22.06.2006. Максим. Утро первого дня

«Вот я пишу это, а вы все спите, пьяные, нагулявшиеся, навеки отпущенные из школьной тюрьмы на волю (ну, кроме Кирилла и Левы, которые на воле давно и спят просто пьяные). Когда кто-нибудь продерет глаза, выпьет кефира и притащится сюда делиться впечатлениями о нашем зашибенном выпускном, меня уже не будет. Останется лишь эта запись. Моя последняя запись.

Что, испугались? Похоже на послание самоубийцы? Ха-ха. Запись последняя только на ближайшее время. На год-два. Ну а там как пойдет.

Я знаю, что поступаю скотски. Но я, понимаете, ненавижу долгие прощания, уговоры, сомнения, вот это всё... Поверьте, меня бы стошнило, если бы вы все скучковались рядышком и просили, просили: "Макс, не надо!" "Макс, это мальчишество!" "Макс, это сумасшествие в нашей-то стране!" Ведь все равно бы не убедили. Обещания, которые я даю (даже себе), я всегда держу. Как ты, Ника. Совсем как ты. Да, моя курочка-чернушка, я нарушил правила. Гадкий я урод.

Итак, друзья мои. Ваш Пэтух уходит на флот!

Да-да. Именно на флот я и отправляюсь. Там я:

1. стану мужиком;

2. стану мужиком;

3. научусь чистить картошку;

4. вдохновлюсь и напишу эпопею о чем-нибудь реальном, без всяких там суровых космонавтов, отверженных странников и прочих заштампованных типов;

5. стану мужиком.

Знали бы вы, как батя меня разубеждал. Месяц спорили, чуть ли не каждый день сшибались лбами, он говорил: "Ты же другого хотел! А жениться?". Уступил наконец. Даже помог. Он все-таки у меня золотой. Золотой... Вы их с мамой не забывайте. Забегайте в гости. Ты, Асёна! Ты особенно, слышишь?

Почему так вышло? Ну некуда мне приткнуться. Не знаю я, чего хочу, и пользы от меня такого никакой. Вот. А тут... у человека ведь всегда есть хотя бы одна дорога ― семейная. Вот ею и пойду. Схожу. Посмотрю.

Скоро в аэропорт. А сейчас лучший час: выпускники уже легли, нормальные люди еще не проснулись. И вот, я сижу на разваливающихся качелях, придумываю, как бы так по-человечески сказать "пока", и вспоминаю. А надо мной светлеющее небо лыбится. Долгий сегодня был рассвет. Правда?

Ник, знаешь, я тут понял, как тебе было больно. Уходить от привычного и, главное, от нас, всю себя переделывать. Поэтому первой я попрощаюсь с тобой. Если у меня все выгорит, когда-нибудь нам придется бороться со злом, во всех смыслах, вместе. Ты такая красивая, я такой дурак. Не отличная ли команда?

Итак. Начну-ка официальную часть...»

Прошла торжественная половина выпускного. Развлекательную запланировали в ресторане «Синяя чайка», на Поклонной горе. Там был не только огромный зал с танцполом, но и внушительный балкон. Родители решили максимально сократить передвижения: пусть там дети и встретят рассвет. Свой первый взрослый рассвет.

Администрация с облегчением выпроводила ненавистных «ашек» за порог. На «банкет с детьми» (так мероприятие окрестили) отправились только с полдюжины родителей и трое педагогов, по каким-то причинам привязавшихся к дурацкому классу: добрый флегматичный математик Сергей Валерьевич, веселая физкультурница Василиса Васильевна и, разумеется, заменитель химички, Лева. Крыс тоже примазался на правах старшего сопровождающего, вместо зарытого в работе отца Марти.

Не хватало лишь Ники.

В «Синюю чайку» съезжались рано, уже к девяти парковка заполнилась разномастным транспортом. Каждый выпендрился как мог: Алина Остапова наняла лимузин, Дрейк прикатил на мотике, а сам Макс ― прикола ради ― примчался на раритетном велосипеде сороковых годов. Одноклассники покосились с любопытством, но промолчали. Вообще царил почти мир, почти труд, почти май. Кто-то мило улыбался, кто-то беседовал. Незачем было портить последний день общей маленькой жизни.

Подкатила «хонда» Крыса. Ему пришлось временно превратиться еще и в единственного водителя: «хаммер» Левы благополучно лишился тормозного шланга за пару дней до выпускного. Распахнулись дверцы, и от вида девочек Макс обомлел. Саша была в бирюзовом сарафане, с открытыми плечами и красиво обнаженной спиной; по контрасту с ней Марти красовалась в черном подобии пеньюара и красных туфлях. За ними из машины вылезла Ася в легком белом платье, с распущенными волосами.

― Серпантинка... ― Макс машинально шепнул привычное прозвище и протянул Асе руку. Она подняла взгляд и улыбнулась:

― Постарели мы все, да?..

Он не ответил. Просто смотрел. И думал о том что ему не идет костюм-тройка.

Хотелось запомнить ее еще и такой. Чтобы новый образ занял место рядом с другими. С Асей-скалолазкой ― раскрасневшейся, отдувающейся, упорно лезущей по веревке. С Асей-музыкантшей, склонившейся над нотной тетрадью. С любимой. Всегда любимой.

«Асёна. Когда вернусь, ты будешь меня бить, даже, нелитературно выражаясь, "пиздить". Но сейчас ты мирно спишь ― на левом боку, свернувшись калачиком и подложив под щеку руку. Ты еще не знаешь, как я буду далеко.

Банально сказать, что я буду очень по тебе скучать, писать длинные письма и изменять тебе с медсестрами ― в общем, как обычно и бывает. Но потом я вернусь, украду тебя и выдам за себя замуж. И мы будем счастливы».

― А Данька похож на приличного человека! ― радостно заявила Марти, наблюдая за вылезающим из автомобиля Дэном. ― Таким он станет, когда его картину купит Джордж Клуни! Ну, или Путин! Или...

― Перестань! ― возмутился Дэн.

Макс не удержался и загоготал, хлопнув друга по плечу. Дэн тоже впервые надел костюм и выглядел странно. А, впрочем, нет, пальцы у него были в краске.

Что-то никогда не меняется. Никогда.

«Дэн. Вообще не думал, что мы подружимся. Мне казалось, ты не от мира сего и далек от долбоебов типа меня ― такое у меня было предубеждение против художников. Но ты замечательный и "свой". Я рад, что ты пришел. Пришел, именно когда нам очень нужна была поддержка, нужны были ясные глаза и ясное сердце. Желаю тебе... эх, не умею желать... человеческого счастья, машину, частную галерею и парочку муз. Как молодая Пэм Андерсон».

― Как вы все влезли? ― поинтересовался Максим.

― Сила йоги, ― прокомментировал Крыс, убирая ключи в карман. ― Я предлагал сплавить Марти в багажник.

― Я, между прочим, и так заняла мало места, потому что ехала на коленях у Дэна!

― Марти-Марти... опять перепутала посылку и следствие! ― ядовито отозвался Кирилл и получил подзатыльник. ― Ну что, идем? Я старался максимально опоздать, чтобы приехать вовремя.

― Кажется, удалось, ― заметил Лева. ― Кирилл, вопрос по делу: быстро косеешь?

― Вообще-то нет, ― удивленно отозвался Крыс. ― Только по собственному желанию, сегодня не собирался. А что?

― Если желание появится, развозить трупы придется мне. Дашь ключи?

― Тебя самого придется откачивать, ― возразил Крыс. ― И даже не думай садиться за руль моей девочки! ― Он любовно похлопал машину по крыше.

― Твоя девочка ― я! ― возмущенно вклинилась Марти.

― Не знаю насчет машины, но на тебя я точно не претендую, ― хмыкнул Лёва, задумчиво окидывая взглядом ее платье. ― Хотя...

Марти подхватила под руку и Леву, и Кирилла. Она была совершенно довольна.

«Лева. Знаю грустную правду: такие, как ты, редко находят друзей. Но ты ведь нас нашел! И ты единственный учитель, которого я бы никогда не посадил на кнопку, а ведь в нашем детстве через это многие прошли. Что бы тебе пожелать... Банальное: стать великим ученым и сделать крутое дело, чтоб Сизиф зауважал тебя еще больше. Да, именно больше, потому что он и так тебя уважает. Знай это. Лёв, ненавижу давать советы, и вряд ли они реально нужны. Но попробуй понять батю. Кстати, ты знал? Они с моим учились вместе в школе, хотя в разных классах! Так что наша встреча была предопределена!

Что, опять я загнул? Серьезно, батя помнит, как Сизиф прятал курево в той твоей любимой куртке! Прятал, а потом учителя допрашивали его с пристрастием, и все бесполезно! Хм... А поройся за подкладкой, может, что осталось?»

Идея посидеть в ресторане без строгого надзора была гениальной. Макс понял это, когда Марти с Кириллом удалились к барной стойке, с крайне деловым видом. Вскоре к ним откочевали Лева, Василиса Васильевна, Дрейк, Нора и еще несколько ребят. Остальные болтали за столиками; особенно весело было у Алины и Умки: они заказали улиток («как обычно, мы каждые каникулы во Франции!») и почему-то позеленели при взгляде на них.

― Вот же дурехи... и ведь скучать буду, даже по ним.

Ответное молчание было укоряющим, крайне красноречивым, выразительным. Даже осязаемым, по крайней мере, Макс это молчание почувствовал, как мелкие-мелкие, колючие-колючие разряды электричества. Глотнув шампанского и набравшись мужества, он развернулся и посмотрел Саше, сидевшей рядом, в лицо.

― Эй.

Она не улыбалась. Грустно гоняла трубочкой клубничину в ярко-голубом коктейле.

― Ну... последний вечер в обществе моих «хохлаток»? ― шепотом, чтобы не слышала Ася, спросил Макс. ― Не злись, Сашка. Пожалуйста, ну не злись на меня. Я...

Саша вскинула взгляд. Волосы от резкого движения упали ей на глаза, но она даже не смахнула пряди. Зеленые глаза сердито, безнадежно сверкнули.

― Дурак ты, Макс! ― Тут же она добавила громче: ― Я к ребятам.

― Погоди...

Но Саша только пихнула его локтем в бок, вскочила и пошла к стойке.

― Она какая-то злая сегодня, ― тихо произнесла Ася, глядя подруге вслед. ― Ты что, обижал ее? Про платье что-то брякнул? Оно же классное!

― Не брякал. Не обижал. Не знаю. Наверное, просто волнуется. Пойдем потанцуем?

Ася кивнула, но лицо ее осталось обеспокоенным. Макс приобнял узкие голые плечи.

― Брось. Ерунда, сегодня просто сложный день. А может, я просто...

Дурак. Действительно дурак.

«Саша. Ты для меня навсегда останешься самой любимой курочкой. Ха, что, испугалась? Нет, о гареме я не думал. Просто хочу сказать, что я тебе доверяю. Именно поэтому не смог от тебя ничего скрыть, уж больно ловко ты меня спалила. И... я дико благодарен, что ты не стала рвать на себе волосы. Не бросилась всем рассказывать. Не послала меня сразу к черту. Что ты поняла».

Она заскочила неожиданно, за пару дней до выпускного: забрать забытую тетрадь с одной из своих сказок. Макс как раз вдохновенно разбрасывал вещи по комнате, соображая, что пригодится, кроме теплых носков. За этим занятием Саша его и застала.

― Огоо, ― протянула она, разглядывая разложенные в ряд ножи. ― Куда собрался?

Максим замер пойманным кроликом. Саша продолжала расспрашивать:

― Вы же с Аськой вроде только в августе идете в поход. Нет?

― Никуда я не собираюсь. Я тут... завтракал. Колбаски захотелось. ― Макс пинком отправил сумку к шкафу, с глаз долой.

― Круто. ― Саша усмехнулась, но это прозвучало почти угрожающе. ― Кстати, я не обедала. Сделаешь бутербродик? Люблю сервелат «Враньё».

Говоря, она приближалась и осматривалась. Можно было не сомневаться: заметила и документы в углу стола, и аптечку, и несколько компанейских фотографий ― их Макс собирался непременно взять с собой.

― У меня нет колбасы, ― печально признался он. ― Я все съел.

Саша остановилась.

― А консервы, которые на кресле, решил припрятать на зиму?

― Ага...

Максу показалось, он придумал, как отвлечь подругу. Он подскочил к книжной полке, схватил пухленькую тетрадку в собачках и потряс ею в воздухе.

― Вот твоя сказка! Я прочел за вечер. Мне понравилось! Между прочим, мог бы роман выйти, хотя и коротко здорово! Я обязательно куплю книгу, когда...

Сашка не стала слушать. Буркнув «Мило!» и выдрав тетрадь у Макса из рук, она прижала ее к груди. Куда делось ровное настроение? Почему Саша так напряглась? Она смотрела молча, исподлобья, упираясь острым подбородком в бумажный срез. Смотрела и чего-то требовала.

― Саш...

― Ты куда поступаешь-то? ― вдруг тихо спросила она. ― Так и не сказал. С нами?

― Я... ― Слова потерялись. Макс зачем-то взял банку с тушенкой и начал разглядывать, потом торопливо бросил обратно в кресло и потупился.

― Ау, Макс. Ты вообще тут?

Он вскинулся. Саша разглядывала его с любопытством врача, заметившего торчащую из уха пациента зубную щетку. Тетрадь она уже не прижимала к груди, а держала в опущенных руках. Костяшки пальцев побелели. Может, она еще не догадалась... но уже начала беспокоиться.

― Я не работаю в милиции и прочитала всего пять или шесть историй про Холмса, ― медленно, выбирая слова, начала Саша. ― Но твоя виноватая рожа и эти разбросанные вещи наталкивают меня на мысль, что ты собрался свалить, совсем как Принц из моей сказки. И по каким-то причинам забыл предупредить своих друзей и... ― Саша помедлила, ― свою девушку! Или это только я ничего не знаю?

Наповал! Наповал убила всю его хреновую конспирацию. Полный аут. Макс засопел, уселся на пол и подпер кулаком подбородок.

― Сашка-Сашка... теперь придется ликвидировать тебя. Что же ты?

И он сделал вид, что собирается запустить в Сашу ботинком, угрожающе занес руку.

― Ага. ― Саша, игнорируя жест, убрала тетрадь в сумку и снова посмотрела на Макса сверху вниз, ― Тогда можно я еще предположу, что твоя мысль об армии жива? И валишь ты... на север? В море? Вот это совпадения.

А вот и контрольный в голову. Макс застонал и дернул себя за волосы:

― Да. ― Добавил: ― Да, да! Можешь начать нудить или орать!

Он с готовностью заткнул уши. Саша мрачно покрутила пальцем у виска.

― Я тебе что, мама? Или жена? ― уже более мягко спросила она, подойдя на шажок. ― Ты... Аське-то скажешь?

― Нет.

― Макс! Помнишь же, чем такое для моего Принца кончилось!

Он, продолжая сидеть на полу, ждал, пока она приблизится. Пока, как и нередко, схватит его за шиворот. Так Саша и сделала. Но вместо того, чтобы продолжить возмущаться, она только серьезно заглянула Максу в лицо. В этот раз он не стал отводить глаз. Перехватил Сашину руку, отвел и мягко, ровно попросил:

― Но мы не в сказке. Тут все выживут. Ты тоже не говори. Никому. Хорошо?..

Саша вздрогнула. По крайней мере, дрогнули ее прохладные пальцы, зажатые в его руке. Сашино лицо сделалось и испуганным, и сердитым, и одновременно незнакомо, пугающе печальным. Но это не продлилось и пары секунд. Тут же Сашка вырвалась и сильно треснула Макса по лбу.

― Какой же ты, Гордеев, дебил! ― печально констатировала она. ― Предупреждаю, если ты все-таки там помрешь или найдешь себе какую-нибудь отмороженную Госпожу, которая тебя заколдует...

Она многообещающе потрясла кулаком. С небывалым облегчением Макс встал, отряхнул джинсы и спросил:

― Значит, я могу на тебя рассчитывать? Чайка моя, Чаечка...

Саша отступила, присела на корточки и начала поправлять ремень сумки. Судорожно дернула молнию. Что-то отстегнула. Снова пристегнула. Глаз она не поднимала.

― Конечно, Макс. Конечно. На меня все могут рассчитывать. Всегда.

«А еще я тебе по-белому завидую. Эти мои убогие эльфы, звездолеты... Неизменно ― влияние кого-то чужого, чего-то всем известного. Нет, это не плохо, жанры-то классные, но это надо уметь, а я, видно, не умею. А ты? Та сказка о Принце, сбежавшем за Злой Госпожой; о Чайке, которую он предал; о Принцессе-сестре, которая, спасая его, влюбилась в Пирата, и о мудром Серебряном Слоне... Саша, я умер. А еще понял, какое я пока дно. Куда я лезу?

Что ж, за службу точно дозрею до нормального романа ― уже другого, о другом. А ты будешь его редактировать; больше никого к своим бесценным строчкам не подпущу, так и знайте, ничтожные женщины! (это я Асёне и Марти).

Сашка-Сашка... понимаешь, мне очень надо найти себя. И я найду. Или потеряю окончательно».

Поначалу все разбрелись и болтали на свои темы. Гудеть на всю «Синюю чайку» 11 «А» начал только к четырем утра. Гудение росло пропорционально выпитому.

Марти пару дней назад проиграла Крысу спор на желание. Когда в музыкальном центре заиграла знаменитая композиция из «Криминального чтива», она сбросила туфли и забралась на барную стойку. Музыку врубили громче. Теперь Марти танцевала ― прямо там, обходя расставленные бутылки и бокалы.

― Романов, а самому слабо? ― крикнула она, останавливаясь напротив Кирилла. ― Мне пара нужна!

Лева и Василиса Васильевна поддержали ее хохотом. Крыс, пожав плечами, тоже полез на стойку прямо в начищенных ботинках. Бармен, совсем молодой и рыжий, наблюдал за ними со смесью удивления, ужаса и восхищения, именно в той пропорции, чтобы не пытаться мешать грандиозному действу. Физкультурница, Лева и одноклассники захлопали. Кто-то даже одобрительно засвистел.

Макс некоторое время тоже наблюдал за двумя силуэтами, так напоминающими глянцевые киношные образы. Наблюдал, пока это не стало невыносимым. А потом поднялся с барного стула и ушел на балкон.

«Марина. Мы дружим с первого класса, но, как ни старался, я не придумал, что тебе сказать. Вдруг оказалось, что я тебя не знаю. Не знаю от слова вообще.

Я тебя люблю, пусть в последнее время мы и лаялись. Я всегда старался защищать тебя, буду защищать и дальше, если только ты захочешь. Ведь я помню тебя малявкой ― ты была такая тощая, что могла уместиться в папином рюкзаке. Сейчас ты туда уже не влезешь, зато на сидении машины Крыса смотришься отлично. И...

Нет. Я знаю, что тебе пожелать. Я желаю, чтобы никогда больше тебе не пришлось выбирать, любить или быть любимой. Пафос? Да по барабану».

Ася подошла незаметно и прикрыла ему глаза ладонями. Макс сразу узнал ее по запаху духов ― цитрусово-цветочному, очень-очень юному.

― Устал? ― спросила она, становясь рядом. За спинами по-прежнему орало «Криминальное чтиво».

― Есть такое дело. Что они там?

― Еще даже ничего не разбили. ― Ася рассмеялась. ― Я бы не смогла.

Невольно Макса передернуло.

― И слава Богу. Это так... вульгарно, что ли?

Ася вздохнула и хмуро отвернулась к темнеющему впереди лесу. Пальцами она барабанила по перилам. Макс пожалел о своих словах. Мог ведь и промолчать.

― Почему? ― раздался ее напряженный голос, голос «Не порть мне праздник».

― Что почему? ― виновато спросил он, просто оттягивая ответ.

Серпантинка не повернулась, но Макс видел: она неприятно поджала губы.

― Ты сам все эти годы вечно прикалывался, дурачился, ― наконец заговорила она. ― Даже сегодня прикатил на велике. И какое право ты тогда имеешь судить...

Никакого. Он сам прекрасно это знал и потому не дал ей закончить:

― Я просто привык. Ну, всегда шутить, всегда прикалываться. Знал, что так не будут дразнить. Например, за то, что с девчонками с 1-го класса дружу. И ростом не Киркоров. А впрочем, ― он понял, как глупо всё это звучит, и усмехнулся, ― ты права, Асён. Каждый выбирает для себя, когда и зачем надевать маски. Но я свою снимаю.

На балкон через распахнутую дверь вылетела бутылка и, ударившись о перила в углу, разбилась. Ночь зазвенела осколками. Ася, в первую секунду аж подпрыгнувшая, теперь хихикнула:

― Вот и разрушения! Спорим, это Марти идет?

― Кто же еще.

― Почему чуть что, так сразу Марти? ― раздался знакомый голос. Подруга вальяжно вышла на балкон. ― Ну ладно-ладно. Это Марти. МарТерминатор!

Она покосилась на осколки и враскачку направилась к Максу и Асе. Приблизившись, нагло вклинилась между ними, обняла обоих за плечи, привлекла к себе.

― Я вас люблю! ― дыша перегаром, заявила она. ― Ну, чего вы опять убежали? Видели, как мы...

― Видели. Шумно просто, ― ответила Ася, пытаясь ослабить хватку. ― Ма-арти! Мои волосы!..

― О... первые проблески, ― сказала вдруг абсолютно трезвым голосом Марти, не разжимая дружеских объятий, но поднимая взгляд к небу. ― Жаль, звезда не упадет.

― Поздновато для звезд, ― заметил Макс.

Подруга посмотрела на него с выразительным укором.

― Для звезд никогда не поздно. О. ― Она оживилась. ― А хотите, я расскажу вам сказочку?

― Опять? ― Макс запротестовал: ― Нет. Не хотим! Хотим тишины и природы.

― Зря. ― Марти надулась. ― Это была бы история про проклятого короля, который продал душу за одну победу в шахматах. Или про сэнсея, убитого учеником. Или...

― У тебя все истории какие-то грустные, ― настороженно протянула Ася. ― Хорошо, что ты не пишешь.

― Только грустные истории похожи на правду, ― назидательно откликнулась Мартина. ― «Долго и счастливо» ― это американское кино. Хотя я кино тоже люблю.

Небо уже сильнее расцветилось розовым золотом. Лес налился чернотой. Марти вздохнула и снова глянула вдаль.

― Пойду наших звать... ― Она вернулась к выходу на балкон и заорала: ― Эй, товарищи! Кого интересует прекрасный рассвет? Всего одна штука, акция ограничена!

Макс тут же услышал смех и топот. Вскоре на балконе яблоку негде было упасть; он весь заполнился платьями и пиджаками. Поначалу одноклассники продолжали прежние разговоры, потом резко замолчали. Перестали чирикать даже Алина и Умка.

Шар солнца окинул Москву сонным взглядом. Некоторое время гигантская звезда будто сомневалась, стоит ли выползать, но наконец смилостивилась и поднялась еще на полсантиметра, и еще, еще... «Доброе утро, планета», ― пробормотал Лева.

Макс смотрел на разливающееся в воздухе теплое золото и ощущал блаженный вакуум в голове. Почему-то стало легче. Легче от сонной звезды, легче от пятого бокала шампанского, легче оттого, что он в очередной раз позлился на Марти и в очередной раз понял, как дорога ему эта чудачка. Макс сжал и ее руку, и руку Аси. Ася положила ему на плечо голову, а Марти пьяно прохихикала: «Ах ты казанова!».

Бывшие одноклассники всё молчали. Каждый прощался сейчас не только с ночью. Годы, одиннадцать лет нужно было проводить в розовеющих лучах, как отправляют по морю погребальные лодки викинги. Кто-то уже бережно укладывал эти годы на дальнюю полку памяти, прикрывая для верности старым тряпьем. Кто-то сосредоточенно, строчка за строчкой, вычеркивал, разрывая незримую бумагу. Кто-то просто улыбался, стараясь разглядеть, что за поворотом. Макс не делал ничего.

Не говоря друг другу ни слова, уходили в зал. Ушли Ася с Сашей и Марти, ушли Лева и Дэн. Макс все стоял, глядя уже не вверх, а на темную, поросшую чахлым кустарником поверхность Поклонной горы. Она стелилась сразу за перилами, шла резко вниз. Интересно... сколько вот таких молодых дураков видела эта гора с Древней Руси?

― Ну что? Обряд перехода во взрослый мир совершен?

Макс поднял голову. Кирилл стоял рядом, вертя в руках большой осколок от выкинутой Марти бутылки. Вид Крыс имел праздный, скучающий и трезвый.

― Обряд... ― протянул Макс, снова отворачиваясь. ― У Марти нахватался?

― Торчишь здесь долго, ― проигнорировал вопрос Крыс. ― Почему бросил даму?

― Сам что не уходишь? ― ответил тем же Макс. ― У тебя тоже есть. Дама.

Крыс хмыкнул, не снисходительно, а понимающе.

― Хочешь подумать о жизни?

― Чего мне о ней думать? ― напряженно огрызнулся Макс. ― Вот еще.

Стало стыдно, будто его на чем-то поймали, и кто поймал! Кирилл не ответил, продолжал крутить в руках осколок. Косясь на него, Макс попытался сострить:

― Вот только не надо тут все кровью заливать. Иди резать вены в другое место.

― Зачем мне их резать? ― Кирилл поднял брови и посмотрел совсем как обычно: будто собеседник ― идиот. Макс поджал губы.

― Не знаю. Так, брякнул.

В зеленой глубине блеснуло солнце. Крыс повертел стекло, явно стараясь удержать золотисто-изумрудную искру. Поглощенный этим, он, казалось, забыл про Макса. Луч все-таки вырвался из бутылочного плена, осколок померк. Крыс равнодушно, даже брезгливо выбросил его за перегородку. Жест был полон изящества, как и все его жесты.

― И все-таки что с будущим-то? Мысли есть? ― снова заговорил Кирилл.

Ну точно как взрослые. Которые: «Что, определился?». Которые: «Будешь нам опорой?». Которые: «Мозги на место встали?». Которые: «Дом, дерево, сын!». Макс неохотно признался:

― Бродила тут в мозгах парочка. Теперь не бродят.

― А что так?

― Понятия не имею. В школе все казалось проще. Вот ты, когда заканчивал...

― Я знал, что буду врачом, класса с 7-го. ― Крыс не дослушал. ― Без вариантов.

― А как ты так? Ведь это у вас не семейное даже. Отец тебя...

Крыс рассмеялся, и это был совсем не колючий смех. Макс задумался: может, именно так у Романова проявляется опьянение? Одни песни начинают орать, другие плакать, третьи целоваться лезут, а Крыс вот становился добродушным?

― Нет. Отец никогда меня не заставлял. Я сам. ― Ловким прыжком усевшись на перила, Крыс продолжил: ― Вначале меня привлекла возможность изучить физиологию, фармацевтику и кучу других полезных вещей, к которым так просто не подкопаешься. А потом... ― он ненадолго задумался. ― Классу к десятому я понял, что это не единственный плюс. Врач ― одна из немногих профессий, которая всегда будет нужна и за которую никогда не будет стыдно.

― Чего? Стыдно?! ― удивился Макс.

Он удивился слишком бурно. Но ему почему-то казалось, что Крыс вообще не может знать, что такое стыд. Кирилл больше не улыбался. Очень серьезно он кивнул.

― Понимаешь, есть мало специальностей, в основе которых действительно лежит... как это пафосно называют... гуманизм. Простое умение и желание беречь людей. Этот принцип, в идеале, следует на груди у медиков выжигать в первый день учебы.

― Какой принцип-то?

Кирилл склонил голову к плечу, пепельная прядь упала на лоб.

― Ну, какая у Гиппократа была первая заповедь?

― Эээээ... не убий? ― постарался вспомнить Макс.

― Не навреди, ― поправил Кирилл, убрал волосы назад и скривился в усмешке. ― Да, знаю я, что, глядя на меня, трудно даже предположить, будто я могу быть...

― Гуманным?

― Типа того.

― Ха. Пиздишь, ― возразил Макс, хотя от смущения у него загорелись уши. ― То, как мастерски ты выводишь, не превращает тебя в монстра. Ты просто... странный.

«И я не уверен, что ты мне нравишься». В подобном Макс с удовольствием признался бы Кириллу еще пару часов назад. Но, кажется, рассвет успел не только безвозвратно забрать прошлое, но и принести что-то новое. Оставалось понять, как с таким жить.

― Да, ― повторил Макс. ― Ты странный. Странный, но неплохой, а я просто не врубаюсь, что происходит в твоей башке.

Кирилл едва ли обиделся, даже не утешил снисходительным диагнозом: «Это потому, что ты тупой». Спрыгнув с перил, он лишь опять мягко, но все-таки иронично рассмеялся:

― Труднее всего понять то, чего нет, Макс. Даже не пытайся.

«Кирилл. Как иногда хочется "озадачить" тебя по морде. Рано или поздно найдется кто-то, от кого ты по ней получишь ― не пощечину, так апперкот. Но не думай, я говорю не со зла. Наоборот. Желаю найти и уберечь свои смыслы, иначе ты станешь опасным для общества. И, знаю, тебе плевать, но все-таки помни: один неоперившийся Пэтух, с которым дружит твоя девушка, очень тебя ценит. Уважает и признает, что ты говоришь и делаешь куда больше правильных вещей, чем неправильных. Может, сегодня я понял тебя чуть лучше. Хотя...

Нет. Не только ты, ВСЕ, все вы. Понимание ― такая штука... ну вот, возникла мысль ― и путается. А ведь крутилась давно.

Вот. Послушайте, дети мои, я должен сделать признание. Я вас всех люблю, буду любить всегда, но я никого из вас не понимаю. Даже тебя, Асена! Да и не чувствую себя особо... понимаемым. Понимание ― настоящее, а не основанное на паре подслушанных разговоров и подсмотренных моментов ― накладывает огромную ответственность. Если понимаешь, поддержишь и спасешь человека всегда, что бы ни случилось. Найдешь единственное верное слово. Должен. Только это действительно определяет умение понять. Что... слабо?

Так, а к чему все было-то? Вы наверняка сами все знаете, это только я вечный стоп-кран. Ношусь с этим пониманием, как петух с яйцом. А ведь петухи яиц не высиживают. Они для другого. Мама, как пошло прозвучало-то!

Не думал, что буду завершать запись на плоской пошлой шутке, но так выходит. Не хотел бы, чтоб самолет улетел без меня. Надо бежать. Пока, моя банда.

Искренний и совершенно трезвый.

Ваш Макс».