13.12.2006. Крыс

«Сегодня снова сон; они меня достали. Во всех кашляют и плачут, хватают за халат, воняет хлоргексидином, а лицо болит от СИЗ. Говорят, в снах не бывает больно. Что ж, я и здесь урод. Считаю дни до отъезда из грязного московского морозильника. Может, мне просто нужно увидеть, что на Ривьере все в порядке, и все пройдет. Рей пишет, что тоже видит такие сны. А я уверен, что хуже».

Кристин замотала головой, дернулась с койки и кого-то хрипло позвала, но тут же закашлялась, прикрыв рот. Между дрожащих пальцев проступила кровь. Она ее испуганно оглядела, вытерла об коленку и позвала снова. Крыс прочел по губам:

― Мама... мамочка! ― Она все-таки села назад. Ноги, наверное, не держали.

Когда больно, дети всегда зовут маму или папу, чуть реже ― ангелов. Никто не зовет доктора, хотя спасти может только он. А самому ему кого звать?

Рей присел рядом с девочкой и заговорил. По глазам ― единственному, что не было закрыто, ― казалось, он с сестренкой общается. Он всегда находил одну-две улыбки для пациентов. Мертвую пустоту оставлял для остальных. Рей отлично расходовал эмоциональные ресурсы, может, поэтому почти не «перегорал». С Кристин он просидел, пока та не успокоилась, не задышала чуть ровнее, не легла и не прикрыла глаза. Тогда он подозвал готовившую шприц медсестру, встал и вышел к Кириллу.

― На каком мы... этапе? ― тихо спросил тот. ― Есть шансы?

Рей молчал. Кирилл наблюдал, как мертвеют над респиратором его золотисто-карие глаза. Теперь, когда ребенок на него не смотрел, было можно.

― Четвертый день. Все не разрешали ее забирать. В бедных кварталах многие еще не понимают опасности. Ничего. Поборемся. Дети умирают реже взрослых.

«И дольше», ― мелькнула мысль. Взрослый организм инфекция ― все еще безымянная, хотя некоторые и обзывали ее между собой «приморской птичкой» ― убивала иногда за пару суток. Дети могли сгорать по неделе.

― Поборемся, ― механически повторил Крыс и наткнулся на острый взгляд.

― Что говорит ваше чутье на смертников, Кирилл?

Крыс облизнул губы. Ему не нравилось это выражение, но у него правда часто получалось: просто посмотреть на пациента, неважно, тяжелого или совсем легкого, сказать «встанет» / «не встанет» и угадать. Одна ошибка на десять попаданий. Все чаще хотелось начать про каждого говорить «встанет», надеясь, что это работает как программирование. Рей, слыша, как Крыс шепчет Марти прогноз, обычно с видом мрачной тучи отворачивался, а пару раз делал замечания. Но сейчас он смотрел и ждал.

― Оно... ― Кирилл запнулся, ― молчит, Рейнальд. Извините.

Он солгал. Но солгать иначе, сказав «встанет», он просто не мог.

«Не будем о грустном, будем о скучном: о Новом годе. Не то, чтобы я ненавидел этот праздник, наоборот, помешательство на елках и красных шапках очаровательно. Все готовятся, стараются, и всё только чтобы 1 января бежать за таблетками от диареи, проклинать весь алкоголь мира и лечить обмороженные конечности. А еще ― может, от желания подвести какие-то итоги и понять, на что, собственно, угроблен еще год жизни, ― поведение некоторых людей начинает отдавать придурью. О, даже изобрел слово. Чудесятиной.

Слышишь, Абалкин? Это про тебя».

Марти была одной из немногих, кого Крыс любил одаривать на Новый год. Особенно украшениями: их она принимала с особой благодарностью, тут же нацепляла. Если, конечно, правильно подобрать: ничего золотого, никакого янтаря, жемчуга и, упаси боже, шпинели. Кирилл знал, какой ювелирный удовлетворит его нужды; сделал ради визита солидный крюк с учебы. И, к своему удивлению, обнаружил у одной из сверкающих витрин знакомую лохматую фигуру. Лева глубокомысленно созерцал бриллиантово-жемчужное колье в виде тонкого снежного кружева. Две продавщицы, шушукаясь и приглаживая прически, созерцали Леву. Цирк. Какое-то время Крыс молча наблюдал за всем со стороны, потом подошел и бодро хлопнул друга по плечу.

― Салют почтенному представителю династии. Какими судьбами?

― Duude... ― Лева обернулся с безрадостным удивлением. Кирилл озадачился: давно же не встречались. Но определенно, Лева напрягся. И с ответом медлил. ― Да так...

― Кошек одеваешь? ― не отставал Кирилл. ― Или Обломова?

Лева смутился так, будто собирался сунуть колье в карман и попался.

― Зашел... ― он вздохнул, ― посмотреть подарок для Мартины.

А ведь можно было догадаться. Поразительная недалекость; видимо, сны доконали.

― Какое совпадение, ― оценил Крыс не без иронии. ― Я тоже.

― А что она любит? ― Теперь Лева разглядывал коробку колец. Золотые ― все как одно; все как одно ― с шестизначными ценниками. Ну, хоть камни настоящие.

― Разное. Но у тебя не возьмет ничего, ― произнес Кирилл. ― Она не принимает подарки мужчин, от которых ей ничего не надо. Особенно дорогие.

Левино лицо не изменилось, он даже кулаков не сжал. Продолжал сосредоточенно оглядывать кольца; одно, с россыпью черных бриллиантов, было ничего: золото не желтое, а белое. Кирилл осклабился. Ну, хоть что-то Лева о Марти знает. На троечку.

― Она говорила тебе про меня что-нибудь? ― небрежно спросил Лева.

«Ох, приятель. Не с тем ты консультируешься. Не с тем».

― Да. Что ей неудобно тебя стеснять, что ты замечательный и прочие женские бредни. Ничего, если переберусь на съемную квартиру, заберу ее у тебя, чтоб не мешалась.

Он этой реакции и добивался. Лева выпрямился и повернул к нему голову.

― Так говоришь, будто она ― вещь.

Вот и диагноз. Но надо проверить дополнительно.

― Еще скажи, что ты мне эту вещь не отдашь.

Лева побледнел. Ну всё. Быстро меняя тон, Крыс осторожно поинтересовался:

― Да что такое? Только не говори, что ты... Лёв! ― Его буквально замкнуло. ― Ты вопил громче всех, что она вся такая странная, что она софистка, и...

― Я... ― Лёва осекся, его глаза зло сверкнули. ― Not your business, или как?

Ну не дать не взять, лев рыкает. Только ничего не сделает: в клетке сидит. Надежная такая клетка, прутья из металла «хорошие манеры», а дверца ― из металла «держи лицо».

― Not my, угу. А спорим... ― Кирилл наклонился, разглядывая подвеску с крупными рубинами, ― ты купишь ей что-то по цене нефтяной вышки? Папины методы, деньги ― тяжелая артиллерия? Ты же вроде не дурак. Она на такое не ведется.

Лева напряженно молчал, понимая, что это не все.

― Вон те шалашовки, ― Кирилл понизил голос и кивнул на продавщиц, ― сейчас мысленно кислотой капают на ту, для кого ты что-то выбираешь. От тебя деньгами пасет за версту, в витрину-то посмотрись. Сын Сизифа навсегда останется сыном Сизифа...

Он не успел договорить. Лева в бешенстве схватил его за ворот.

― Заткнись. ― Он подался ближе. ― Заткнись. Ты ничего не понимаешь, ты...

Девочки за стойкой напряглись, одна ойкнула, но Кирилл успокаивающе приподнял руку: «Все окей, нормально, это мы так дружим». Лёвино открытое, заросшее лицо было сейчас очень близко; умилительной рыцарской яростью сверкали глаза. Одно портило ― оскал. Эту полуухмылку Крыс видел в каком-то из судебных фотоархивов отца.

― У тебя даже рожа сейчас папина, ― сообщил он и заговорил ровнее: ― Ну давай. Еще поссорься со мной из-за девушки, которая не любит ни меня, ни тебя. Пусти, сейчас охранник вмешается.

Лёва разжал руки. Косясь на тонкого-звонкого мальчика, в котором от охранника был только бейджик, Крыс глубоко вздохнул. Затем он дал себе мысленную оплеуху и попытался смягчить ситуацию:

― Ну правда, Лев. Все вот это, ― он кивнул на золото, ― не для Марти. Купи ей хороший коньяк. Дорогую горькую шоколадку. Колечко с черепом или пауком, тут такие есть, в соседней витрине... их цена четырехзначная. Но она будет счастлива.

Лева тяжело дышал. С профессиональной отстраненностью Крыс присмотрелся к теперь уже не белому, а покрасневшему лицу и поставил второй диагноз: гипертония прогрессирует. Все шансы на криз в преклонном возрасте, а то и пораньше. Пора бы начать за собой следить.

― Спасибо. Выберу из них. ― Лёва по-звериному тряхнул головой, отбрасывая со лба встрепанные волосы. Он выглядел очень грустным.

― Эй... ― позвал Крыс.

Стало тошно. Подцепил где-то эмпатию? Пора делать прививку. Ах да... прививкой не обойдешься. Это же Лёва спас ему жизнь. Лёва торчал в лаборатории и рисковал шкурой, работая с вирусным штаммом. И Лёва, если копать глубже, остановил заразу в L. Вот кто герой, какой бы гнильцой ни тащило от слова. Некоторые герои сидят в кабинетах.

― Ларин, ― окликнул он снова, настойчивее.

Лева устало глянул ему в глаза.

― В чем еще меня просветишь? Go on.

И он пошел к витрине, где украшения были готические: тоненькие, мрачные, все больше паутинки, летучие мышки, птицы и черепа. Как в магазине для неформалов, при условии, что неформалы зарабатывают как кинозвезды. Лёва наклонился.

― Хочешь, раскрою тебе секрет психологии Марти? ― спросил Кирилл. ― И вообще всех девочек, похожих на нее? Я раскрою ― а тебе решать, как с этим жить.

― Ну, попробуй. ― Лева глядел на серебряный вороний череп. Череп приветливо таращился черными глазницами в ответ.

― Она вроде как ветер, непостоянная... ― нежно сказал Кирилл. ― Но ищет единственного. Хуже чем Ассоль, потому что той подошел первый клоун, прицепивший на свои мачты красные тряпки. А этой нужен... черт ее знает, кто. Нечто далекое и инопланетное, уж точно не я. И я, конечно, не знаю тебя достаточно, но вряд ли ей нужен ты. Она тебя сожрет. Ты уже из-за нее на людей кидаешься.

Лёва неопределенно хмыкнул, но не заспорил. Крыс продолжил:

― Ей подошел бы такой злодейский злодей с искалеченной душой. С ним она будет жить долго и счастливо, не заморачиваясь перевоспитанием его дурной натуры. Когда натура дурная ― в ней нечего портить. И есть огромная сцена для игры.

― Игры?..

Крыс посмотрел на их отражения в стенке витрины, усмехнулся и произнес:

― Да, это главное. Марти. Нужен. Театр. А вам, девушки, бесплатный цирк?

Последняя фраза предназначалась подошедшим поближе продавщицам. Те смущенно попятились, и Лева, явно спеша сгладить неловкость, указал на вороний череп:

― Запакуйте, пожалуйста.

― А мне вот это. ― Кирилл показал на витые сережки в виде ветвей плюща.

Продавщицы торопливо полезли одна в витрину за украшениями, вторая под прилавок за подарочными коробками. Крыс глянул Леве в глаза и нерешительно улыбнулся.

― Не злись. Я тебя понимаю. Я тоже ее люблю больше, чем как непутевую подругу.

― Она не непутевая, ― тут же вступился Лёва. Кирилл хмыкнул:

― Вообще, если ты женишься на ней, ей же лучше. Но ты не женишься.

― Потому что она не пойдет. ― Лёва полез за карточкой в портмоне. ― Но что бы ты там ни говорил, я так просто ее не отпущу. Хотя бы пока.

― Удачи, ― усмехнулся Крыс. ― Не буду мешать.

«Никому ее не удержать ― я знал. Когда захочет, тогда и уйдет. Лева ведь сам недавно цитировал: «Хожу где вздумается, гуляю сама по себе». Так быстро забыл?.. Хотя все тут понятно. Всегда хочется надеяться на лучшее. Что кот останется с тобой, а не ускользнет на улицу под проливной дождь».

― Девушка, ― позвал Крыс: взгляд кое за что зацепился. ― Еще это. Коробок не надо.

Он указал на тяжелый перстень, рыцарский крест из темно-зеленой эмали в оплетении тернового венца. Может, идея не очень, но вещь будто говорила, что она его. Продавщица шустро подхватила ее и сунула в простой прозрачный мешочек.

― Ого, ― присвистнул Лева. ― Допускаю, что не знаю Марти, но чтоб настолько...

― Это не ей.

― Кажется, ― Лева скользнул по перстню еще одним взглядом, ― это кому-то очень необычному. Оно же мужское?

Кирилл кивнул, не углубляясь в подробности. Он надеялся, что Лёва не проведет параллелей из-за дизайна украшения: все-таки не каждый такое знает, не тамплиеры, не попса. Но Лёва закончил МГУ. И параллели он провел:

― Зеленый крест. Рыцари-лазариты. Это ведь они лечили проказу?

Кирилл кивнул снова и увидел, как пристально Лева на него смотрит.

― А я-то думал, почему ты не ревнуешь Марти, ― звучало почти сочувственно.

― Это не связано, ― вполне честно ответил Кирилл. ― И это сложнее.

― Ты никогда и не искал ничего легкого, ни путей, ни людей. Дурная твоя натура...

Лева вдруг подмигнул ― не осуждая, скорее подначивая. Невольно Крыс рассмеялся.

Расплачиваясь за украшения, он вспомнил, что впервые они целовались в морге ― в холоде и смерти. Это было похоже на обоюдный, одновременный срыв, а по зрачкам Рея он видел, что это еще и дрянь, которой он и Марти продолжают иногда закидываться, чтобы выстоять на ногах двадцать часов. Потом Рей сказал, по-английски, но там звучало «вы»: «Простите меня. Давайте забудем». А он ответил: «Конечно, у меня и не такое бывает». Они оба засмеялись и пошли работать. Отводя глаза.

Потом все стало заканчиваться ― и двадцать часов превратились в двенадцать, затем в восемь, а затем ― когда прибыла помощь ― в шесть. Отводить глаза стало сложнее. Второй поцелуй случился после проливного дождя, в ванной комнате, в шуме льющегося из крана кипятка, не греющего рук. Тогда Кирилл, крепко сжав волосы на затылке Рея ― длинные, влажные, гладкие ― исступленно всмотрелся ему в глаза. Но сегодня ― и уже давно ― он точно ничего не принимал.

Третий был только после слов «Марти не моя девушка» ― соленый, холодный, русалочий. Тогда они долго смотрели друг на друга, сплетя пальцы, но не говорили ― а вокруг плескался темный мир. Они так ничего и не пообещали друг другу.

И потом тоже нет. Но лазаритское кольцо было и не ради обещаний. Просто так.