Арка 2. Лето без Бога . 13.06.2006. Ника

«Сегодня особый день. Мой. Когда я себя нашла. Ровно два года назад.

Я шла к себе долго. У меня дикая история. Там кошмары, нелепости и случайности. История похоронена. Ненавижу ее вспоминать. Но должна».

Маленькая Ника понимала, что висящий на стуле халат ― не монстр, отгрызающий головы, а стучащая в окно ветка ― не лапа дракона. Еще лучше она понимала, что, когда вырастет, перестанет все это даже замечать, будет сразу засыпать без задних ног, зарывшись в подушку. Но какая разница, что будет, когда она вырастет? Ведь сейчас ей страшно. И кажется, ей не дадут повзрослеть. Те, кого съедают монстры, не взрослеют.

Ника вцепилась в одеяло, зажмурилась. Жаль, это не спасет от скрежещущих ударов: ветка била о стекло. Била, оставляя мокрые следы. Ника прислушалась: дождь шипел. Нет, не шипел ― рокотал. И даже в этом рокоте был слышен скрип, с которым открылась дверь. Нет, не дверь. Дверца шкафа.

«Бред-бред-бред! ― отстукивало у Ники в висках. ― Нет. Нет. Нет».

Но в комнату уже забиралось что-то ― длинное, черное, со вздыбленной шерстью. Когти раздирали ковер на полосы. Рокот дождя тонул в рычании.

Ника не могла закричать. Она никогда не могла закричать.

Кто-то крал у неё голос. Всегда крал голос.

Постепенно существо изменило облик: выпрямилось, встало на две ноги. И вот это уже человек; он улыбается, наклоняется над кроватью ― глаза белые, точно вареные. С темных волос капало: вода и что-то красное, липкое.

― Здравствуй, ошметок... ― Рот растянуло гнилой улыбкой. И у Ники внезапно прорезался голос:

― ААААААААААААААААААА!

Дверь в комнату распахнулась настежь, на пороге был отец. С винтовкой.

― Опять?..

Если он и успел что-то заметить, то только тень, исчезнувшую за дверцей гардероба.

«Тварь пришла раньше, чем сняли "Бугимена". К тому же этот слабенький фильм не смог бы так меня напугать, да и любой другой. Я всегда знала, что кино ― просто выдумка. Настоящие монстры не на экранах. Ближе.

Но тогда я не спала несколько недель. Психолог выявил у меня легкое нервное расстройство. Он не встревожился и, гладя меня по голове, сказал:

― В таком возрасте бывает. Скоро в школу, волнуется ребенок. Попейте витаминчиков. И поменьше смотрите телевизор.

Он был добрый. Я поверила. Но это продолжалось. Ночь за ночью.

Я не смогла пойти в 1-й класс ― так ослабела из-за нарушенного сна. Начались обмороки, истерики, я редко ела, сразу рвало. Меня попытались лечить серьезнее. В итоге все равно выписали успокоительное посильнее и отправили домой, потому что я вроде была здорова. Ни один тест не нашел у меня чего-то опасного. Но я была в опасности. Начала думать сама. Как спастись и от кого ― от себя или... Только один человек наверняка знал ответ. Я это чувствовала.

Знал-то знал. Вот только как признаться? Я не призналась. До сих пор».

Не подействовали большие белые таблетки, Ника не заснула. Но здесь, на верхней кровати, было безопаснее, ведь внизу дрыхла Марти, смелая Марти, ведьмина дочь, которую наверняка боялись все чудовища. В это Ника верила, так уверенно рассказывала ей об этом подруга, воинственно потрясая кулаком. Но...

Но у Марти тоже есть шкаф, забыла, глупышка?

Ника, высунув нос из-под одеяла, успела поймать этот момент ― когда кто-то осторожно толкнул дверцы. Створки не поддались: днем девчонки заклеили их скотчем, да еще привесили к ручкам грузик, до того валявшийся на антресоли без дела.

Ну-ну. Щелочки достаточно.

Струи черного дыма засочились в комнату, сначала медленно, потом все быстрее. Наконец дым сложился в знакомую фигуру: зверь, потом ― мертвец. Шаркая, он неторопливо подошел и склонился над нижней кроватью.

Ника видела: кровь и слюна капают Марти на лицо, а она не просыпается. Ника видела: тварь протягивает руку, чтобы взять подругу за горло, и шарахается. Ника видела: маленький, похожий на точку тлеющей сигареты, ожог вспыхивает на заскорузлой коже.

Пока не та. Оставь.

Наверняка существо услышало Никино сердце. Оно подняло голову и посмотрело ей в глаза. Зашевелились губы, но привычного приветствия пока не прозвучало.

Ошметок. Привет, ошметок.

В желудке свернулся скользкий ком, горло сдавило. Марти говорила: всегда можно попросить Бога о защите... но Ника не была уверена, что верит в Бога, а просить что-то у того, в кого не веришь, ― нечестно. Ника не пробовала с Ним даже говорить. Отец, насмешливо шевеля пушистыми усами, утверждал, что «На бога уповать ― для слабаков». Ника не хотела быть слабачкой. Совсем не хотела. А теперь?..

Длинную молитву читать, про Отче? Даже пальцы не шевелились. Не перекрестишься.

Ника зажмурилась. Нет, нет... Если будет кричать, ее ведь не услышат, точно не Бог. Бог... а вообще-то какой Он? Великан в сияющих латах, разящий монстров? Ангел с белыми крыльями? Или ветер? Или...

Почему-то она увидела другое. Джинсовка, светлые волосы, спокойные глаза. Кто-то худой и хрупкий улыбнулся ей из пустоты, наполненной ужасом. Улыбнулся солнечным светом среди дождя. Ответил не словами ― ободряющим кивком. «Я тебя слышу».

«Пожалуйста, я такая слабая. Пожалуйста, мне не дают стать человеком. Пожалуйста... прогони его, прогони, прогони! Я обещаю, это первый и последний раз. Я еще сама всех буду защищать. С тобой! Я вырасту! Я стану сильной! Я...»

Она не прошептала это, а подумала, сжав в кулаки окостенелые руки. И снова увидела только кивок. «Я тебя слышу». Комната поплыла. Ника открыла глаза и увидела, как мертвец падает на колени, обрастает шерстью и тает. Она всхлипнула. А кто-то невидимый, смеясь, шепнул:

Как скажешь, девочка. Как скажешь. Только потом не плачь.

В следующий миг в комнате никого не было. Только покачивался на высокой спинке стула огромный папин халат, в который Ника всегда заворачивалась, читая перед сном, и который взяла даже к Марти.

«Больше оно не приходило. Ждало. Много лет. Но не вечно».

Ветки стучали в окно. По асфальту с рокотом бежали потоки дождевой воды. На стуле висел длинный прорезиненный плащ. Занял место папиного халата.

Ника ― выпускница 9-го «А» ― спала. Лукины уехали в отпуск, и подруги ночевали вместе: Марти загорелась сделать ремонт в комнате, Ника ей помогала. Как и всегда, вместе они делали всё. Цеплялись за время, которое могли проводить вместе. Они взрослели. Может, вскоре мечтам и планам предстояло их разлучить.

Кто знает...

«Будто воткнули в живот раскаленный крюк и дернули. Я просто открыла глаза, уставилась в потолок. В комнате горел ночник-полумесяц, который я забыла выключить. За окном шелестел ливень. Тепло. Спокойно. Нормально.

Я пролежала минут пять, не понимая, почему мне страшно, почему я не могу уснуть снова, и, главное, что мне это напоминает ― такое отвратительное, такое скользкое, такое... странное?

"Беги" ― прошептало что-то внутри.

Раскололся ночник, точно кто-то сдавил его в кулаке.

А потом дверца шкафа Мартины открылась».

У Ники снова не было голоса. Она не смогла закричать, когда в комнату вылезло сначала черное существо, похожее на собаку, затем мужчина ― совершенно обычный, среднего роста, плечистый. Он двигался так непринужденно, будто прогуливался. И был очень рад месту, в которое забрел. Он даже на мгновение руки раскинул, как для объятий.

― Ника. Ника. Ника...

Ника видела: он черноволосый, смуглый, не старше пятидесяти. Ника различала черты лица так ясно, будто мужчина и темнота существовали как-то отдельно. На отвороте пиджака Ника даже заметила какой-то блестящий красный значок.

Черная тварь прыгнула на кровать и улеглась у Ники в ногах, не переставая низко рычать. Тепла от нее не чувствовалось, наоборот ― острый холод. Мужчина остался стоять: опершись спиной о шкаф и закинув руки за голову, он оглядывал комнату. Вид у него был поэтически-задумчивый, будто он попал в знаменитый музей, где шедевром был каждый наличествующий предмет.

― Ника-Ника... ― нараспев повторил он в четвертый и пятый раз.

Голова словно опустела: Ника... не удивлялась. Не удивилась она, и когда мужчина прекратил созерцать цветную люстру с подвесками и улыбнулся. Улыбка была странная: скалящаяся, немного скошенная. Такие злодейские ухмылки рисуют в мультфильмах, подумалось Нике. Она вспомнила Бориса Баденова из «Шоу Рокки и Буллвинкля»: кажется, он улыбался именно так. Еще у него была шляпа, буквально вопящая о коварстве. И мрачный длиннополый плащ. И помощница, напоминающая обглоданную летучую мышь. У этого человека ― человека ли? ― не было ни шляпы, ни плаща, ни помощницы. Только собака, мультяшная улыбка и значок на пиджаке. Но от него пятилась сама ночь. Незнакомец посмотрел Нике в лицо и заговорил:

― Вот кого мой дружочек так любил пугать. ― Он кивнул на лежащее чудище. ― Кстати, зря вы его боялись, малышка. Пока он в заточении того чудака, только и может ходить через шкафы да рычать. Никакого пожирания младенцев. Эх.

― Кто вы? ― сдавленно спросила Ника.

Она продолжала ощущать тяжесть и холод покоящегося в ногах существа. Оно теперь скалилось, обнажая крупные клыки. Улыбалось. Так же мультяшно, как хозяин.

Мужчина не ответил и продолжил:

― Смелая лишь на словах. Вы ведь меня боитесь... Ну же. Почему опять не позовете Его? Давайте посмеемся вместе?

«Все обо мне знал. Знал, что я в ту ночь обещала себе больше никогда Его не звать. И не звала: из гордости, пока не докажу, что и я, я тоже могу кого-то защищать, всегда же защищала! А потом в жизни стало столько новых событий. Я стала быстро взрослеть. Многие держат обещания, данные в восемь лет? Многие их хоть помнят?»

― Я пришел проверить вашу память.

― За... зачем? ― прохрипела Ника и дернула ногой. Существо лязгнуло зубами.

― Сами знаете, такие времена, все нужно проверять. Знал бы Он, какую я ему оказываю услугу... И бесплатно! Бесплатно, милая, а что ныне бесплатно?

Стало тошно и еще более холодно. Захотелось отползти и забиться в угол. Теперь она точно знала: у шкафа не человек. Даже не мультяшка. Баденову до этого типа далеко.

― Вы...

― Нет. Нет, моя девочка. Я хуже. Ну а вы? ― Он подался поближе. ― Куда идете? На редакторский? С подружками? Полезное дело... куда полезнее того, что вы пообещали, когда думали, что вас скушают.

Он читал ее мысли. Читал, но не спешил осуждать, просто констатировал, чему-то про себя радуясь. Именно это было омерзительно. Нику затрясло. Она вдруг подумала: что будет, если к сегодняшнему рассвету она снова сойдет с ума? Если Марти найдет ее трясущимся обделавшимся комком под кроватью? Если...

Неизвестный подошел к столу и стал ворошить тетради Марти. Периодически он цокал языком, восторженно покачивал головой:

― Ах, как чудно-то... какие сочинения! А картинки на полях! И ты есть, и ваша ватага! ― Он обернулся, окончательно переходя на «ты»: ― Ну что, узнаешь меня? Конечно, узнаешь, это же я! И подруга твоя меня наверняка вспомнит, хотя ее я бы просто придушил вместе с мамками, няньками, дедами... отродья надсмертные... Впрочем, ладно. Так что там с твоим обещанием? Оформляем возврат?

― Вали отсюда, ― собираясь, шепнула Ника. Она всеми силами старалась не отвести взгляда. Повысила голос: ― Я не тебе его давала. И ты не от Них! Убирайся!

Она дернула ногами, сбросив собаку на пол. Она поняла, что все делает правильно: вместо того чтобы броситься, тварь взвыла и с легким чавканьем превратилась в дым. Черный сгусток поплыл к шкафу.

― Ай, умница! Умница! Да вот только... Мы, Они... есть ли разница?

Мужчина усмехнулся и трижды хлопнул в ладоши. Оставил в покое тетрадки, аккуратно водрузил в органайзер разбросанные карандаши и наконец тоже проследовал к шкафу. Взявшись за дверцу, приоткрыв ее и комично задрав ногу, он обернулся в последний раз.

― Ну, еще сразимся. Поймай меня, если сможешь. А пока спокойной ночи, милая.

...Утром ночник был цел. Карандаши ― разбросаны. Ника помнила, что ей вроде снился странный сон, но какой? Зато другое она вспомнила отчетливо и через несколько дней, собираясь от Лукиных домой, наконец решилась кое в чем признаться:

― Марти, я не пойду в Полиграф. Мне в детстве другого хотелось.

― Чего же?..

Марти побледнела, но не показала, что расстроилась. Может, она и раньше чувствовала, что Ника колеблется, ведь Ника действительно колебалась. И было приятно, что подруга ободряюще улыбнулась, услышав:

― В детстве мне хотелось работать как папа. Очень-очень. И я попробую.

«Все-таки вспомнив сон, я поняла, что он помог мне найти себя новую. И побороть другую, прежнюю. Трусиху. Я же боялась отказаться от привычной жизни: школа, ненавистные одноклассники, папа под боком, планы стать редактором, Марти... Особенно Марти.

Мы были подростками, как и все. Быть подростками вместе казалось крутым. Мы поддерживали друг друга, учились на одних ошибках, делили мир пополам. Делали глупости: напивались, дрались, цепляли парней. О нас чего только не говорили, вплоть до того, что мы лесбиянки. Целоваться мы правда учились друг на друге. Наша дорога казалась общей. Но все дороги рано или поздно ветвятся, ни одна не охватывает земной шар кольцом. Мешаются океаны, горы, каньоны. Я думала, что долго еще проживу в веселом ритме не-взрослого и не-ребёнка. Мне было хорошо. И все-таки не совсем. Я забыла обещание; тварь была права.

Незадолго до сна мне в ящик бросили рекламный буклет одного из новых колледжей МВД. Место гордо звалось академией, как в старых американских комедиях про курсантов. Попасть туда было непросто, особенно после девятого класса, таких абитуриентов принимали при условии сдачи более сложных экзаменов. Но с буклетом лежало письмо от ректора: он приглашал меня, как дочь старого сослуживца. Мне понравился герб ― два скрещенных меча и орел с лилией в клюве. Понравился бодрый приветливый тон письма. И вот я решилась подать документы. Потренироваться. Всё выучить, сдать. И будь что будет.

Меня взяли. Я собрала вещи, и именно в этот день Антону Львовичу пришло в голову позвонить папе. Поздравить. Вышло неловко, мы поругались: мое решение папа не одобрил; он же ничего и не знал. В итоге я уехала, не очень-то счастливая, да и его оставила злым и встревоженным. Но поскольку училась я бесплатно, как целевик, помешать папа не смог и постепенно смирился. Так я превратилась из ученицы школы №363 в курсанта Белорецкую.

Я в академии уже долго, но так и не обзавелась друзьями. Не считать же таковыми членов "Клуба Фанатов Сисек Белорецкой". Ну и плевать, ведь у меня по-прежнему есть вы. Хотя многое изменилось».

― С вареньем! ― поздравила Ника Асю. Довольная именинница сидела на высоком стуле и покачивала серебристой туфелькой. ― Покоряй вершины, красота моя!

Ника вручила подарок ― новые альпинистские карабины, «кошки» и в придачу мощные, стилизованные под стим-панк защитные очки. Взвизгнув «Спасибо!», Ася обняла ее и чмокнула. В нос ударил цветочно-цитрусовый запах. Ника улыбнулась: успела от такого отвыкнуть. Курсантки в большинстве своем благоухали только потом, а если пользовались парфюмом, выбирали тяжелые, взрослые запахи. Или мужские одеколоны.

― Ник... ― Ася заискивающе глянула ей в лицо: ― Надолго вырвалась? Нет вечернего смотра?

― Нет. Зато ночное ориентирование есть. Может, часик побуду с вами и...

― Ясно. ― Ася нахмурила тонкие брови. Нике стало неловко, но тут же в серых глазах подруги снова появился лукавый огонек. ― Ты пришла познакомиться с этим, да? Ну, с Крысом?

― Ну... ― неопределенно повторила Ника и завертела головой. В таком количестве пьющих, поющих и разговаривающих людей обнаружить кого-либо конкретного было проблематично. Решив оставить попытки, она поинтересовалась: ― Что за парень-то?

― Знаешь, он... ― Ася задумалась. ― Он не то, чтобы мне не нравится, и не то, чтобы я его боялась, но он тако-ой вредный! Плохо, что я так говорю, но... вон они, кстати.

Она махнула рукой, указав куда-то Нике за спину. Там был бильярдный стол; Радонский иногда, под настроение, ставил его для гостей. Присмотревшись, сквозь дым Ника различила Макса, Дэна, Марти и незнакомого парня, который только что хлестким ударом загнал в лузу красный шар. Марти отобрала у него кий, склонилась над столом, выбирая «жертву», но тут заметила Нику и немедленно расплылась в улыбке. Марти передала кий Дэну, схватила незнакомого парня под руку и потащила к стойке.

Ника молча ждала, пока они проберутся через толпу: встрепанная, пританцовывающая Марти в коротком черном платье и ее спутник ― высокий, подтянутый, подчеркнуто аккуратный, в светлой рубашке и джинсах. Мартина наконец подбежала и повисла у Ники на шее.

― Убью когда-нибудь тебя, совсем на нас забила!

― Извини... ничего я не... жизнь такая!

Ника погладила подругу по спине, потерлась щекой об ее волосы. Тут же она наткнулась на изучающий взгляд парня, стоящего рядом. Ну и глаза... может, линзы? Странный цвет. Марти тем временем уже отлипла от Ники и затараторила:

― Ну, знакомьтесь, что ли... Кирилл, это моя Ника, она же курсант Белорецкая. Ника, это мой Кирилл, он же доктор Крыс.

― Привет, ― настороженно кивнула Ника.

― Так вот она, Вандервумэн, ― протянул Кирилл. ― Похожа, правда.

Ника, которой попадались комиксы про Чудо-женщину, поняла, что это комплимент. Хмыкнула, расправила плечи и оглядела нового знакомого более цепко. Попыталась составить что-то вроде «сводки примет», как ее учили. Высокий, спортивное сложение, но не качок. Волосы жесткие, короткие, пепельные. Черты острые, лоб высокий, глаза яркие и насмешливые, часто щурится. Выбрит гладко, ногти подпилены, пахнет одеколоном ― да и вообще слишком уж ухожен. Хорошо это? Плохо? Сволочь он? Нет?

― Что ж. Рада знакомству, ― так ни к чему дельному и не придя, выдавила Ника.

Кирилл тоже разглядывал ее, но без особого интереса. Как смотрят на всем известную, красивую, но ничем не зацепившую статую в музее.

― Взаимно.

Нике не было обидно, но она удивилась. Лет с двенадцати привыкла, что, знакомясь с ней, парни в среднем секунды по три задумчиво смотрят на ее грудь и только затем ― в глаза. Крыс же ограничился замечанием про Чудо-женщину ― и вот уже переключился обратно на Марти, усевшуюся рядом.

«Казалось, если кто-то его хоть немного и волнует, то Марти, а все мы ― так, приложение к ней. Разве что на часы не поглядывал, слова цедил сквозь зубы. Это немного бесило. Нет, это бесило мощно. Что тогда он вообще тут делает?

Он отобрал у Марти сигарету, загасил, щелчком отправил на дальний конец стойки. Не припомню, чтобы моя подруга позволяла кому-то в чем-либо себя ограничивать, должна была врезать. А она не стала возмущаться, расслабленно откинулась назад и уперлась затылком Кириллу в плечо. Не скажу, что меня порадовал собственнический жест, которым он положил ладони ей на талию. И взгляд, которым посмотрел на меня поверх ее головы. Моё».

― Ника! ― раздался радостный голос.

Ника, уже доведенная до стадии тихого кипения, облегченно обернулась. Сашка легко рассекла толпу, проскочила мимо бильярдного стола, по ходу дернула Дэна за ворот.

― Хватит, я торт притащила! Привет всем!

― Хай, детка, ― улыбнулась Мартина.

― О, Сейлор Мун снова с нами! ― приветствовал ее Кирилл.

― И не только сейлор мун! У тебя что, парень появился? ― Ася с любопытством разглядывала высокого, взъерошенного молодого человека. Он переминался с ноги на ногу у Саши за спиной.

«― Где ты его нашла? ― поинтересовалась я, окинув взглядом плечистого, хорошо одетого, но явно пострадавшего то ли в ДТП, то ли в драке парня.

― На мосту, ― ответила Саша и водрузила торт на стол. ― И подобрала!

― Точнее и не скажешь. ― Молодой человек потер подбородок.

Левка производил впечатление абсолютно потерянного существа. Крупная фигура Радонского и дробовик на стене наверняка его поразили. Да и нас он разглядывал, как диковинную живность в зоопарке.

― Меня зовут Лев Ларин, ― наконец хрипло представился он, ероша длинные темно-рыжие волосы. ― И я могу сразу уйти.

От него попахивало спиртным, он шатался, да еще где-то разбил голову. Меня все это насторожило, и я попросила у него паспорт. Мало ли, кто за Сашкой увязался... как ни странно, меня поняли. "Милиция бдит!" ― только и прокомментировал Лева. Без сарказма, даже восхищенно.

― У вас тут у кого-то день рожденья, как мне сказала Александра. ― Он посмотрел на сияющую и обложенную подарками Асю. ― У тебя? Поздравляю.

Улыбка была совсем не как у Кирилла ― доверительная и открытая, даже слишком открытая для взрослого человека. С щетиной не вязалась, с шухером, с запахом перегара... Асе, кажется, тоже эта улыбка понравилась:

― Спасибо! ― И она протянула ему свою маленькую ручку. Совсем не испугалась, хотя обычно дичится новых знакомых.

― Happy birthday, dear missy, ― шутливо подмигнул ей Лев и снова оглядел нас. ― А нет у вас чего-нибудь от головы?

― Are you dying? ― поддразнила Марти. Его машинальное сыпанье английскими словами правда забавляло.

― Absolutely, ― печально сообщил он.

― Лучшая таблетка ― кусок жирного сливочного торта, ― заявил подошедший Макс, обняв Асю за плечи. ― Ну, привет что ли?»

Леве как старшему вручили нож и торт. Ася терпеть не могла именинные свечки, поэтому без них, как обычно, обошлись. Зато появился Зиновий с бутылкой брюта и торжественно ее вскрыл. Шампанское пенилось и искрилось.

― Будь здорова, Серпантинка! Оно полно жизни, прямо как ты! ― Бармен помедлил, цепко всех оглядел темными как маслины глазами. ― И не пропадайте, ребята, из еще многие лета! Я хочу видеть, как вы вырастете, а уж спиться я вам не дам!

― Аминь! ― усмехнулась Марти.

Ника вздохнула. Она представила, как уже через час будет носиться по пересеченной местности. С каждой убегающей минутой мысль давила сильнее. И не прогуляешь! К отлучкам в академии и так-то относились неважно, а если еще пропустить норматив...

― Марти, я скоро ухожу, ― тихо сказала она.

Подруга закусила губу и понимающе кивнула.

― Еще выберусь.

― Да ладно. Не оправдывайся, ― ровно отозвалась Марти. ― Летом погуляем. Вот только сейчас уже осень... жалко.

«Вы, наверное, так до конца и не поняли, какого же хера. Почему я выбрала академию. Я тоже не совсем. Да, обещание непонятно кому. А еще династия. Но папа наоборот мечтал, чтобы я была от милиции подальше. Сам ушел из угрозыска, переквалифицировался в, как шутливо говорит, "тыловую крысу" в ГУ МВД. И был счастлив, что у него растет книжница. Но сейчас я уже знаю себя лучше. Это все равно бы случилось. И лучше раньше, чем на середине учебы в универе. От некоторых вещей не деться никуда.

Во мне есть брак. Был еще в детстве, когда я лезла драться с теми, кто отбирал чужие игрушки. Усугубился в школе; там я разбила много носов. Может, это болезнь, и у нее даже есть название. Может, ее можно вылечить. Может, она опасна и с ней нельзя работать в органах. Но ее пока никто у меня не нашел. Интересно... когда найдут, я попаду в дурку или в тюрьму?

Я не ограничивалась перепалками. Не ябедничала учителям. И ударить по голове учебником тоже не было моим методом. Я била по-настоящему. До первой крови и после. Мне почти никогда ничего за это не было благодаря "знаешь, кто у меня папа?". Это было единственное, где я не считала зазорным так прикрываться. Именно поэтому в классе у нас ― при том, что мы не дружили, ― никого не лупили, темные не устраивали. Меня боялись. И, даже ненавидя, всегда звали на стрелки. И я ходила ― если стрелки были за дело.

Становясь старше, я пыталась контролировать себя, но все еще не могу. Не могу притворяться равнодушной, не могу быть в стороне, если с кем-то что-то не так и кому-то больно. Никогда не могла. Поэтому и пошла в органы.

Просто представьте: идет бомж, никого не трогает. А тут какие-то ублюдки догнали, повалили, бьют ― ногами в живот, по голове, по почкам. Не месть, не бандитские разборки. Уебанское желание посмотреть, как он скрючится в позу зародыша, как на коже появятся кровоподтеки и ссадины. А дальше самое сладкое "Пожалуйста, не надо...". Или "У меня семья...". Или "За что?..", выхаркнутое с кровавыми соплями. Практическая анатомия. Не то, что школьная практика и фильмы с мордобоем, веселее. Таких уродов сравнивают с животными, говорят о "животной жестокости". Смешно: ни волк, ни крыса не вгрызется в чужую холку без причины. Животные нападают, чтобы выжить. Не снимают свои подвиги на телефоны. Не развлекаются убийством. Только бешеные. А бешеных животных надо убивать до того, как убьют они.

Во мне много ненависти. Она рвет меня в клочья. Жрет день за днем, и если рано или поздно меня не останется, она вырвется наружу. Когда она спит, я хорошая девочка, красивая кукла в форме. Когда она просыпается, я...

Как там говорят в кино? Беспредельщица.

Мое желание защищать ― практичная штука. Как и моя любовь к порядку и миру. Срастаясь, они превращаются в удобное орудие убийства. И я счастлива. Когда упиваюсь тупым бараньим ужасом в глазах, заискивающим тоном и мольбами отпустить. У меня неплохо получается.

И ведь я еще только учусь».

Носки Никиных белоснежных кроссовок перепачкались кровью. Даже удивительно, сколько ее ― у Ники давно было ощущение, что она просто пинает мешок с песком. Откуда в песке кровь? Впрочем, может, это не песок, а, например, мясная туша.

― Сука... ― прошипел распростертый перед ней мужчина. ― Стой!..

Она не ответила. Она неплохо учила анатомию и знала, куда бить и когда хватит. Не сейчас. Еще и место такое удобное: лесопарк, почти ночь, ни души.

Удар, ещё удар ― больно, но «пришить» ей будет нечего. В случае если этот хер вообще захочет признаться, что его избила симпатичная девушка, с которой он попытался познакомиться поздно вечером. В перерыве во время отстрела бродячих собак.

Раздался хриплый вопль: новый удар вышел чересчур. Просто Ника вспомнила, как хлопали выстрелы, как трещали кусты, как врезался в сознание сиплый скулеж. Мужчина на земле дернулся, скорчился, сплюнул кровью. Потянулся к карману, может, там был нож... Ника с силой наступила ему на запястье и вслушалась в хруст. Острый, немного похожий на тот, другой.

...Тогда на парковую дорожку вылетела лохматая дворняга. Вылетела, покачнулась и рухнула перед Никой, успев по-человечески затравленно оглянуться. От тяжелого дыхания рвано вздымались бока. Собака попыталась вскочить и бежать дальше, но не смогла, упала носом в гравий. А злой шум все приближался с каждым хрустом ветки.

Ника знала эту черную псинку, любимицу Марти. Подруга звала её Нэной, как в «Питере Пэне». Стая безобидных разномастных псов обитала в парке, ещё когда Ника училась в школе: частично состояла из дворняг, частично ― из брошенных хозяевами или потерявшихся породистых питомцев. Какое бы ни было время года, что бы ни случилось, животные никого не кусали. Даже пьяниц, кидавших в них бутылки. Бегунов. Дебилов-детей. А теперь стаю отстреливали. Кому-то помешали.

Ника приблизилась к собаке и стала ждать. Вышло как нельзя удачно: с ней заговорили в той игривой манере, которую она не выносила.

«Смотри, киса, какой ствол. Сейчас я ее...».

...Нос хрустнул под её ребристой подошвой. Всё. Достаточно.

― Пошел отсюда. ― Она несильно пнула его в пах, забрала двустволку и сделала предупредительный в воздух. ― И не смей их трогать!

Мужчина сел, опираясь на руки, и выплюнул зуб. Пока он поднимался и, шатаясь, уходил, Ника смотрела на его спину. Она боролась с желанием выпустить еще пулю, а больше не чувствовала ничего. Мелькнула лишь вялая мысль, что шнурки от кроссовок трудно будет отстирать, а найки-то новые. А главное ― стиркой заниматься втайне от отца, отцу не понравится...

Да. Отцу не понравится такая справедливость. Её справедливость.

Вытерев подошвы об траву, чтобы не оставлять кровавых следов, Ника наклонилась к собаке. Та слегка потянулась навстречу широкой мордой. Нельзя было ее бросать.

Нэна доплелась только до подъезда; по лестнице Ника перла ее сама, чувствуя, что тащит теленка. Лифта не было. Открыв дверь квартиры, Ника повалилась прямо на ковер и в который раз порадовалась, что папа в командировке до послезавтра.

«"А вы точно уверены, что она ничем инфекционным не больная?" "Госпитализировать? Вы серьезно? Сами везите!" "Девушка, у нас по записи!" "Литры крови? Ошметки мяса вместо лапы? Ну, вы обеззаразьте пока, промойте, перетяните тряпочкой и звоните завтра!"

Я проругалась с несколькими ветклиниками безрезультатно: там никого не ебало бездомное, нигде не зарегистрированное животное. Нэна скулила. Она уже трижды потеряла сознание. Я не знала, что делать.

Остался один выход. И он меня не радовал».

Как там зовут нового дружка Марти? Ах да, Ника ведь даже записала его номер в мобильник. Кирилл Романов, Крыс. Противный тип, зато с медицинским образованием. Плюнув на свои «фу», Ника набрала номер. И только вслушиваясь в тягучие гудки, спохватилась: было уже два часа ночи. Но сбросить вызов она не успела.

― Алло. ― Голос был убийственно спокойным и почти не сонным.

― А... алло, ― ответила Ника, экстренно собирая мысли в более-менее осмысленные предложения. ― Я тебя разбудила?

― Что ты, как раз размышлял о жизни, ― зевнули в ответ. ― Дошел до букв «п» и «ж», а тут ты.

Ого, как мы изящно огрызаемся. Ника смутилась, голова, и так перегруженная, пошла кругом. Собака, заливающая кровью коврик в прихожей, опять заскулила, убивая остатки нервных клеток. Ника так и не нашлась с достойным ответом.

― Извини, что поздно, ― только и забормотала она. ― Я...

― Ты кто? ― огорошили ее вопросом. Пришлось напомнить:

― Ника Белорецкая, подруга Мартины. Мы тусили в баре.

― Аа, чудо-женщина с четвертым размером? ― сразу оживился Кирилл и фыркнул: ― Нуждаешься в ночном собеседнике? Или... ― Тон резко, как по щелчку, поменялся, ехидство пропало, ― что-то случилось, правильно? Всех соседей моих перебудила.

Забавно. Неужели на днюхе она все-таки не произвела на него впечатления конченой идиотки, готовой названивать кому попало ночью? Он ведь очень быстро посерьезнел. И, успокоенная этой серьезностью, Ника тоже заговорила увереннее:

― Кирилл, у меня раненая собака на руках. Мне некуда ее деть, ветеринарка...

― Ты же учишься на мента! ― перебил Крыс. ― У вас не было первой помощи? Зашивать мясо не умеешь?

― Нет, зашивать нет, ― терпеливо пояснила Ника. ― Нас обучили только основам, ну, массаж сердца, искусственное дыхание, вывих вправить. Я буду расследовать, а не...

― Оставим офигенные истории на потом. ― Крыс опять громогласно зевнул. ― Ладно, адрес SMS-кой. Встретишь у дома. Серебристая «хонда», увидишь ― махни.

И он отсоединился. Даже не стал спрашивать, согласна ли она на такую помощь вместо телефонной консультации.

«Он сам решил приехать. А я-то ожидала красивого литературного посыла. Я почувствовала себя удивительной гадиной. И, стараясь сосредоточиться на чем-то поважнее, пошла на кухню искать еду для Нэны».

Ника, сидя на полу, наблюдала, как Кирилл делает перевязку. Извлеченная пуля лежала на блюдце, где раньше была колбаса. Ника нервно погладила лохматую собачью шею. Но Нэна, чем-то обколотая и переставшая умирать, выглядела более чем довольной: сопела, благодарно тыкалась носом Крысу в перчатку.

Его спокойные точные движения и запах медикаментов дурманили Нику, которая и так несколько ночей заполошенно готовилась к экзаменам и недосыпала. Сейчас она едва перебарывала желание просто свернуться клубочком с Нэной рядом. Но Крыса бы это не вдохновило. Он бы окончательно решил, что Марти выбирает себе весьма тупых друзей.

― Все. ― Нику наконец вывел из небытия ровный голос. ― Теперь вколол снотворное, пусть отдохнет. Куда пулю денем?

― Оставлю. На память.

Кирилл странно посмотрел на нее. Догадался о чем-то? Помедлив, он взял блюдце и вкрадчиво посоветовал:

― С кроссовками так не делай. Советую забрать их отсюда и сжечь. И поскорее.

Никаких вопросов. Никаких упреков. И все-таки Ника попыталась оправдаться:

― Это было за дело. Тот мужик... в общем, он догхантер.

― Окей, ― бесцветно откликнулся Крыс. ― За дело ― значит, за дело. Тоже не люблю этих уродов, особенно с ружьями. Опознать тебя сможет?

― Вряд ли, была темень, лес. Да вряд ли и будет пытаться: отстрел точно никто не санкционировал, наша стая мирная. Оружие еще пробью, небось лицензии нет.

― Окей, супергероиня. Я тебя понял. Засудят ― зови моего отца, у него везде свои.

Вот и всё. Ника кивнула, потупилась, потом потерла глаза кулаками. Кирилл наблюдал за ней с любопытством, и, решив, что он ждет благодарностей, Ника сказала:

― Слушай, спасибо огромное. Не думала, что ты приедешь.

Кирилл пожал плечами, снял перчатки и поднялся.

― Я умываю руки.

Ника торопливо вскочила. Она уже ругала себя на чем свет стоит.

― Нет, не обижайся! Просто не каждый бросится на помощь незнакомой собаке и малознакомой девушке. Даже если у нее... у девушки... четвертый размер груди.

Кирилл выслушал молча, наклонив голову. Потом сочувственно, как полной дуре, улыбнулся и пояснил:

― Руки я умываю в прямом смысле. Где ванная? Знаю, что я там уже был, но в ваших хоромах легко потеряться. Объясни, на кой вам на двоих пять комнат?

― Ааа... ― Ника оттянула ворот водолазки. ― Ну так вышло, папу этой квартирой наградили. Направо, вторая дверь. Слушай, ты не голоден? Могу что-нибудь приготовить.

― Четыре утра, не хочется. Только если кофе.

― Я не умею его варить...

Кирилл, направившийся в коридор, обернулся и недоуменно изогнул бровь:

― А банку с растворимым открывать умеешь?

― Иди ты, ― не выдержала Ника, теперь начиная злиться. Но Крыс уже ушел.

― Кстати, ― донеслось из ванной. ― Мы с Марти ненавидим вареный кофе.

«Мы с Марти...» На кухне Ника в сердцах шлепнула ладонью по кнопке электрочайника. Этого было мало, и вдобавок она топнула ногой. Тоже не помогло.

Ника всегда составляла мнение о людях сразу и почти не ошибалась. С Романовым ошибки следовали одна за другой. Наглый ублюдок? Добрый Айболит? Мажор? Моралист? Вскипел чайник. Ника, чуть не разбив одну из чашек, открыла злосчастную банку «Жокея». Тут же за спиной раздалось:

― Три ложки, кипятка на треть, размешать.

― Остальное ― молоком? ― поинтересовалась Ника, наливая воду. ― Надо же... ты даже кофе пьешь так же, как мы с Марти. В детстве ее мама всегда говорила...

― Что чистый кофеин вреден, а молоко его нейтрализует, ― закончил за нее Крыс. ― Тетя Вероника мне говорила то же самое. Заблуждение, но засело в голове.

― Тебе и сахара... ― она вопросительно обернулась.

Кирилл пересек кухню и сел за стол.

― Четыре ложки.

― Это... круто, ― как-то по-детски и неожиданно для себя сказала Ника. Крыс улыбнулся дружелюбно, без яда. Она продолжила: ― Ася и остальные считают, что так пить кофе могут только дураки. А ты будто рос с нами. Мы ведь с Марти как сестры.

― Странно.

Теперь тон был колючий. Ника вздрогнула. Собираясь с мыслями, она взяла чашки, водрузила их на стол и села напротив Крыса. Выпрямила спину и только тогда уточнила, прямо глядя ему в глаза:

― Что именно ― странно?

― Когда мы познакомились, мне казалось, что настоящих друзей у нее нет. И... ― Кирилл накрыл чашку ладонью, ― у меня до сих пор впечатление, что ее никто по-настоящему не понимает.

Он смотрел испытующе, вызывающе. Ника, не уступая, осклабилась.

― Кроме тебя, разумеется?..

Разговор перетекал в неприятное и не совсем понятное ей русло.

― Этого я не говорил.

― Но подумал.

Кирилл выразительно хмыкнул и глотнул кофе:

― А вот что я подумал, ― уже не твое дело. Это касается только меня и Марти.

― «Меня», разумеется, на первом месте, ― опять не сдалась Ника.

Все-таки она собиралась на языковой, готовилась. Она неплохо знала цену словам, а также тому, как их порядок может влиять на смысл фразы, выдавать больше, чем говорящий бы хотел. Вот и теперь Кирилл, явно задетый, поморщился:

― Думай, что хочешь. Но сейчас она чувствует себя менее одинокой. Нет?

― Да прав ты, Кирилл. ― Ника убрала за спину прядь волос и наконец отвела глаза. ― Мы отдалились из-за моей учебы. Да и никто никогда не знал о Марти больше, чем она показывала, а показать она может что угодно. Даже я...

― А чем ты отличаешься от блондиночки или этой второй, с писательской фамилией?

― Я ЕЁ СЕСТРА! ― взвилась Ника. ― Даже ближе. Я... ― Она запнулась. ― Мы всегда понимали друг друга. Дорожим друг другом. Мы правда очень близки, что бы ни...

Кирилл прищурился. А потом вдруг миролюбиво похлопал Нику по руке.

― Да что ты краснеешь и бесишься? Близки, так близки. Просто все, включая Вселенную, может однажды, в любой момент, исчезнуть, как по щелчку. Что говорить о такой мелочи, как дружба пары девчонок школьного возраста?..

― Возможно, ― вяло усмехнулась Ника, решив не углубляться. ― Неважно. Главное, пока мы еще друзья. Да и Вселенная твоя цела, расширяется себе. Ну и хватит об этом.

― Как скажешь. И, пожалуйста, не думай, что я хочу ее увести. Я не монополист.

Это звучало вполне искренне, но не успокаивало. Ника вздохнула. Допила кофе, покрутила в ладонях чашку. Кое-что еще просилось быть сказанным.

― Вселенная ― это что-то очень большое. Слишком. Куда сильнее я боюсь потерять то, что ближе, меньше. Нашу дружбу. Но иногда мне кажется, все против нас. Ты вроде понимаешь в людях, Кирилл. Как думаешь, что держит нас вместе? И держит ли?

Кирилл медлил, Ника ждала. Поверх его плеча она смотрела в темное небо за окном и покусывала губы. Неожиданно Крыс улыбнулся; эта улыбка снова была почти мягкой. Примерно так он улыбался собаке, будто говоря: «Будет не очень больно».

― Не знаю, какое там мнение ты обо мне составила, но в вашу дружбу я верю. Тебе очень повезло. С ними со всеми. И... мне тоже?

«Историю с собаками разрулили. Нэна теперь живет у Никиного папы; брошенный белый сенбернар Обломов ― у Лёвы, а Нэниного щеночка Рублика приютила Ася. Да и остальных мы ухитрились пристроить. И, как я и ожидала, мне снова "ничего не было" за мордобой. Повезло. Винтовка оказалась засвеченной.

Сколько будет еще историй, в которых я не успею помочь? И в которых никто не будет наказан?.. Мысль, что четырех собак тот урод все же успел застрелить, все еще не дает мне покоя. Желаю ему сдохнуть.

Зато я благодарна той ночи. Она помогла мне лучше понять одного из вас.

И острее осознать, как я скучаю по остальным».