11.11.2006. Ника

«А я и не заметила, что тетрадь пропала. Ног не чую с тех пор, как работаю. Не думала, что привыкать к ярму на шее окажется так тяжело. Я грезила об этом ярме, но представляла его иначе. И куда делся здоровый пессимизм? Сразу же было ясно: готовься к жопе! Она впереди.

Виноват папа. Я могла даже предугадать часть происходящего; всё ведь началось, когда я только поступила в курсанты. Я наивно решила, будто мой выбор он со временем переварит. Не переварил. Охуеть, какие они иногда странные ― родители. Левин отец из кожи вон лезет, чтобы сделать сына своим преемником... а мой всеми силами выпихивает меня из органов».

― Может, «на землю» сразу?

Размахивая чемоданом, он медленно наступал на Нику. Лицо покраснело, лоб вспотел. Жуть. Наверное, давление зашкалило так, что из ушей вот-вот пойдет пар.

― Уже поздно. Контракт подписан.

― Где он? Давай! Разорву!

Ника нервно облизнула губы, но осталась на месте.

― Я без пяти минут совершеннолетняя. Я дееспособна и вменяема. И, как видишь, с успехом выдержала даже сложный экзамен по юриспруденции.

― Мне плевать, что ты выдержала! ― грозно зашевелились папины усы. ― Моя дочь не будет ментом!

― А ты сам-то кто? ― опешила Ника. ― Ты начинал участковым! У тебя выслуга...

Он только взбеленился. Невидимый пар придавал речи ускорение и напор.

― А ты нас не равняй! Все было иначе ― раз; я мужик ― два. И как видишь, сейчас я крыса старая, тыловая, в бумажках, в поставках! А чтобы перестрелки, погони... ― тон ненадолго стал даже умоляющим. ― Ты ведь кино насмотрелась, донь, да? Кино просто. А там-то, на оперативной работе да на следовательской... не кино! Там мерзость всякая. И дерьмо вонючее. Сдохнешь ― никто кроме меня не заметит, или искалечат тебя, и...

― ...И тем не менее кто-то должен быть там и помогать людям. Правда?

Запрещенный удар. Папа не заспорил, не отвел глаз, но почти взвыл:

― Какая ты упёртая! В кого, а?

― В тебя! ― мурлыкнула Ника, подойдя и мягко, ненастойчиво забрав у него чемодан. ― Не упертая. Принципиальная.

Его лицо вытянулось. И даже усы обвисли.

― Дура, дура... ― вздохнул он, вытирая лоб. ― Ник, я же внуков хочу, а не мешок с твоим трупом. Ты же честная будешь, знаю. Не прогнешься, когда надо будет. И...

― Па-ап... ― Ника заглянула ему в глаза. ― Не надо нагнетать раньше времени. Там хорошо учат. К тому же я и уйти могу. И обещаю, что так и сделаю, если захочу.

Не захочу, но это неважно.

― Пожалуйста... Дай мне хотя бы попробовать стать собой.

Отец вздохнул и слегка отступил, пропуская ее, качая головой. Ника поняла, что сегодня выиграла. Расцвела, поцеловала его в щеку и не сдержалась:

― То-то же! Ты еще моим погонам завидовать будешь.

Ни слова в ответ. Все время, что Ника почти вприпрыжку, несмотря на тяжеленный чемодан, спускалась по лестнице, отец глядел ей вслед.

«Мы ссорились и позже ― когда папа понял, что я никуда не уйду. К концу второго курса все немного наладилось Но вот на горизонте замаячила практика ― и опять. Новый уровень пиздеца.

Папину маленькую подлость я не прощу. Она аукается мне до сих пор».

Помещение было помесью кабинета, архива и коммуналки. Именно такое впечатление производили гудящие компьютеры, забитые стеллажи, сейф для табельного в углу и три банки ― варенье, мед и сгущенка ― на подоконнике. Особенно смущала ваза с засохшими цветами. Она монолитно возвышалась на одном из шкафов. И это... один из лучших отделов по округу? Гнездо группы по особо тяжким преступлениям?

За столом в центре кабинета сидели пятеро. Они склонились над планами города, листами, фотографиями. Чертили что-то, сталкивались лбами, вдохновенно ругались.

― Водилу. Прессани еще разок...

― Не, дохлый номерок. Стопроцентно надо нож искать.

― Поспрашивайте свидетелей, место-то глухое, наверняка запомнили.

― Найди еще этих свидетелей, умник!

― А Мандаринка что сказала по трупу?

― Орлы! ― бодро обратился к подчиненным Владимир Петрович Лукин. ― Смотрите, свежачку привел!

Бумаги шуршать перестали. Сидевшие за столом обернулись.

― Стажерку? ― интеллигентно уточнил самый высокий и худой из них.

Лукин кивнул, нисколько не сконфузившись. Как и дочь, он не привык выбирать выражения.

― Именно. Принимаем? Стоп, риторический вопрос. Знакомьтесь, Ника Белорецкая.

И Владимир Петрович ― высокий, черноволосый, аккуратный и чем-то похожий среди своих пестрых подчиненных на ворона ― положил руку Нике на плечо. Она ощущала, как ее с головы до ног изучают, но не могла понять, какое впечатление произвела. Наконец коренастый, стриженный ежиком мужчина поскреб свой кривой, явно когда-то сломанный нос и выдал:

― Крутяк! А можно я на нее три трупа с жд-путей перекину? Их небось учат там розам-мимозам... пусть землю нюхает!

― Шпендик, не надо пугать, ― примирительно пробурчал сидевший во главе стола крупный бритоголовый браток. ― Еще понюхает. Да только не та это девочка, чтобы...

Владимир Петрович кисло покосился на сотрудников, и они синхронно заткнулись.

― Я, ― заговорил он, ― присоединю её к кому-то из вас. Учите. Есть желающие?

Он окинул взглядом уже всех. Снова повисла тишина, в которой кто-то громко сломал карандаш в пальцах. Наконец бритоголовый, теребя воротник рубашки, зашептал:

― Товарищ подполковник, Белорецкая, она же... генеральская дочь, да?

― Как бы чего не случилось... ― громче добавил еще кто-то.

Генеральская дочь. Она же «не та девочка». Ника ощутила, как щеки заливает краска, сжала кулаки и опустила голову. В ушах застучало. Хотелось бежать, хотя нет, больше всего ― орать на этих уродов, а потом бежать. Но Владимир Петрович, стиснув Нике плечо, заговорил снова, как ни в чем не бывало:

― Раз все такие умные, я просто вспомню, кто мне отчетность херит. Вот ему Ника и будет помогать.

― Херить дальше? ― заржал кто-то.

На него зашипели, но, судя по лицам, подчиненные Лукина напряглись. Довесок в виде помощника не хотел никто. Ника, кусая губы, ждала.

― А отдайте ее Алефу! ― раздался вдруг женский голос. ― Он весь в «глухарях» и все равно успевает! Ему хуже не будет!

Ника вскинулась. Совет дала рыжая особа смутно угадываемого возраста, между двадцатью пятью и сорока. Она указывала наманикюренным пальцем себе за спину.

В отдалении сидел крупный темноволосый мужчина. Он единственный в этом безумном месте не проявил вообще никакого интереса к происходящему, и поэтому сразу Ника его не заметила. Он не повернулся, даже когда назвали его странное имя; по-прежнему выстукивал на клавиатуре; в зубах зажимал давно потухшую сигарету.

― Э, иноходец, новенькую подхватишь? ― крикнул ему Шпендик, абсолютно не оправдывающий своего малогабаритного прозвища.

― Эй, иноходец, сколько говорить, что тут не курят? ― пробрюзжал тип в очках.

Незнакомец ожил, но не ответил ни одному из них. Он молча посмотрел на Лукина.

Владимир Петрович поскреб в затылке, пытаясь прийти к какому-то решению. Наконец, процедив сквозь зубы: «С каждого спрошу, недоумки», он направился к дальнему столу. Нику он тащил за собой. Человек, которого звали Алефом, ждал. Остальные похихикивали и строили сомнительные предположения насчет развития событий.

«Некоторые люди не растут. Я не имею в виду странные феномены вроде того, о котором рассказывал Кирилл: когда в Австрии 90-х из-за воздействия какой-то машины перестало взрослеть целое поколение детей. Нет, все проще.

Некоторые люди могут вымахать в здоровенных лбов и хвастать жизненным опытом. Чего-то добиться в работе и завести семью. Но они так и остаются школьниками. Все реакции у них на уровне отбитых старшеклассников. Почему не придумать коллеге дебильную кличку? Почему не заржать над чьей-то ошибкой? Почему не подшутить над тем, кто стесняется? А самое смешное ― они не со зла, не самоутверждаются, не запугивают. Они просто считают это нормальным. И ждут, что, попривыкнув, ты будешь делать так же.

Мои нынешние коллеги показались мне поначалу тупыми уебанами. Тупыми они не оказались, никто, но и звезд с неба не хватают. Мамонты-муровцы советской закалки и задающаяся пиздливая молодежь из менее престижных мест обучения, чем моё. Именно из-за этого впечатления я уже тогда удивилась: почему они употребляют заумное устарелое слово ― "иноходец"? Тем более странно, что означает оно лошадь.

Теперь поняла. Они выучили этот набор букв, специально чтобы его выделить. Алеф (Александр Федорович Левицкий) заслуживает особых слов. Тем более, у "иноходца" есть отлично подходящее моему наставнику значение.

"Действующий не так, как другие"».

У Алефа был невыразительный взгляд: на Лукина он смотрел без подобострастия, без раздражения, даже без интереса. Будто анализировал, что же тот сделает. С одной стороны не удивительно: двое мужчин казались ровесниками. С другой... а звание как же?

― Здравствуйте... ― пролепетала Ника.

Молчание ее угнетало. То, что Алеф не среагировал на приветствие, расстроило еще больше. Да и Владимир Петрович не спешил начинать беседу в бодрой приказной манере, так характерной для него. Он переступил с ноги на ногу, набрал полную грудь воздуха. Искал выражения? Странно, за словом Лукин, совсем как дочь, в карман обычно не лез.

― Алеф, что не штурмуешь мозг с моими орлами? ― наконец поинтересовался он.

Мужчина вынул сигарету изо рта и оглядел с впервые проявившейся эмоцией: удивился, что она потухла.

― Я никогда этого не делаю, как вы помните. ― Он вдавил окурок в пепельницу в форме мозгового полушария. ― Мне есть чем заняться. Тот труп в парке, например.

― А... ― быстро кивнул Лукин. ― Ну да. Алеф, тут такое дело... видишь девушку?

Он подтолкнул Нику вперед. Буквально заслонялся теперь ею как щитом.

― Слепотой не отличаюсь, ― спокойно откликнулся Алеф и кивнул Нике. ― Здравствуйте.

― Здравствуйте... ― повторно пролепетала та, борясь с иллюзией: глубокий голос ей знаком, и именно с голосом связана магия давящего взгляда этого человека. ― Я курсант Белорецкая!

― Курсант? ― задумчиво протянул Алеф. ― А имя есть у вас, курсант?

― Да. ― Поняв, что сморозила глупость, она опустила глаза. ― Ника. Просто Ника.

Он не улыбнулся. Выражение лица снова было непроницаемым.

― Приятно познакомиться, просто Ника. Я Александр Федорович. Просто Алеф.

Владимир Петрович хмыкнул, как показалось Нике, удовлетворенно. Видимо, знакомство проходило лучше, чем он ждал.

― Алеф, Нику я официально закрепляю за тобой, ― решительно заявил он. ― Отныне ты ― ее наставник и защитник, а она ― твоя подопечная. Не обсуждается.

― Ну ты попал! ― заржал кто-то на другом конце помещения.

Лицо Алефа не менялось. Ника уже подумала, что все не так плохо, робко заулыбалась, когда мужчина вдруг холодно, как нечто очевидное, спросил:

― Батюшка ее застраховал?

Ника снова покраснела, в глазах защипало. Конечно, он тоже знал, чья она дочь. Вот только ей уже надоедало переживать, она начинала злиться ― на Лукина, на отца, на новых коллег и особенно ― на этого. Выпрямившись, расправив плечи и подступив к столу на шаг, она ответила:

― Да. Моя страховка ― это мои мозги и то, что я умею.

Она ожидала прямо-таки волны гиеньего смеха со спины. Но там наоборот стало тихо, только кто-то покашливал. Не шептались. Не шутили. Ника покосилась на Лукина, спохватившись: не перегнула ли? Тот неожиданно широко, знакомо, отечески улыбнулся. «Молодец», ― прочла она в этой улыбке.

― Она у нас умница и лучшая ученица, ― заговорил Владимир Петрович. ― Еще спасибо потом скажешь, Алеф, так что выкобенивайся поменьше! А сейчас пойдем, Ника. Побеседуем в кабинете.

Голос Алефа снова настиг их, стоило отойти на несколько шагов.

― Владимир Петрович, а что насчет просьбы?..

Ника обернулась. Алеф, поднявшийся со стула, что-то клеил к стене. Ника присмотрелась. Почти сразу она узнала изображенного на фотографии человека и вздрогнула.

― Зачем вам?.. ― Она торопливо прикусила язык. Алеф прилеплял поверх плана округа снимок трупа, обнаруженного ею во время давнего ночного дежурства.

Две фотографии рядом изображали парня и девушку, изувеченных так же, будто растерзанных. Девушка была еще и посиневшая, распухшая. Бросили в реку? Ника перевела взгляд ниже и наткнулась на еще один снимок, фото глубоких рытвин на асфальте. Рядом сиротливо белел кусок бумаги с именами и датами.

― Алеф, мы не ведем это! ― раздраженно пробурчал Владимир Петрович, тоже разглядывавший «выставку», но с куда большим пониманием, чем Ника. ― Вот убьют кого-нибудь так... не приведи Господь, конечно... в районе ― поговорим.

Алеф поджал губы.

― Три трупа с одинаковыми повреждениями и однотипной деформацией пространства. Это говорит о...

Лукин заговорил резче:

― Тебя не просили это классифицировать. Даже если это серийник! А еще подумай-ка: один труп в самолете, второй на набережной, третий тоже, но в диком месте, в другой части города...

― А фигуры? Те пешки. Я обращался к специалистам по антиквариату, они говорят, работа эксклюзивная, авторская, не поддается вменяемой атрибуции. Не русская и даже не европейская. След ведет на Восток.

Лукин, начиная злиться, сузил глаза. Его тон потерял остатки вежливости:

― А ты меня в гроб ведешь, дружок. Давай-ка лучше, раскрывай висяк с парком.

И он опять поволок Нику за собой, как козу на веревке. Взгляд Алефа, казалось, прожигал им обоим спины.

«Странное было знакомство. Меня будто подвели к замшелому валуну и заставили с ним разговаривать, а он вдруг ответил. Я даже не поняла, понравился мне Алеф или нет. Какое первое впечатление может сложиться о камне? Ну, камень и... камень. С другой стороны, не совсем. Тяжелый взгляд в какие-то минуты, ― когда я представлялась, например, ― теплел. Ну, такое странное тепло под пластом мха. Кстати, у него глаза такие ― цвета мха. Марти, которая Алефа смутно знает, говорит об этом цвете: "Самое чумовое, что в нём вообще есть!". Действительно, чумовой цвет. Будто линзы. Из-за глаз он кажется моложе, хотя на самом деле ему, наверное, к пятидесяти, виски уже совсем седые.

Тогда я, правда, внимания на его глаза не обратила. "Странный" было единственное слово, которое подходило Алефу, но выбирать не приходилось. Практику надо было пройти, и я сразу решила: убьюсь, но найду с ним общий язык. В отделе его не любят. Не полюбят и меня. Повод объединиться. Я им еще покажу».

― Ох... ― Владимир Петрович завалился на стул. ― Каждый раз как после расстрела. Смотрит, а у меня все внутри перекручивается. Подарочек...

Ника молчала. Она не решалась ни кивать, соглашаясь с впечатлением, ни спорить.

― Прости уж, если он сильно тебе не понравился, ― продолжил Лукин, бесцельно выдвигая ящики стола, заглядывая в них и снова задвигая. ― Но лучше он, хотя бы точно не будет к тебе приставать. Джентльмен, вот так! Кхм... ― Взгляд робко скользнул ниже ключиц Ники. ― Извини, но в твоем случае это важно.

Ника и на это промолчала. Ее унизили уже по всем пунктам: происхождение, возраст, теперь еще и грудь. И почему эти старшие да матерые такое себе позволяют?

― Почему он такой... нелюдимый? ― чтобы не застрять в унынии и не дать себе разозлиться, спросила она. ― И почему его зовут Алеф?

Лукин вздохнул:

― «Алеф» ― Марти придумала. Она часто тут в свое время терлась, вот и прицепилось, а он не против. «Алеф» ― буква финикийского алфавита, изображалась как бык. Алеф у нас и есть бык. Древний, как эта Финикия, но на нем еще можно бревна возить. Древний, конечно, по сравнению со Шпендиком, с Рыжухой, с тобой, в конце концов. Давно начинал, был эдакой звездой сыска, похлеще киношного Жеглова... знаешь Жеглова? Знаешь, умница. В общем, кто только этого быка не знает. Кому только не помогал. Связи отличные, и в силовых структурах, и повыше, и на периферии. Защитнички влиятельные есть. Некоторые долги, знаешь ли, не отрабатываются.

Ника вспомнила скуластое лицо со спокойными глазами, внушительные плечи, ледяной тон и подумала, что такой человек едва ли нуждается в большом количестве «защитничков».

― Одно меня в нем бесит, Ник, ― продолжил Лукин. ― Без царя в голове. Правильно говорят: мало того, что бык, так еще иноходец! Зазнайка. Чем попало не занимался, над простыми делами мордой крутит, все заковыристое выискивает. Вот и теперь...

― А он правда такой умный, как из себя строит?

Лукин от души расхохотался, явно довольный подколом.

― Узнаешь. Старая школа, малыш. Вот только не любит он нас всех. Ребят, потому что простоваты, меня, потому что распустил их и избаловал, дочь мою, потому что суется куда не просят с этой ее, прости меня, херовой хиромантией...

Ника подавила улыбку. Ох, слышала бы Марти.

― Я еще хотела спросить, а почему все кучей сидят? Столов не хватает?

― Да что ты! ― улыбнулся Лукин. ― Традиция. Мозговой штурм называется. Они же все у меня на разном специализируются, но когда кому-то достается дело, которое он не может потянуть, а в глухари пихать рано, они кучкуются, смотрят документы, показания... Ищут решение. Часто помогает. Алеф не участвует, гордый... ― Владимир Петрович подмигнул. ― А ты помогай. Хоть и сказал твой папа всячески тебя обижать, но я хочу, чтоб ты прижилась. Правильный у тебя взгляд. Не отдам тебя обратно, мне люди нужны.

Нике захотелось обнять его, как в детстве. Но, вспомнив намек про свою грудь, она передумала. Вот еще.

«Мне казалось, я очень хочу услышать что-то подобное; что-то, что убедит меня в моей нужности и верном выборе. Но когда началась настоящая работа, о словах пришлось жалеть.

Я прижилась. Я действительно сделала все, чтобы прижиться, и прижилась. Но убедилась я вовсе не в собственной нужности, о ней никто и не спорил. В другом. Миром правит смерть. Всё смерть. Везде смерть.

Бред, я так обычно не думаю, но прямо сейчас мне кажется, что я узнала тайну. Страшную тайну, которую люди в погонах держат от остальных подальше. Теперь придется держать и мне, но здесь я расскажу. Тайна в том, что у некоторых людей нет душ, а вместо них ― ебаные "чужие". Их реальность выпотрошенная. Обесцвеченная. Их мир ― коробка со шматами содранной кожи, окровавленными ножами, раскроенными черепами и мертвыми младенцами.

Еще я почему-то часто думаю о Мандаринке ― Рине Владимировне, патологоанатоме, с которым работаю. Она такая же рыжая, как одна из моих коллег, но приветливее и добрее. Я поражаюсь, как она остается такой? Утром заворачивает детям завтрак в школу и кормит уличных кошек, а днем кого-то вспарывает, смотрит, что же произошло и почему то, что лежит перед ней, перестало быть живым. Мандаринка каждый день видит смерть. Мандаринка не борется с ней, но приближает расплату с теми, из-за кого смерть случилась. Крыс, которому она пару раз позволяла "поработать с материалом" для учебы, говорит, что Мандаринка ― "правильный спец". Кажется, если бы все было как в старые времена, ― когда сыщики сами участвовали во вскрытиях, ― я бы сошла с ума.

"Реальность зла". Я постоянно слышу это, почему-то голосом отца.

Зато с Алефом сложилось хорошо. С первого дня, как я влетела с воплем: "Курсант Белорецкая на службу явилась!". Он вежливо поднял бровь и поинтересовался, не хочу ли я для начала кофе. Вместо того чтобы попросить меня этот кофе приготовить, сам его заварил. Джентльмен. У него потрепанный вид, тяжелый взгляд, своеобразный юмор и дурацкое хобби собирать винтажных фарфоровых собачек. И этот джентльмен ― мой. Я учусь у него: он не спешит, но все успевает. Редко ошибается, потому, что продумывает разом много вариантов. Не смотрит на меня с высоты. А еще я нравлюсь ему больше, чем остальные.

Я никогда не жаловалась, но он отлично видел: мне пока тяжело смотреть на расчлененку, читать показания убийц, слушать их голоса ― человечьи голоса, не звериный вой. Мне проще поймать, избить, даже убить, чем всё, что надо делать потом. Я готова нести справедливость. Но не готова видеть ее изнанку.

― Потерпи, ― говорил Алеф, забывая, что мы на "вы". ― Сломаешься.

― Сломаться плохо, ― отвечала я.

Он не улыбался. Улыбка мелькала только в его "мшистых" глазах.

― Сломавшись, ты срастешься заново. И станешь крепче. Мы... ― он обвел пустующее помещение взглядом, ― все тут однажды сломались, каждый на своем деле. И все срослись.

И я скоро сломалась.

Это была девочка пятнадцати лет. Вчерашняя задавленная паинька, сегодняшний трудный подросток. Она в подробностях рассказывала, как убила мать, не дававшую ей гулять с друзьями и трахаться. Как ее "сорвало, понимаешь? Заебало всё!". Как она пришла на кухню, когда мать резала оливье. Как взяла нож. Как потом, когда мать ползла до двери, добила ее топориком для мяса. "Надо было просто сразу по черепу, у нее кости были такие тонкие... не знаешь, они у всех людей такие?".

Так я до конца поняла, что случилось с Марти. Эй, Марти.... А ты срослась?»

Сигарету она зажгла с фильтра ― и тут же закашлялась от запаха, напоминающего жженый пластик. Вторую ― уже как надо, но обожгла пальцы. Раньше Ника не пробовала курить и сейчас не почувствовала облегчения.

Ей не было плохо. Ей было никак. Она не разбиралась в психологии, но понимала, что ее мозг, видимо, пытается вытеснить куда-то подробности допроса, а заодно всю неделю. Она ведь только и делала, что носилась, заламывала, стреляла. Опять убила человека, а никто и не осудил ее, потому что в их с Алефом сторону успели выпустить шесть пуль.

Ей не было тяжело в «боевом» режиме. Она знала, что поступает правильно, более того, беспрерывно возникали прежние дикие мысли: не задержать, а убить, не убить ― так пакет на голову, «слоника», «славку»...

Она вдруг вспомнила: ночной патруль, разговор с Т.И. Та пыталась поднять тему со срывами у сотрудников правоохранительных органов. Ника тогда очень хлестко и решительно ей ответила, она сказала... «Я не псих».

― Я не псих, ― повторила Ника одними губами и заплакала.

Она не знала, сколько провела на скамье у здания. Что торчит здесь долго, она поняла, лишь ощутив, что руки закоченели, а по щекам бегут уже не слезы, а капли дождя. Все разошлись. Остались только дежурные, и наверняка они уже распивали чай с печеньем, вареньем и сгущенкой. Ника могла и дальше сидеть сколько угодно ― хоть до семи утра, когда начнется рабочий день.

Во внутренний двор кто-то вошел. Ника тупо наблюдала за этим высоким человеком. Он увидел ее и пошел навстречу.

― Вы?

Ника узнала Алефа, но различала его как сквозь туман. Остановившись рядом, он наклонился и заглянул ей в лицо.

― Мне казалось, ваш рабочий день кончился.

― И ваш.

Она разглядывала морщины у уголков его глаз и мяла в пальцах погасшую сигарету. Отвечать не хотелось. Алеф понял и не стал настаивать, спросил другое:

― У вас нет зонта?

― Есть.

― А почему вы плачете?

― Так. Грустно.

И Ника замолкла. Алеф сел рядом и накинул ей на плечи свою широкую куртку.

― И все-таки. Ника, это нехорошо. Я за вас отвечаю.

― Потому что я генеральская дочь? ― Она почти оскалилась.

― Потому что вы мой напарник.

«Напарник». Не «подопечная», как говорит Лукин. Ника, испытав слабое подобие благодарности, заставила себя твердо посмотреть Алефу в лицо.

― А вы не бойтесь. Я просто сломалась. Вы можете мной гордиться.

― Я горжусь, Ника. Очень.

Он вздохнул и прикрыл курткой ее макушку. Ника вдруг подумала: теперь, если бы кто-то посмотрел на них со спины, он увидел бы одного очень толстого человека, ссутулившегося и спрятавшего голову в высоком воротнике. А запах одеколона от куртки чудом вернул чуть-чуть самообладания.

― Вокруг звери, ― прошептала она. ― И я, и Лукин, и вы, и все... девчонка, которую маму... ― Ника запнулась. ― Одни звери ловят других зверей. Разве так должно быть?

Она понимала, что такое до нее говорили сотни, тысячи тех, кто приходил в уголовный розыск. И никогда не получали ответа, и сбегали, а другие смирялись, ломались, тонули каждый в своем болоте. И она сама сейчас уже смирится, просто потому, что рядом кто-то большой, защищающий, поддерживающий, с кем тонуть не страшно.

― Истинных мотивов не так много. Обычно есть только внутренняя гниль, благодаря которой мотивы выдумываются ― чтобы убить, изнасиловать, обокрасть. Оттуда «юбка короткая», оттуда «плохо лежало». Настоящий мотив у немногих. У игроков.

Ника вздрогнула. Слова напомнили ей о стене, обклеенной фотографиями и картами. Вот где, казалось, мотива быть не могло: три несвязанных жестоких убийства, три шахматных фигурки на местах преступления. Чистый серийник. Мотив ― психоз.

Но у Алефа по этому поводу были свои соображения.

«Он все думал о тех делах. Когда он поделился подробностями, думать стала и я. Но мне сложнее прощупать закономерности, я не такая умная.

Шахматы вызывают больше всего вопросов. Три старинные пешки из дорогого набора. Три человека стали фигурами на непонятной доске. Мне эта доска даже представляется: клетки черно-белые, буквы и цифры в золоте. Игроки расставляют фигуры ― одну за другой, медленно, с паузами. Но вижу я только «черную» половину и тень "черного" игрока. "Белое" скрывает мрак.

Первой убили Ларису Минину, сотрудницу цветочного магазина. Ее сначала "загрызли", потом бросили в реку. Обсидиановую пешку извлекли из горла. Одинокая девушка, ни родителей, ни мужа. Одевалась необычно, была обожаема клиентами, занималась танцами. "Персефона" ― ласково звала ее хозяйка сети "Имя Розы", убивалась из-за ее смерти: Лариса, по образованию биолог, выводила для сети уникальные сорта цветов. "Ну, странненькая она была. Ну, молчаливая. Ну, с тайнами. Я ничего о ней не знала, но она казалась таким солнышком, даже в своих готичных платьишках! А какой сорт роз мне подарила! Мир праху..."

Второй пешкой стал Петр Нагарин, таксист. Коллеги звали его Извозчиком без головы: лихачил, но ни разу не попадался ГАИ. Тоже холостяк, хороший служащий, спортсмен ― разряды по стрельбе и по плаванию. Мог бы стать идеальным мужем для какой-нибудь городской курицы. Не стал. Не повезло. Я еще вспоминаю алые точки тлеющих сигарет в темноте... Кто там был?

Третий убитый ― итальянский режиссер с русскими корнями. Фредерик Самойлов. Летел в Милан на фестиваль. Нашли в туалете самолета с такими же ранами, с зажатой в кулаке фигуркой. Говорят, был "красавец-мужчина": по-итальянски смуглый и темноволосый, по-русски сероглазый. Очень нравился женщинам. Единственная странность ― боязнь огня и даже фотовспышек. Врагов не имел, хотя не знаю, правда ли, что в мире кино все на ножах и прирезать Самойлова мог завистник? А достать точную копию первых пешек?

Алеф с ума сходит. Что-то здесь его задевает, я пока не выяснила, что; он не рассказывает. Я не лезу. Слушаю. Предполагаю. Это наш с ним мозговой штурм. Недавно Алеф явно выкопал то, чего не вижу я. Но все-таки что?

Какой же он умный. И как он успевает заботиться обо мне?»

― Вот вы не думайте, что я тут рыдаю потому, что дура... ― сказала Ника, уже стыдясь себя.

― И не думаю.

― Я буду работать как вы, чтобы...

― Будете. ― Он улыбнулся. ― Но как я ― не надо.

― А у вас глаза цвета лесного мха, ― вырвалось у Ники.

Она тут же мучительно зарделась, а Алеф чуть не подавился сигаретой.

― Знаете, я как-то не очень умею находить общий язык с дамами. Иногда мне кажется, что вы из другой галактики ― так легко скачете с темы на тему.

Ника рассмеялась. Ей было уютно сидеть под непромокаемой курткой рядом с ним. И она сидела бы еще долго, но у Алефа были другие планы.

― Мне нужно по делам. А вы идите. Доберетесь?

Она вздохнула, неохотно выбралась из-под куртки и встала.

― Ну не так же я безнадежна.

Теперь ночной дождь казался приятным, видимо, оттого, что утих ветер. Ника подняла голову каплям навстречу, все равно волосы успели вымокнуть.

― До свиданья, Алеф.

― До завтра, Ника.

― Завтра воскресенье. Но я могу прийти.

И она зачем-то попыталась изобразить кокетливую улыбку взрослой, уверенной леди.

― Ох, Ника... отсыпайтесь лучше!

Она встряхнула головой, откинула за плечо прядь волос и побежала к остановке.

«Блин. Кажется, я влюбилась...»