05.12.2006. Ася

«Это снова я, и мне снова нечего рассказать о своей реальности. Мы учимся, Марти живет с Левой, Ника ловит преступников, и все ждут не дождутся каникул. На улице холодно. Всё заледенело. Достать бы коньки, но без Макса не хочется. Без Макса вообще ничего не хочется, с Сашкой будет не то.

Читала отзывы на книгу; думала, может, вдохновят на продолжение, но что-то не особенно. Зато теперь, когда отзывов много, я стала замечать интересную вещь, от которой не знаю, радоваться или грустить. Хотя у нас с Сашкой похожий стиль, люди различают наши сказки. Мы их не подписали в содержании, чтоб было интереснее, но многие все равно понимают, что писала она, а что ― я. "Словно две книги вместе: светлое детство, полное приключений, от одного автора и мрачное волшебство для взрослых от другого".

Мои сны всегда были мрачнее Сашиных, правда (у нее мрачнота только в сказке про Чайку). Почему-то сегодня вспомнилась одна особенная для меня сказка, настолько яркая, что я ее записала, но с настолько плохой концовкой, что в сборник включать не стала, даже никому не показала. Мне давно это приснилось, но я все еще помню образы. Теперь я все-таки хочу сохранить сказку здесь. Тем более хочется записать хоть что-то особенное для Максима.

Принц из колодца

Мальчик жил с мамой и папой; папа был рыбаком, мама ― знахаркой. Красивая была мама, и сын красивый: темные мягкие кудри, зеленые глаза, и оба ладные, стройные. Даже соседские мальчишки звали рыбацкого сына Принцем, хотя Принц, как и они, носил рваные штаны, рубашки с чужого плеча да дырявые башмаки. И дрался Принц лучше всех на своей улочке.

Однажды отец ушел в море и не вернулся. Мама с Принцем остались одни.

Городок был маленький, здесь все про всех быстро узнавали и все про всех злословили. Красоте знахарки завидовали женщины ― те, кого она лечила, у кого принимала роды, кому готовила снадобья, делающие кожу нежной и молодой. "Милли у нас чаровница, Милли не такой жизни хочет, Милли прижила ублюдка не от мужа, а от барона нашего...". Так женщины шептались за ее спиной. Расцвел слух, будто мама Принца ― не просто травница, но ведьма. И вызвала она бурю на море, чтобы мужа извести, и из-за нее в прошлом году случился падеж скота, и из-за нее луна на полнолуние была бордовой. Много было бед у городка, и все легко оказалось повесить на одну шею. Отвернулись от Милли. А друзья перестали играть с Принцем.

― Мама, вдруг тебя сожгут? ― каждый раз спрашивал мальчик, ловя злые взгляды в церкви или на рынке.

Но она лишь смеялась, и гладила его волосы, и успокаивала:

― Доброму человеку никто не сделает дурного в этом мире.

Но однажды ее забрали и три ночи держали в страшных казематах Инквизиции, в гнили и темноте. Трижды прибегал Принц к решеткам, трижды тянула мама руки навстречу. И видел он: все они в синяках, в ссадинах, обожжены, да вырваны ногти: два в первую ночь, пять во вторую, все ― в третью. Тогда же, на третью ночь, мама сказала:

― Малыш, послушай. Не ходи завтра на главную площадь, спрячься да зажми ушки. Или вовсе беги прочь, никому тут несдобровать за такой-то грех.

Не послушал Принц. Пришел он на следующий день на площадь. И сожгли там его маму за ведовство, и глазела на это толпа тех, кого она излечивала да приукрашала. Горела знахарка без криков, горела знахарка, не корчась в огне, будто была уже мертвая. Но Принц знал: это ангелы избавили ее от боли, но почему, почему тогда спасли?

Когда она сгорела, в небо взметнулась вспышка. Зеленая, как её глаза и как глаза мальчика, который смотрел из темного проулка и лил горькие слезы.

Кончилась казнь. Вышел Принц к людям. Прошел всю площадь, не опуская глаз, и упал на колени рядом с кострищем, и не пролил больше ни слезинки.

― Проклинаю... проклинаю, ― только и шептал он. ― Всем отомщу. Не успокоюсь, не уйду, не умру, не зажму ушей, мама, мама...

Сначала засмеялись люди, потом ― когда взял Принц горсть праха да швырнул по ветру, ― перепугались. Бросились на мальчика, обступили, стали его бить. А он все шептал:

― Проклинаю... проклинаю...

― Выродок! ― отвечали ему.

― Ведьмино отродье! ― кричали, ломая ребра.

― И его в костер! ― голосили, крепко хватая под руки.

― Нет, нет, не жгите Принца! ― придумали мальчишки, бывшие его друзья. ― Туда, туда! ― и показали пальцами.

А был на площади старый, давно заброшенный колодец.

― Принца ― в колодец! Принца ― в колодец! ― закричали мальчишки пуще прежнего.

И бросили люди избитого Принца в колодец, и завалили камнями, и ушли в храм молиться, лишь бы только злое детское проклятье не коснулось их.

― Нашелся Принц! ― посмеивались в тот вечер некоторые. ― Напугал!

Ведь, еще когда его заваливали камнями, мальчик прошептал:

― Да, я ― Принц. И я вернусь черной карой.

Так и случилось: вскоре началась чума. Она, уродливый смердящий скелет, была тогда частой гостьей во всяком уголке. Никого она не оставила, пощадила только инквизитора с дочерью. Девочка была преступной, но самой важной его тайной, и забрал он ее после того, как скончалась мать да и все прочие жители. Не от кого стало скрываться. Остались они ― инквизитор и его белокурая девочка ― единственными живыми в мертвом городе. Но однажды дочка сказала:

― Отец, я видела здесь мальчика. Вчера видела, мы с ним играли.

― Мальчика? ― удивился инквизитор и покачал головой. ― Нет, милая, последнее дитя тут умерло два дня назад. Откуда взялся твой мальчик?

А девочка ответила смущенно:

― Из колодца вылез. Такой красивый... как принц!

Испугался инквизитор. Не стал он ждать, пока в город прибудет помощь, схватил дочь и бежал. Понял он, кто мстит ему. Но не ведал, что станут мстить дальше.

В каждый город, куда приезжал этот человек, он нёс чуму. В каждом городе умирали сотни и тысячи. Наконец инквизитор добрался до последнего города своей страны, затворился там в часовенке и молился, молился, молился о своем прощении да об упокоении Принца... Но поздно.

Пока молился он, его дочь загрызли полчища крыс, что вылезли из церковных подземелий. Только косточки оставили».

Такая вот сказочка, и, наверное, какого-нибудь психолога она бы напугала. А мне она нравится. Например, тем, что там есть ребенок и что он, пока еще счастливый и живой, такой же непоседа, как Линка. Лина, кстати, любит мои истории, хотя маловата для них. Но мне кажется, сейчас растет уже другое поколение, у которого все в головах происходит быстрее, чем у нас. И не стоит так переживать, когда они тянут руки к взрослым книгам и задают взрослые вопросы. Лине скоро будет девять. И я совсем не ругалась, увидев у нее "Сказки заблудших душ", а вот мама в ужас пришла, велела немедленно вернуть на полку "этот мрачный кошмар". Она вообще считает, мои друзья не очень хорошо на меня повлияли, раз я написала такое. Но половину от гонорара, которую я решила вложить в новый кухонный гарнитур, взяла, поблагодарила, сказала писать и издаваться еще. Сейчас, кстати, тяжело из-за этого, она часто спрашивает, сочинила ли я что-нибудь, дала ли редактору, не забыли ли меня там...

Мне никак не объяснить ей, что без Макса ничего не получается. Она же сразу заявит, что на других людях свет клином не сошелся. Это ее любимые слова ― свет, по ее мнению, не сошелся клином вообще ни на чем, что не переводится в рубли или покупки. Иногда от этого грустно. А иногда я ее понимаю. Мама всю жизнь мечтала перебраться в Москву, сама нам все это организовала: папа инертный, ему все равно, где работать, водители нужны везде. И вот она нашла, как получше разменять и перепродать нашу квартиру, выбила долю наследства от тетки, продала почти всю мебель... и мы поехали. И ведь не куда попало: хороший район, почти центр. Это тоже мамина мечта, точнее, что-то вроде шапки сливок на клубничном муссе мечты. И есть ее она хотела большой ложкой. Так и получилось, правда, на ложку хватило только пластмассовую.

― Ась, а ты уже купила новогодние подарки друзьям?..

Собираясь на ночную смену, мама крутилась перед зеркалом и примеряла серый берет ― сдвигала его то вправо, то влево, склоняла голову, поднимала брови, зачем-то дула щёки. Худенькая и угловатая, в сером же платье и черных шерстяных колготках, она почему-то напоминала Асе галчонка. Того самого, из Простоквашино, как же его звали?..

― Ну... ― Ася, как всегда, смутилась. ― Вот сейчас придут отчисления за нашу с Сашей книгу ― и буду думать, что купить. Времени-то еще много.

― А много ждешь денег-то? ― Мама передвинула берет еще раз, на ухо. Никак не могла удовлетвориться результатом.

Ася покачала головой.

― Это уже второй тираж. Расходится медленнее.

― А-а-а.

Повисла тишина. Мама теперь красилась, аккуратно рисовала стрелки. Ее глаза были такие же, как у Аси, ― большие, бледно-серые и с длинными, но почти бесцветными ресницами. И если Ася свои глаза не трогала, то мама с бесцветностью воевала, как Кутузов с французами: подводка-тени-тушь. Ася этого не понимала. Зачем быть красивой, когда ты... ну... товаровед на складе OZON? И еще замужем, никого себе не ищешь. И еще работаешь в ночь, когда всем коллегам, наверное, хочется поспать в больших свободных коробках, а не любоваться тобой? Но мама думала иначе.

Мама говорила: «Это Москва, тут надо быть красивой всегда». Еще год назад Ася чуть не плакала от этих слов, потому что помнила свои розовые резинки, которые ― уже растянутыми ― отдала Лине. Как раз в день, когда это случилось, Ася не выдержала и спросила маму: «А разве это красиво?», но мама мирно отмахнулась: «Лина еще маленькая, ей все равно. А ты молодая и симпатичная, тебе все идет. Сейчас детский стиль в моде». И Ася сдалась. «Красивой в Москве» нужно было быть маме. А остальные и так проживут.

― Хочешь, я тебе что-нибудь возвратное проверну и утараканю?.. ― раздался вдруг подзуживающий мамин голосок. Ася, опустившая глаза к «Вассе Железновой», которую рассеянно и поверхностно перечитывала, даже вздрогнула.

― В смысле?

― Ну, со складов... трубку там курительную, вазу какую, зажигалку, сережки...

― Зачем? ― Ася потерла кулаком глаз.

― Ась! ― Мама вытаращила в зеркале глаз, который красила. ― Ну ты чего? Новый год, подарки, только что же говорили...

Ася сделала вдох. Могла бы и догадаться.

― Почему я должна дарить бракованные подарки своим друзьям?..

― А что сразу «бракованные»? Ну, люди иногда возвращают вещи и просто так, мало ли, что в голову взбредет.

Ася криво усмехнулась. Ну да, ну да, у «возвратных» вещей, которые приносила домой мама, обычно были серьезные дефекты: на одежде дырки, в книгах мятые страницы, посуда со сколами... у ажурной позолоченной бабочки, например, ― той, которую мама прицепила на берет, ― не хватало усика.

― Я куплю своим друзьям нормальные подарки, ― сказала Ася, но, чтобы не ссориться, добавила: ― Спасибо, мам, это правда мило, но боюсь, они...

«...Все слишком богаты, чтобы это не выглядело как позорище». Но этого точно лучше было не говорить, и Ася сказала другую правду:

― Слишком мне дороги, чтобы я на них экономила...

Мама покивала и еще немного покрутилась. Потом наконец отошла от зеркала, приблизилась к Асе. Она правда хорошо выглядела: бережно починила дырку на колготках, подшила разошедшуюся юбку, а отсутствие усика у бабочки можно было и не заметить. Мама улыбнулась и сказала:

― Ты мой зайчик. А мне подаришь «Суперобъем»? Французскую, я тебе покажу...

Ася ненавидела то, что должна была ответить, но она ответила:

― Тушь, которая по телевизору? Из новой рекламы? Это... наверное, все мои роялти. Но я постараюсь, конечно!

Она еще больше ненавидела то, как к середине реплики зачастила, как у нее упал голос. Она, конечно, могла и просто сказать «Давай хотя бы ко дню рождения». Могла ― и даже не услышала бы ничего про «Мне не надо от тебя ни копейки» и про «Это я привезла тебя сюда». Не услышала бы ― но прочла бы в маминых глазах, угольно очерченных дешевой подводкой. Поэтому она повторила, что постарается, и добавила:

― Буду смотреть, где праздничные скидки...

Мама поцеловала ее в макушку и шутливо предложила:

― А друзьям, кстати, можешь подарить самый замечательный подарок! И бесплатно! Музыку им сочини!

Ася вдруг почувствовала в горле комок. У нее даже вспотела спина.

― Что?..

― Ну, ты же умеешь, ― оживленно продолжила мама. ― И здорово. Я слышала, всякие композиторы вроде Моцарта часто дарили друзьям ― и друг другу ― сонаты, арии...

― Дарили. ― Ася натянуто улыбнулась. ― Но я не Моцарт.

― Ну... ― философски протянула мама, шаря глазами по комнате: ища сумку, ― надо же когда-то начинать. Я бы предложила написать каждому по сказке, но это как-то совсем...

― Как-то совсем, ― повторила Ася, поняла, что тон колючий, и торопливо перевела все в шутку: ― Мам, ты чего, я же умру столько сочинять! И никто тебе не подарит тушь.

― Хорошие писатели, ― назидательно подняла палец мама, ― выдают по роману в месяц-два. Учись!

Хорошими писателями в ее понимании были те, кто хорошо зарабатывает. Это расхождение во взглядах Ася тоже принимала. А еще она думала о Вассе ― матери семейства из горьковской пьесы. Тоже сильной. Тоже с очень... своеобразными принципами. И очень одинокой, несмотря на вроде как множество людей вокруг. Асе не хотелось, чтобы мама превратилась во что-то такое. Поэтому она в который раз пообещала:

― Постараюсь.

― Ась, кстати... ― мама уже шуршала в сумочке, проверяя, все ли на месте, ― про этого твоего фармацевта, ну, Лёвочку Ларина, опять в газете писали. Хорошо у него идут все эти лекарственные дела. Может, он нам по знакомству какие препараты новые от ОРВИ притараканит? Весна скоро, сопли у всех пойдут... Разоримся!

Весна ожидалась нескоро. А большинство Лёвиных новых препаратов еще не были официально зарегистрированы. Не говоря уже о том, что Ася не представляла, как просить что-то «по знакомству», ничего не давая взамен. Что она могла дать? Даже будь она Моцартом, Лева не оценил бы музыку.

― Это не раньше марта, ― сказала Ася, надеясь, что к марту все забудется. ― Испытания не кончились, там же все серьезно...

Одновременно она наконец вспомнила, как звали галчонка из Простоквашино. Хватайкой.

― Ладно, ребенок! ― К счастью, мама уже опаздывала. ― Если что будет, спасибо Лёвочке заранее! Все, побежала. Пока!

И Хватайка выпорхнула за дверь.

«Моя мама странная: вся из противоречий. Например, несмотря на вечные денежные ужасы, она совсем не хочет, чтобы я искала богатого жениха. Она вообще боится богатых: говорит, что они всех рано или поздно выбрасывают на помойку ― и только из вежливости не обещает, что и меня выкинут.

Нет, она никогда не возражала против наших отношений с Максом, но и не подталкивала меня к нему с призывом хватать ― даже когда узнала, кто у него отец. То же касалось и других: ей нравилось, что у меня в друзьях теперь "и менты, и сын судьи, и спец по лекарствам", но она никогда, например, не спрашивала, не хочу ли я встречаться с Левой или с Кириллом. Зато идеи, как их использовать, сыплются из нее часто. Иногда это злит меня, но чаще мне ее жалко. Я ведь все понимаю. И благодарна. И за то, что мама привезла меня сюда, и за то, что в принципе она со мной, а не сидит в казематах Инквизиции за колдовство. Лучше иметь маму, похожую на маленького галчонка, ― но живую.

Может, однажды я и накоплю ей на серебряную ложку. Хотя для этого, конечно, нужно перестать быть таким комочком грусти. А пока... хотя бы подарю ей тушь. Ребята, извините, но, возможно, в этом году вы опять останетесь без подарков. Зато обещаю быть вашей кухонной рабой и резать все салаты, а еще испеку пирог, который будет не с лимоном, а с консервированными персиками, ну, тот самый! Если, конечно, у нас вообще будут силы и желание собираться вместе.

Ведь без Макса это не то...»