Арка 6. Кошачье фортепиано . 30.11.2006. Лева

«Декабрь не начался, а все уже белое. И холодно, как в Арктике. Москва стала сонная и непривычно уютная, будто на нее набросили плед. Или это у меня такое ощущение: мне-то точно уютно в городе, как никогда. Например, я привык просыпаться от запаха вареного кофе. Марти пьет растворимый, но для меня исправно варит каждое утро, хотя я и не просил. И, кстати, она в этом божественна. My own sparkling coffee goddess.

Как получилось, что она живет у меня? Да случайно. Она стала слишком часто ссориться с отцом и уходить из дома, а моя квартира оказалась единственным местом, где полыхающий Владимир Петрович не думает ее искать. На подозрении у него вечно Крыс и Саша, моя же репутация безупречна. У меня нет привычки красть женщин: они уходят ко мне сами.

Марти чудит в своем репертуаре, например, отказалась от кровати. Она спит на лоджии, в моей импровизированной оранжерее, среди пальм и орхидей. Говорит странную фразу: что подсела на кислород. На знаю, что это значит.

Каждое утро она вскакивает раньше меня, готовит завтрак, заставляет меня его съесть ― я ведь так и не обзавелся этой полезной привычкой. Мы спешно собираемся: я на работу, она ― на пары. Она докрашивает левый глаз, я ищу галстук, и вокруг носится Обломов или летает, хлопая крыльями, Штольц. Периодически кто-нибудь спотыкается о кошек, а радио дурным голосом сообщает погоду, как правило плохую.

Атмосфера дурдома. Но это мой дурдом, deal with it».

Марти налила ему кофе и села напротив. Вместо того чтобы приняться за тосты, начала наконец застегивать свою черную рубашку, пуговица за пуговицей, отчего-то сверху вниз. Раньше она ничего такого не носила, а ведь строгий стиль ей шел. Лёва, украдкой наблюдая за ней, не удержался:

― Ты удивительно непредсказуема.

― Только сейчас заметил? Ешь. ― Она перегнулась через стол и, взяв его за запястье, глянула на часы. ― Сегодня мы рано, можем потормозить. На, мой зайка!

Последняя фраза, а с ней кусочек тоста, предназначались Обломову, положившему голову Марти на колени. Лева тоже взял хлеб, стал мазать его маслом, потом медом.

― А вообще, ― она застегнула нижнюю пуговицу, ― не переношу однообразие. Сама себя не удивлю ― день прожит зря. У нас с Крысом это общее.

― Он, кстати, тебя сегодня подвезет?

― Неа. С утра в морге, предпочел мне свежий труп. О, а ты видел это? ― Она протянула Леве лист, в углу которого темнел логотип крупного новостного портала. ― Не к столу будет сказано, но это... нечто, так их жалко. Ты не любишь фолк, но правда, «Онегины» пели классно. Слышал же?

Лева рассеянно кивнул. Из русских музыкантов он любил культовых Цоя, Горшенёва, Васильева и Лагутенко; Марти же слушала уйму непонятных групп. Визгливо-театральные «ДетиДетей», девчонки-лесбиянки «Тату», компашка, которая звалась то ли «Жернова», то ли «Мукомолы» и пела про фэнтези... Но «Онегиных» Лёва знал: последний альбом сестринского дуэта, «Игры в классику», завирусился. Песни там правда были good, и «Простите, Сальери», и «Комната с пауками», и «Молитва Денисова», и «Собака выходит из воды», а особенно «Цепь великая», за которую сестер чуть не засудили. Она отдавала «Кино» и была актуальной. Лёва часто ставил себе этот альбом в машине. А еще он помнил, что сёстры симпатичные: шатенки; одна повыше, вторая пониже; одна резкая как Ника, другая девочка-припевочка, как Аська. Интересно, что же с ними случилось? Неужели все-таки сели как «пятая колонна»?

Лёва взял распечатку и пробежал глазами статью. Все оказалось хуже.

― Ольга и Татьяна Шапиро убиты в собственной гримерной. На теле Татьяны обнаружены следы когтей и зубов, однако версия о нападении собаки была отброшена...

Дальше журналист с подобающим автору криминальной колонки смаком расписал подробности. Татьяну буквально «пришпилили» к стене; когда ее нашли, из груди девушки торчала металлическая роза («Знал ли поклонник, приславший этот подарок пару дней назад, как послужит прекрасный цветок?»). На теле же Ольги следов насилия не обнаружили, за исключением легких порезов на внутренней стороне обеих запястий («Была ли это попытка суицида?»). Лева скривился. Он терпеть не мог такие сводки и не понимал людей, читающих их по утрам. Начинать день с расчлененки вместо душа? С этим миром что-то явно не так. Марти, заметив его недовольство, попросила:

― Дочитай. Я не просто так тебе это дала.

― «Эксперт констатировал смерть Ольги от разрыва сердца, ― с неохотой продолжил Лева. ― Информация о том, что в гримерной обнаружена обсидиановая шахматная пешка, пока не проверена. Поклонники творчества сестер организуют шествие 2-го декабря. Напоминаем, что две талантливые семнадцатилетние певицы успели произвести фурор своей фолк-музыкой. Их оправданно ставили в ряд с такими исполнителями, как Хелависа (наст. имя Наталья Андреевна О'Шей), Фред Адра и др. Песни Ольги и Татьяны, выступавших в дуэте "Онегины", наверняка останутся...» Дальше не интересно. ― Лева отложил лист. ― Только не говори, что Ника это расследует. Она тоже говорила о шахматах.

Марти кивнула:

― Возможно. Ее наставник помешался на Шахматном Маньяке.

― Say what?

Марти пожала плечами:

― Ну, Ника так этого придурка называет. Если, конечно, это все один придурок. Папа просто молится, чтоб дело не закрепили за ним. Уже пять трупов...

― А ты будто заинтересована. ― Лева допил кофе и потянулся за сигаретой. ― Марти, не лезь к маньякам. Супергероиня хренова.

Она не обиделась, а последние слова явно приняла за комплимент. Хихикнула, тоже закурила, вытянула под столом ноги и закинула их Леве на колени.

― Я не лезу. Просто порезы на запястьях мне кое о чем напомнили. Посмотреть бы на трупы, да только допуска у меня нет. Жаль Никусика... ― Она цапнула тост, отхлебнула чая и затянулась сигаретой. ― Ладно, не гружу. Поговорим лучше о птичках.

Но говорить о птичках она не стала, просто отвернулась к окну и уставилась на снег. Он кружил и кружил, поблескивал в рассеянном солнце. Лева тоже молчал, разглядывая узоры сигаретного дыма. Он вдруг подумал, что Марти похожа на кошку, когда вот так сидит, чуть наклонив голову и прищурившись. Маленькая, черная, загадочная. Вроде своя-родная, а вроде ничья. «Хожу где вздумается. Гуляю сама по себе».

― Ася грустит, ― вдруг сказала Марти, не глядя на него. ― И станет еще грустнее.

― Почему?.. ― Лева напрягся. Ответ он, конечно, знал, спросил машинально.

― Первые праздники без Макса. Он даже не пишет. Мерзнет невесть где...

― Точно не приедет?

Марти покачала головой. Лева пощекотал ей пятку, она слегка его лягнула.

― Не получится. Да и мы с Кириллом будем далеко, наверное.

― Франция? ― без труда догадался он.

― Да. ― Марти села прямо. ― Хотя я пока думаю, ехать ли. Нельзя бросать Асю. Не хочу, чтобы она одна оставалась. Да, может, и не поеду... ― Она подмигнула. ― Буду дарить вам тепло, уют и безумие.

Лёва некоторое время разглядывал ее и вдруг с языка само сорвалось:

― По-моему, тебе надо замуж.

― Возьми, ― просто ответила Марти и сразу расхохоталась. ― Не-ет. Даже и не думай! Замуж я пойду только от безысходности. «За мужем» ― это совершенно не моё место. Даже если муж ― ты, Роберт де Ниро или президент России.

«Определенно, I don't get this woman. Но когда она, бодрая и растрепанная, стоит в моем халате и варит кофе, who cares? Может, мы переоцениваем это самое "понимание" и "на одной волне"? Родным может стать даже кто-то далекий. Не думал, что буду рад Марти у себя под боком. Но я рад.

А вот отец в легком шоке. Пару дней назад он внезапно решил навестить меня вечерком, а дверь открыла Марти ― с сигаретой и в расстегнутой до пуза рубашке, с тарелкой горячих бутербродов в одной руке и бутылкой пива в другой. Мы собрались пересматривать "На гребне волны" ― один из наших любимых фильмов, а вдогонку сразу "Час Пик". Серфинг, полицейские, стрельба и Джеки ― что может быть лучше? Только все то же, но с кучей еды. Какие Марти готовит бутерброды в духовке: с ветчиной, сыром, томатной пастой, кольцами ярко-красного перца и свежим луком... Она зовет это "нищая брускетта". Хотя такой брускетте, по-моему, позавидует принц.

Отца я узнал сразу, по требовательному треньканью звонка, и поэтому быстро выскочил в коридор. Марти ― само очарование ― уже любезничала.

― Здравствуйте, Самуил Иванович! ― Она поставила пиво на подзеркальный столик и вытащила изо рта сигарету. ― У нас тут киномарафон. Присоединитесь?

Отец молча метался взглядом по моей подруге сверху вниз, снизу вверх. Картинка в его голове не складывалась. Ему случалось заставать у меня девушек, но таких еще нет. Like вы купили кому-то барби, а в коробке внезапно оказалась... ну, какая-то другая кукла. Черненькая, когтистая, с фигурой мальчишки и неуловимо напоминающая исчадье ада.

― Здравствуй, папа! ― Я изобразил улыбку. ― Это Марти. Она живет со мной.

― Я понял... ― выдохнул наконец он, продолжая созерцать нас. ― Очень... приятно.

Марти снова сунула сигарету в зубы и протянула руку. Отец пожал ее, задержал в своей ладони, прищурился, что-то вспоминая, и вдруг спросил:

― Так вы ― та самая?

Она сразу напряглась.

― Какая ― та?

― Девушка-героиня? Ваше имя, оно редкое. Сын говорил...

― Нет, я просто девушка, ― холодно ответила Марти. ― И даже не Левина».

Отец перевел на Леву вопросительный взгляд. Тот предостерегающе покачал головой, и Сизиф, удивительно быстро смекнув, что сказал что-то не так, пожал плечами.

― Заскочил проверить, не спалил ли Лев квартиру. Не буду мешать, дела-дела...

― Бутерброд? ― Марти слегка качнула тарелкой. Получилось угрожающе.

― Не откажусь. ― Отец ухватил «нищую брускетту» и еще раз обменялся взглядом с Левой. ― Проводи меня, у вас выбило пробки, и лифт не работает.

― Только что все горело и ездило, ― удивился Лёва.

На лбу отца отчетливо прочиталось три простых слова: «Ах ты дебил».

― А я говорю: выбило и не работает!

Отец надкусил бутерброд и, махнув рукой, вышел за дверь; Лева пошел следом. На площадке между седьмым и восьмым этажом Сизиф остановился и хлопнул его по плечу:

― Да ты растешь! А я уже опасаться начал. Давно ты никого не заводил.

― Пес, две кошки и попугай не считаются?

― Звучит не очень. ― Отец мирно усмехнулся. ― Впрочем, я начинаю понимать, что давить и советовать ― методы, не применимые к тебе. Тебя не трогай ― и все сделаешь правильно. Неважно, касается ли это науки или койки. Умница. Моя порода.

Лева промолчал. Он впервые за много лет общения с отцом ощутил смущение, которое... не было неприятным. Не стояло на тонкой грани с унижением.

― Я стараюсь, ― тихо уверил он. ― Очень.

Он опять вспомнил, что отец не похвалил его за препарат для L., хотя компания получила за эту инициативу солидные бонусы: жирный пиар в мировых СМИ и пару крупных иностранных инвесторов. Обида по этому поводу грызла его с лета, несмотря на то, что работал он, конечно, не ради каких-то Сизифовых похвал. И все-таки...

«Умница». Чего бы это ни касалось, от отца звучало почти невероятно.

― Кстати, бутерброды она готовит мастерски. До встречи, сын.

Дальше вниз папа пошел один.

«Есть особый вид людей ― те, из-за которых все упорядочивается. Таких я зову "хаос". So weird yet so true.

Странные они ― люди-хаос. Могут ничего для тебя не делать, даже не давать советов, но от самого их появления жизнь будто сдвигается. Поначалу движение броуновское: все улетает с привычных мест и путается. А потом вдруг появляется смысл. Каждая летящая частица, каждая случайность ведет к правильному. Разрозненные элементы твоей чертовой жизни состыкуются, в этот раз ― как нужно. Теперь я верю: чтобы настал порядок, просто необходимо немного побыть в хаосе. Хаос и порождает порядок. И Марти ― мой личный хаос.

I promise, что ни от чего не отступлюсь. А отец наконец начал что-то во мне понимать. Хотя, может, начал еще летом, когда я правдами-неправдами добыл штамм и заперся в лаборатории, собрав лучших из тех, кто готов был помочь. Мы выводили формулу для L., а все это время Сизиф крыл нас матом и грозился уволить. За то, что горят другие дедлайны; за то, что испытания, вообще-то, незаконные, как и само вмешательство в ситуацию. "Вы тратите время. А потом Запад вас еще и пошлёт нахуй и будет прав!" Никто не спасовал. Мы справились. Нас не послали, а наоборот. И, кстати, отец никого не уволил.

Даже не догадываясь, я спасал тогда свой хаос. А теперь almost got crush on her».