего пять утра. Наконец подруга прогрузилась, кашлянула и смилостивилась:

― Оу, и тебе привет. Ну... говори. Нам пригодятся любые заключения.

― Это... ― Марти начала немного путаться, слова лезли и напирали одно на другое. ― Ну, я тебе говорила. Мой ректор! Арсений Володарский! Он меня преследовал с лета, я его видела еще в августе, и он снова был в L! Он....

― Ректор? ― переспросила Ника и закашлялась опять, теперь возмущенно: ― Марти. Ну хватит. История с замерзшим изнутри универом странная, конечно, да и по описаниям Аси этот ваш Володарский мне не очень нравится, слишком сладенький, но...

― Ник, ― перебила Марти. ― У нас пытались убить человека. Моего коллегу. У него такие же раны и фигурка ― ладья в руке!

Аргумент возымел хоть какое-то действие. Ника быстро, даже жадно спросила:

― У вас ― во Франции?

― Да, ― заторопилась Марти. ― Утром его обнаружили, а вчера я видела Володарского на балу! Он рассказывал мне про одного нациста и предупреждал, и...

― На балу? ― перебила Ника. Интерес из ее голоса выветрился. ― Рассказывал про нацистов? Марти, ты опять напилась?! Ну сколько можно?!

Она даже не посмеивалась. Она злилась. С каждой фразой злость в голосе становилась отчетливее, и, уловив это, Марти почувствовала ком в горле. К концу реплики Ника орала на нее. И, пока Марти ошарашенно молчала, продолжила орать дальше:

― Если для тебя это дело ― прикол, то давай перестанем это обсуждать! Мы не дети, Марти, и происходят очень серьезные вещи! Если ты забыла, пострадал близкий Дэну человек! И просто очень много людей. Это катастрофа! Твой отец и его начальство дерут меня, как блядь!!! И...

Марти набралась мужества и опять прервала ее:

― Я знаю. Но... Ник, он мне сам сказал, что убил Дорохова. Сказал, что...

― Он его знал? ― сбавляя тон, спросила подруга. ― Связь имеется? Одноклассники? Коллеги? Соседи?

― Нет. То есть да. В прошлой жизни Дорохов...

Она услышала глухой стук: Ника ударила что-то кулаком. Она часто так делала, прежде чем взорваться по-настоящему. Пыталась таким образом отсрочить взрыв.

― Ник... ― прошептала Марти. ― Пожалуйста, поверь. Ты же всегда мне верила.

Там, в Москве, было тихо целых пять или шесть секунд.

― Марти, ты извини, ― наконец заговорила Ника. ― Мне надо собираться. Если там у вас правда что-то происходит, подними свои многочисленные связи и добудь мне копию материалов, как-нибудь переведем. А если нет ― проспись и хорошо отдыхай.

Марти закусила губу.

― И с Новым годом. Сегодня 31-е.

― С Новым годом, Ника...

Кажется, в новом году мы все побываем в аду.

«Я о многом не поговорила с Дороховым, многого о нем не узнала. Может, уже и не смогу, с такой потерей крови и такими ранениями не выживают. А его жена и сын... каково им? Вячеслава Александровича невозможно перевезти даже в столичный госпиталь, тем более транспортировать в Россию. Нас и не пустили к нему. Одна надежда, что Рей через какое-то время договорится... но прошел месяц, а ему все еще не удалось.

А тогда мое желание оставаться в L. исчезло. И я полетела назад, снова никого не предупредив».

― Я не вру, Ник. И я трезва как никогда.

Ника прислонилась к окну и поигрывала зажатой в пальцах ручкой. Вид у нее был спокойный, на лице ― та же усталая маска, какую Марти часто видела у приходящего с работы отца. Маска «Все под контролем. Все, кроме моей души».

― Послушай, Марти. ― Ника сделала несколько шагов к письменному столу. ― Мне действительно жаль. Картина преступления правда похожа, мы поработаем с этим. Но... я не думаю, что это ваш Володарский. Конечно, попробуем проверить его алиби, но...

― Но?

Ника сунула руки в карманы и поджала губы.

― Я точно знаю, что вчера всю ночь он находился на рауте в Университете: принимал японских гостей. Саша с Асей тебе это подтвердят, они были там. Следующий день он провел с теми же японцами, они смотрели какие-то печатные станки. Да и потом, все-таки твой коллега жив, расстояние очень большое, и...

― В этом есть логика, ― слабо улыбнулась Марти. Она понимала: чтобы не поссориться, лучше сейчас сдаться. ― Я так и думала. В это тяжело поверить. И в демонов, моментально перемещающихся в пространстве, ты тоже не веришь.

Ника поворошила бумаги на столе и взяла фотографии с места преступления. Взгляд замер на раскроенном лице Дорохова; между бровей подруги появилась страдальческая морщинка, такие же ― около упрямо сжатых губ. Ника подняла глаза.

― Я готова в них верить. Но мне некогда их ловить, у меня... люди. А сейчас мне надо на допрос.

― А Новый год? ― робко возразила Марти. ― Уже вечер. Думала, мы...

― Не сегодня, ― вздохнула Ника, но, кажется, у нее не было сил даже на грусть. ― Но спасибо, что зашла. Прости, если я нагрубила. Я... устала, Марти. Вот и все.

Они обнялись и простояли так, не выпуская друг друга, целую минуту. В руке Ника все еще держала фотографии раненого доктора. За окном падал снег.

«Новый Год все-таки получился не самым безнадежным. Вселенная портила его слишком старательно, чтобы я позволила изгадить окончательно.

"Это не техника дошла, а я сама к вам дошла, на лыжах!"

Хотя приехала я на такси, но именно с этой фразой зашла на веранду дачи. Я появилась вовремя, красиво: Сашка, Лева, Дэн и Ася как раз открывали шампанское. Они так удивились, что забыли про вылетевшую пробку. А минут через пять мы уже пили вместе и пожирали огроменные бутерброды с икрой.

― We are the champions! ― Лева отсалютовал нам бокалом.

― И в следующем году будет прежний состав, я знаю, у меня интуиция! ― заявила Саша.

Ася молча смотрела в окно, на снег, подсвеченный фонарями. Когда я объявилась, она радовалась, теперь ― снова загрустила, конечно, из-за Пэтуха, черт его возьми. Зло берет иногда, Макс: прислал через какого-то сослуживца письмо, даже уговорил вложить в тетрадь. Неужели сам не можешь вырваться? Ну хоть разок? Ах да, это же вроде считается дезертирством. Извини.

Тогда, глядя на Асины низенькие хвостики, я подумала, что, скорее всего, Сашка зря надеется, ― и от этого тоже загрузилась. Но с другой стороны, предсказания оптимистов удивительно часто сбываются. Это самый гуманный из всех законов Вселенной. А Пушкин у нас оптимистка.

Президент сказал речь, пробили часы, и мы еще выпили. За двенадцать ударов перед глазами пронесся весь год, увы, не как пестрый калейдоскоп, а как червяки фарша через мясорубку. Телевизор вернулся к обычному занятию ― показывать околесицу, какой-то концерт. Мы выключили его и выволокли на свет божий древний кассетник. Кассеты были все больше рок, старый, не всеми из нас любимый. Но Левка, конечно, поставил что надо.

Белый снег. Серый лед

на растрескавшейся земле.

Одеялом лоскутным на ней

город в дорожной петле.

Цой, на чем бы ни был записан, прекрасен. Цой, в какое бы время ты его ни слушал, звучит как надо. Люблю. Цой жив. Но тогда мне почему-то было тяжело, особенно когда вместо "Звезды по имени солнце" заиграла более редкая песня.

Над землей мороз.

Что не тронь ― все лед,

лишь во сне моем

поет капель.

А снег идет стеной,

а снег идет весь день,

а за той стеной

стоит апрель.

Да еще и аранжировка ― давящая, медленная, каждое слово ― тяжелая капля или шаг. Где ты, наш апрель? Где ты, апрель этого мира?

Я взяла начатую бутылку шампанского, выскочила на улицу и набрала знакомый номер».

― Алло, ― отозвался Крыс. ― С наступившим. Но у нас еще не наступил.

Марти поставила бутылку на расчищенную дорожку, подняла голову и посмотрела на небо, с которого по-прежнему падал снег. Нужно было болтать, болтать, болтать, пока не начался допрос: «Черта с два ты улетела, черта с два ты то, это...»

― Как вы? Отмечаете? ― Не сдержавшись, она пошутила: ― Что видит твой эльфийский взор, Крысолас?

Кирилл рассмеялся:

― Ну... по мелочи. У окна стою и вижу снег.

― Я тоже вижу снег. ― Марти поймала снежинку ладонью. ― И ёлку в гирляндах. Помнишь, Ася рассказывала, как они ее из леса приволокли и пересадили?

Крыс помедлил.

― Что-то такое, да. Но ты же знаешь, я не особо запоминаю, о чем болтает Аська.

― Какая же ты сволочь, ― невольно хихикнула Марти. ― Рей где?

― Тут, рядом. И, кстати, слышит каждое твое слово.

― Не беси его там, ну или хоть поцелуй за меня, только прилично. Ладно, пока.

Но отсоединиться она не успела.

― Марти, привет. Что с твоим голосом? И почему ты не с нами?

А вот и допрос. Теперь с ней говорил Рей, участливо, встревоженно, но строго. Какой же проницательный... настоящий врач, все видит. Еще небось диагноз какой-нибудь влепил. Марти наклонилась, сгребла ладонью горсть снега и торопливо ответила:

― Ничего, Рейчик, плохая связь. ― Пальцы сжали ледяную крошку, и, тая, она начала жечь. ― Как настроение?

― Не очень, ― ответил он и не отстал: ― В том числе и потому, что ты уехала.

Марти закусила губу. Приятно, конечно, но в ответ на такие приятности надо оправдываться. А оправдываться она не хотела и только сказала:

― Извини. Я гадюка, но не могла бросить мою банду. Кирилла-то я тебе оставила!

― Хорош подарок... ― проворчал Рей, и Крыс рядом тут же возмутился:

― Эй, если говоришь обо мне гадости, док, так хоть громкую связь выключай!

Марти и Рей засмеялись, Кирилл тоже хохотал где-то рядом. А еще Марти почему-то очень хорошо представлялось, как он уткнулся носом Рею в волосы возле виска, как зажмурил глаза. От этой мысли стало теплее. Хоть какой-то смысл в ее новом бегстве есть. Пусть правда побудут вдвоем. Но когда Рей заговорил снова, тон был грустным:

― Приезжай, Марти. Знаешь, я впервые с развода не хотел быть в этот праздник один.

Марти оглянулась на светящиеся окна веранды и отчетливо увидела высокий тонкий силуэт Дэна, открывавшего бутылку. Понурая, ссутулившаяся Ася маячила рядом.

― А я не знаю...

― Что? ― переспросил Рей, Марти пробормотала «Ничего», и он продолжил: ― Я думал свозить вас к заброшенному замку и много еще куда. Дороги будут полупустые...

Зря она все это. Нечего портить человеку настроение. Да и себе.

― Рей, ― сказала Марти. ― Раз уж с замком я обломалась, расскажи мне что-нибудь. Мне тут скучно, я курить вышла. Знаешь, люблю принимать подарки историями.

― Что рассказать? ― немного растерялся Рей. ― Мне казалось, специалист по историям как раз ты и твои подруги-авторы.

Марти подняла бутылку и отхлебнула шампанского.

― Все равно. Расскажи что-нибудь.

― О чем?

― О любви, ― подумав, решила Марти. ― Мне грустно без любви, Рей. Мне очень грустно без любви. Ну или хоть о дружбе... или о чем-то среднем.

― Ну... ― Рей ненадолго задумался. ― Ладно. Вспоминается кое-что. Только история не новогодняя, я бы даже сказал, она тоскливая. Как твой голос прямо сейчас.

Марти уселась на снег и вытянула ноги. Потом вообще легла и повозила рукой, вяло изобразив «снежного ангела». Так и оставаясь на спине, пялясь вверх, она изрекла:

― Значит, мне будет в самый раз. Давай, Рейчик. Пока у вас не кончился год.

«Историю рассказала Рею его бывшая жена, Элен. Она, как и он сам, училась в закрытом пансионе, только для девочек и в Англии. С ней там жили две чудачки, Анита и Падма. Они были в старших классах, а Элен ― всего десять лет. Но когда все случилось, об этих девушках говорили много. Пытались понять, как же так.

Одна бы француженка, вторая ― ирландка-эмигрантка. Падма играла в футбол и участвовала во всех соревнованиях. Грубиянка, пацанка. Анита ― наоборот спокойная, слабая здоровьем, не любила все, что требовало движения. Хорошо рисовала. Пела в церковном хоре. Таскала уличных котят, за что воспитатели били ее по рукам. Такой ангел, как говорила сама Элен, "светлое пятно на нашей гробовой подкладке" (хм... мне нравится парадоксальная речь этой женщины, наверняка это одна из причин, что Рей на ней женился).

Анита и Падма везде ходили вместе, часто опаздывали на уроки. Они были близки, настолько, что, когда одна заболевала, вторая подхватывала то же, даже если больную забирали в карантин. Некоторые девочки ― Элен стыдится, но она была в их числе, ― даже думали, будто эти двое больше чем подруги. Конечно, об этом скорее шутили, лишь некоторые, самые злые, дразнили. Не знаю, правда ли это, но Рей говорит, в закрытых школах часто плодятся такие слухи. И далеко не всегда слухи ― просто слухи. Для меня это всегда было чокнутое обучение.

Все бы просто забили, но слухи дошли до директорши. Та ― ханжа до мозга костей ― приняла их серьезно. Если бы просто расселила девочек... но она начала воспитательно-религиозные беседы. Как-то вытребовала у священника ― в нарушение всего, что можно, ― право присутствовать на исповедях. Элен казалось, директриса просто хочет поймать на чем-то Падму, выгнать из школы или хоть унизить. Она не любила эту ирландку: и за само то, что она ирландка, и за нрав. Падма была сильная. Не плакала из-за наказаний. Не поддавалась насмешкам директорских любимиц, сама задирала их.

Элен случайно подслушала одну из тех жутких "исповедей", которые и исповедями-то уже не были, допросы. Там Анита сказала: "Грех это когда кому-то плохо. Разве нет? А плохо ― нам. Из-за вас". Директриса залепила ей пощечину. Там был такой след во всю щеку... кажется, все догадались.

Следующей ночью школу перебудили вопли ― из спальни этой директорши. Когда туда влетели те, кто жил ближе всех, то увидели жуть: директорша ― она мелкая была, тощая ― вся синюшная как курица, задушена. А девочки... Падма и Анита... дерутся. Кто-то из них, так и не поняли, кто, оттаскивал другую от директорской кровати, отнимал подушку. Их хотели обеих схватить. А они выпрыгнули в окно. Вместе. Падая, так и не расцепили рук. И насмерть.

Может, они были влюблены, может, нет. Вряд ли хотели вправду убить кого-то. Они просто хотели жить. Что с ними случилось, что в той спальне было, никто не знает. Элен сразу забрали, родители разочаровались в идее, будто английское образование ― лучшее в Европе. Она говорит, что тогда же решила: никогда не отдаст в такой пансион свою дочь. Да здравствуют смешанные классы! И пусть горят в аду все глупые, бессердечные учителя. Удивительно, как много злых страшных вещей вообще творится из-за людей, которые должны нести свет, знание и защиту. Страшно подумать».

― Какая история... ― Марти отпила еще шампанского. ― Я бы не смогла. Убить и самоубиться...

― Мне кажется, и не надо. ― Рей хмыкнул. ― Прыгать в окно ― простое решение проблем, особенно для такой девушки, как ты.

Марти засмеялась:

― Ты имеешь в виду, что я слишком классная или что мои проблемы так просто не решаются?

Рей немедленно отозвался в своем дзеновом духе:

― Выбирать тебе. Но я выбрал бы первое. Все проблемы решаемы.

И Марти стало совсем тепло.

― Рей... а можно я запишу это? Пожалуйста.

― Все авторские права на эту историю принадлежат жизни. Ты ведь тоже рассказывала мне интересные вещи тогда...

― Да нет, куда менее интересные, Валаар ― придурок!

Думать о «тогда» Марти не хотелось, и она поспешно стала прощаться:

― Рейчик, с Новым годом тебя и Кры... Тьфу... язык у меня заплетается, я же ему что-то уже желала. Я тебя целую. И его целую. И я к тебе обязательно приеду. Пока!

― Пока, классная девушка и нерешаемая проблема. Не грусти.

Разговор взбодрил ее и одновременно как-то умиротворил. Она нажала отбой и блаженно рухнула назад, в снег. Она была совершенно не против еще полежать, собраться с мыслями, посчитать звезды. Но ее тут же вернул к реальности знакомый голос:

― Every time I look at you I don't understand...

Конечно, Джей Си. И только один человек обожал мюзикл «Иисус Христос ― суперзвезда» так же, как Марти, и мог разговаривать фразами из арий Иуды и Иисуса.

― Why you let the things you did get out of your hand. ― Она села, и Лева набросил на нее свою куртку. ― Да сама не знаю, почему, Лёв. Так получается.

― Совсем сдурела? ― Он сердито навис над ней. ― Простудишься!

― Ничего я не сдурела, ― пожала плечами Марти. ― Давно ты тут?

Некоторое время Лева молчал, потом наконец произнес, скрестив на груди руки:

― У него приятный голос.

― У кого?

― У твоего друга из Франции.

― Ааа... ― Только сейчас Марти вспомнила, что включала громкую связь, чтобы не держать постоянно телефон у уха. ― Может быть. Да. Наверно. Рей весь прекрасен, не только голос. Видел бы ты его попу.

― Хм. Почему ты тогда вернулась? Тебя тянет в L, даже если дело не в... этом парне.

Марти заметила, что Лёва, стараясь казаться безразличным, все равно то и дело на нее косится, пытается отследить выражение лица. Невольно она улыбнулась:

― К вам меня тоже тянет. Потому и приехала. ― Марти встала. ― Не путай меня с Крысом. При всей нашей схожести, это всегда будет больше его город и его проверка на прочность. Ну и его друг. Больше, чем друг, как ты, наверное, понял и сам.

― Его тянет в места, где он чуть не умер, а тебя нет?

Марти фыркнула и пнула бутылку.

― Сам же понимаешь, что все сложнее. Он там многое нашел...

― И все-таки ты его любишь, ― сделал убийственный вывод Лёва.

Марти закатила глаза:

― Не так. И это-то, мой дорогой, грустно. ― Она несколько раз подпрыгнула на одной ноге, состроила гримасу и схватила в две горсти снег. Наблюдая, как он рассыпается между окоченевшими пальцами, почти пропела: ― Лева, Левочка, никого я не люблю, нет-нет, не люблю! Вот совсем. Ни капельки. Ни-ко-го.

Он смотрел с обалдевшим видом. Они все-таки уже не жили вместе, и Лева явно отвык от ее чудачеств. Ему потребовалось целых пять секунд на поиск достойного ответа.

― Damn. Как печально, а я хотел предложить тебе выпить.

Лёва понурил лохматую голову. Марти расхохоталась, обняла его за пояс и ткнулась носом в грудь:

― Да ради Бога! Идем, а то Дэн, наверно, уже предается разврату с Асей и Сашей!

― Убери грязные мысли от моего лучшего друга! ― тут же ожил он. ― Даня ― последний праведник на этой земле!

― Как Алеша Карамазов? ― промурлыкала Марти. ― А ты кто? Похож на Базарова, но почему вы с ним тогда так много пьете?

Лева с притворным укором покачал головой.

― Ой, это мне твое литературоведенье... тебе надо налить!

И они, продолжая смеяться, поднялись на крыльцо.

«Никто ни с кем не предавался разврату. На экране царила Пугачева ― любовь, розы, айсберги и недоученные волшебники. Алла ― это нечто вечное, как динозавры и эпоха Возрождения. Именно с этой мыслью я и вырубилась, положив на колени Лёве свою непутевую голову.

Проснулась я на следующее утро бодрая и почему-то с мыслями о шахматном маньяке. И я очень хорошо знала, что хочу сделать. Что? Увидим...»