20.05.2006. Данила Ленский

 «Не знаю, как начать. Может, с того, что я тут лишний?

Немного лишний, что ни говори.

В 10-м я оказался в нашей школе просто потому, что магазин, где я подрабатывал, находился на районе. Так что из Наро-Фоминска все равно приходилось ездить в Москву. Я люблю ее, полюбил сразу, со всеми пробками, взрывающим голову шумом и какими-то особенно грязными, наглыми воробьями. С яркой листвой и ярким Кремлем. С недовольными лицами автобусных обитателей, просящимися на карикатуры. Короче говоря, год назад я просто решил сблизить нужные мне точки. Прочертить линию между учебой, курсами и работой. Самый простой способ был сменить класс.

Школу свою я не любил, с детства слыл там блаженным придурком ("Да че ты, Даник, все художники ― педики! И батя твой ― педик, а ты вообще откуда тогда взялся?"). Привязываться к новому классу я не собирался. На старости школьных лет не заводят неземную дружбу. Старшие классы ― время сплотившихся стаек. Так что я хотел просто аттестат и выдохнуть. Сложилось иначе.

Первый день помню отлично: опоздал на эл-ку, приехал после звонка. Охранник не хотел пускать меня, собрался читать нотацию о пунктуальности. Даже начал. И вдруг... прерывает его мощный такой командный рык:

― Отста-авить! Человек рвется к знаниям, зачем задерживать? Беспреде-е-ел!

Подошел высокий мужчина лет сорока пяти, в защитной куртке. Она напоминала гимнастерку: с большими карманами, широким поясом, портупеи только не хватало. Пока я гадал, кто это может быть, выбирая между обжшником, трудовиком и физруком, охранник вдруг завял и пробормотал:

― Так точно, товарищ директор, Анатолий Викторович... сэр!».

Мужчина развернулся и двинул к лестнице. Шел быстро, чеканно. Дэн от безысходности увязался за ним, надеясь выяснить, где обитают десятиклассники. На середине первого пролета директор заметил его и соизволил обратить внимание:

― Что-то я тебя не видел. Новенький?

― В 10 «А». А вы что, всех знаете? ― представившись, настороженно поинтересовался Данила.

― Допустим, ― кивнул Анатолий Викторович. ― И что привело?..

― Ну, я здесь недалеко работаю, езжу...

― Кем работаешь? ― продолжился допрос.

― Курьером. ― Дэн помедлил. ― И продавцом. В художественном магазине.

― «Продавцо-ом»... ― протянул директор. Его тон стал пооживленнее. ― Думал, скажешь, «менагером», у нас теперь все, кто что-то впаривает, ― «менагеры». Менеджер по впариванию кисточек, ась, как тебе? ― Он басисто гоготнул, но не стал углубляться в тему. ― Сам рисуешь небось? Штаны все в краске...

― Есть немного.

― Штаны почисти. И не носи джинсы, у нас уже год форма, хоть всем плевать. И будешь стенгазету выпускать. ― Безапелляционно заявив это, директор подкрутил ус. ― Четвертый этаж. Пойдем, провожу. Мне все равно надо 10 «А» проведать, как они там...

― Проведать?

Анатолий Викторович не ответил, но помрачнел. Дэн притих.

Из кабинетов, мимо которых они шли, доносились громкие голоса. Учителя опаздывали, ученики болтали, жизнь кипела или, по крайней мере, начинала закипать. А вот за дверью, около которой директор остановился, оказалось тихо.

― Контрольная? ― спросил Дэн уныло. ― А я опоздал. Хорошее начало...

Анатолий Викторович... директор... сэр... опять промолчал и открыл дверь. Его напряженная спина была очень прямой.

«В классе сидело двадцать ребят, и все молчали. Учителя не было. Никто не открыл окно, воздух казался спертым. Жужжала одинокая муха. Громче самолета.

Заметив директора, мои будущие одноклассники встали. По его кивку ― механически сели. Некоторые посмотрели на меня, но во взглядах не было ни враждебности, ни симпатии, ни просто любопытства. Наверное, они не шелохнулись бы, даже будь на мне клоунский наряд или, например, если бы я был мутантом вроде черепашки-ниндзя. Ребята выглядели усталыми и... пустыми. Будто у них было уже уроков восемь».

― Молодежь. ― Директор прокашлялся. ― Это Данила Ленский, и он будет учиться с вами. Прямо от Пушкина пришел, да? Вот у вас на параллели есть девочка... родственница его, Сашей зовут! Родственница Пушкина в смысле, не Данилы.

Никто не улыбнулся. Скорее повеяло холодком. Дэн пересек класс и сел у окна, с высоким брюнетом в балахоне. Тот безучастно смотрел вперед. Рука, сжимающая карандаш и исчерканная длинными свежими порезами, машинально чертила уродливое граффити на листе. Имя какое-то, все из углов и терновника. «Ло-ра»...

― Ребята, подайте голос, а? ― Директор нахмурился. ― Где Наталья Сергеевна?

― Вышла, ― хрипло ответила сидящая за первой партой худая девушка с длинными, всклоченными темными волосами. ― За нашими тетрадями для сочинений.

― Сочинение? ― почему-то удивился Анатолий Викторович. ― Сегодня? И какое произведение вы сейчас изучаете?

― «Завтра была война». Мы пишем о... смерти Вики Люберецкой, ― тихо сказала соседка лохматой, блондинка с хвостиками. Дэну показалось, губы у нее задрожали.

― О как... ― это прозвучало зло.

Анатолий Викторович прошелся туда-сюда и начал дергать себя за ус. Сдвинулись брови; лоб треснул резкими морщинами. Дэн подумал, что зарисовал бы это занятное лицо, лицо определенно не кабинетного человека, скорее какого-то командира Гражданской или...

― Можно выйти? ― крикнул кто-то.

Дэн вздрогнул. Директор не успел ответить. Из-за последней парты выбралась рыжая девушка в черном длинном платье, пробежала по классу и вылетела прочь. Одноклассники не провожали ее взглядами. Большинство таращились на свои руки. На пеналы. На дневники. Не удивились. Знали, почему она сбежала.

― Кто ее отпустил?

В дверном проеме появилась женщина, прижимающая к груди стопку тетрадей. Она окинула класс недовольным взглядом из-под светлой прямой челки.

― Кто отпустил Нору Горскую? Я, кажется, сказала...

― Здравствуйте, Наталья Сергеевна. ― Директор странно посмотрел на нее. ― О, тетрадки, спасибо. Как раз хотел проверить их прошлые сочинения, знаете ли, сантименты заели. Должен же я знать, чем живут наши десятиклассники. Дайте сюда.

― Что? ― Она удивленно, сердито отшатнулась. ― Они сейчас пишут еще одно, можете потом...

― Им сейчас не до сочинений, ― с нажимом возразил директор и почти выдрал у нее из рук тетради. ― Тем более на эту тему. Перенесите.

Дэн ничего не понимал. Парень рядом вдруг сломал карандаш. Черноволосая девушка и блондинка почти одинаково сжались. А учительница явно была зла.

― Анатолий Викторович, я все понимаю, но уже достаточно понимания. Надо бороться и переживать. И потом, вы срываете мне план! Они должны были написать работу еще позавчера, а вы освободили их от...

― Мы не по законам военного времени живем, ― процедил директор. ― Какой план, милая моя? Какой?..

Учительница мягко, почти по-кошачьи отступила и расправила узкие плечи. Она не пробовала отобрать тетради, а только колко, настороженно щурилась.

― Каникулы устроить? На девять дней? На сорок? А её парту оставим как памятник?

Сосед Дэна вдруг вскочил и сжал порезанную руку в кулак.

― Замолчите! ― Лицо побелело и перекосилось. ― Или я...

― Дрейк, ― пугливо зашептала какая-то девочка сбоку. Дэн не успел к ней повернуться. Учительница уже взвилась и шагнула вперед:

― Угрожать мне надумал? Ну давай! Давай, Вертер юный, давай!

― Я... вам просто такого не пожелаю, Наталья Сергеевна.

Теперь голос парня прозвучал глухо. Он сел, опустил голову и низко, до самого носа, надвинул капюшон. Учительница молча отвернулась. Ее глаза блестели.

― Вы... ― уже мягче обратился к ней директор, ― лучше почитайте им что-нибудь. Есенина почитайте, стихи как раз под этот день, вы ведь его любите, я знаю. До свиданья.

Директор с тетрадями вышел, прикрыв дверь. Учительница медленно прошла к столу и действительно достала из ящика потрепанную книжку с несколькими закладками. Она так ничего и не сказала. Просто села и стала читать.

«Гори, звезда моя, не падай.

Роняй холодные лучи.

Ведь за кладбищенской оградой

Живое сердце не стучит.

Так зверей успокаивают музыкой. Все молчали до конца урока, даже почти не двигались. Странный зверинец... в котором звери умерли. Дикая ассоциация, но Лёва и Марти поймут. "Стояли звери около двери..."

Так я их увидел. Моих зверей.

Есенин ― один из моих любимых поэтов. Но я не понимал, почему отменили сочинение, почему все такие тихие, почему... У меня было много «почему». Но что-то подсказывало, что лучше подержать их при себе.

Прозвенел звонок. Одноклассники стали собирать вещи, почти не переговариваясь. Мой сосед забросил сумку на плечо, повернулся ко мне и прошипел:

― Больше не садись тут, понял? Это место её.

Он пошел к выходу. Класс опустел. Учительница убрала томик, села, закрыла лицо руками. Заметив, что я приблизился к столу, она подняла взгляд и посмотрела своими яркими голубыми глазами, молодыми, намного моложе остального лица. Я подумал, что и ее зарисовал бы: старую и молодую, строгую и жалостливую одновременно. Какую-то... не цельную.

― Ну что, Данила. ― Голос звучал устало. ― Как тебе школа?

― Пока не понимаю. Что случилось? Почему они... почему... Есенин?

― Прекрасный поэт. ― Она встала. ― Мне идти надо, планерка. Прости, что даже не представила, совсем из головы вылетело, что придешь. ― Она грустно улыбнулась, потрепала меня по плечу. ― Джинсы почисти, весь в гуаши. И иди, пообщайся с ребятами. Они тебе расскажут.

"И не съедят..."

Она совсем тихо добавила именно это и выпустила меня в коридор».

В столовой Дэн сел один. Аппетита не было. Он пил сладкий чай, с удивлением отмечая, что, хотя по расписанию завтрак, 10 «А» нет. Только малышня бегала да сбившиеся в кучу одиннадцатиклассники флегматично жевали что-то за дальним столом.

― Эй. Новенький!

Дэн вскинулся. К нему шла лохматая девчонка из класса, угловатая и нескладная, то ли готка, то ли самая настоящая ведьма. Темная одежда. Перстни-когти на обоих средних пальцах. Явно из тех самых ― которые, по словам «сэра», плевали на форму.

― Привет еще раз, что ли?

Он подвинулся. Она села рядом, шумно поставив стакан с кофе.

― Ну как ты? Пересрал?

― Чего?..

Она подняла тонкие черные брови.

― Ну, как тебя приняли.

Еще одно интересное лицо, просящееся на рисунок: немного татарские глаза, выразительные губы, тонкий нос и сама форма ― будто по плавному овалу вхолостую, неаккуратно прошлись в последний момент резцом. Стесали что-то и не стали поправлять.

― Неа. ― Данила глядел на девушку в упор, запоминая черты. ― Некоторые выбирают одиночество. Не буду лезть. Не хотите принимать в компанию ― я не в обиде.

Она передернулась при слове «компания», сжала стакан и скривила рот, видимо, стараясь изобразить приветливую улыбку.

― Нет, не бери в голову. Просто мы... на взводе.

― Осеннее обострение?

Она залпом допила кофе, точно оттягивая момент, когда надо будет говорить.

― Похороны. ― Наконец слетело с губ. ― Одноклассница. Вчера. Тут дом недавно рухнул, и... в общем, вот так. А Дрэйк... Андрюха... пацан, с которым ты сел... нравилась она ему. За другого замуж собиралась, быльем все поросло, теперь и гроб заколотили. А он все не перегорит. Руки режет. Только ты тихо. Ладно?

«Человек несгибаем. Что бы с вами ни случилось, он готов посочувствовать, сказать, что все утрясется, привести кошмарные, но оптимистичные примеры из жизни. Даже угостить вас мороженным. Но стоит услышать о смерти, как вот он, ступор. Перед смертью все беззащитны, не работают никакие примеры. По крайней мере, у меня».

― Не говори, что тебе жаль. ― Она будто прочла мысли. ― Как в сериалах.

Дэн все же попытался:

― Но мне действительно жаль, когда кто-то не проживает и полжизни. Как те бабочки, которые живут ночь и умирают на рассвете. Вроде такие есть.

― Ты че, поэт? ― Девушка откинула со лба прядь. Они с Дэном одновременно встали и направились к выходу.

― Нет.

― Значит, художник.

Дэн смутился. Она не прибавила «педик», и уже это было хорошо.

― «Художник» ― это сильно. То, что я рисую и отличаю гуашь от акварели, не ставит меня в один ряд с Рембрандтом.

Девушка остановилась. Заступила ему дорогу, подбоченилась, задрала голову, чтобы глянуть в лицо: она была намного ниже, даже на громадных каблуках. Наконец улыбнулась уголком губ:

― Слушай, а ты мне нравишься. ― Она грубовато, каркающе рассмеялась. ― Люблю блондинов. Я Марина. Зови лучше Марти. А сейчас пойдем быстрее, химичка не любит опоздавших. Как насчет вместе сделать лабораторку?

«Через пару дней хмарь уступила солнцу. Даже дома засияли особыми цветами, которые определенно отличались от привычных наро-фоминских. Потихоньку вернулись улыбки, и разговоры на уроках, и списывание. Точнее, мне казалось, что все вернулось. На самом деле, как сказала Марти, появилось впервые. Раньше класс не дружил.

Никто не упоминал погибшую девочку. А я боялся поднимать эту тему.

Постепенно влюбляясь в странную школу и ее необыкновенные лица, я вскоре подметил и открывающийся из верхних окон классный вид. Цветные ряды новостроек, инопланетный силуэт Останкинской башни, серебристые дороги, пестрые пятна деревьев. Бесконечное дышащее полотно. Но я знал, откуда это будет выглядеть еще лучше.

И я полез на крышу, взяв с собой мольберт. Слабоумие и отвага!».

Город пах свежим хлебом и выхлопными газами. К этому примешивалась особая, «последождевая» свежесть. Умытый город отдыхал. Нежился. Предвкушал вечер, не наряжаясь пока в лишние огни.

Дэн рисовал быстро, стараясь не упустить ни одного луча солнца, ни одного блика на асфальте. Мысль, что его четвертуют за нарушение правил безопасности, не беспокоила: почти все уже разошлись по домам, охрана филонила. Да и Дэн никогда не сомневался: некоторые поступки стоят дисциплинарных взысканий. Этот ― стоил.

«― Красиво... ― раздался голос за спиной. ― Очень-очень!

Я едва не подпрыгнул и обернулся, готовый оправдываться или удирать. Но это оказалась всего лишь светловолосая девушка с хвостиками, моя одноклассница Ася. И зачем только сюда влезла, как?

― Привет.

Она продолжала восхищаться, так и этак склоняя голову:

― Правда! Классно! И... ― Она спохватилась. ― Ох, прости, если испугала.

Я смутился оттого, что меня застали, да еще похвалили. Тем более, она, такая аккуратная и ответственная. Отличница, помощница старосты. Чистая, милая, мягкая... Пока я раздумывал, что ответить, Ася вдруг грустно призналась:

― Мы раньше вылезали сюда вечерами.

― Да? ― Я с трудом скрыл удивление. ― А почему перестали?

Ася взросло, горьковато усмехнулась.

― Марти бы сказала: красота приелась. На самом деле, ― глаза стали лукавыми, ― нам всыпали. Родителей вызывали. Хотя Анатолий Викторович, кажется, не слишком сердился, только так, для виду.

В это я мог поверить. Директор мне нравился, тем больше, чем чаще я его видел. Одна из страниц моего скетчбука вся уже была изрисована его портретами в профиль, в анфас, в полный рост. Почему-то я рисовал его всегда в форме красноармейца. А один раз даже на коне, с шашкой, лихо кого-то рубящим.

― Мировой дядька. Хорошо понимает детей.

― У него самого семьи нет, ― тихо произнесла Ася, дергая себя за хвостик. ― Не завел, в Чечне был, долго... Он нас любит. Не то, что Наталья Сергеевна.

Я вспомнил тоскливые глаза учительницы в свой первый день, вспомнил томик Есенина и шепот: "...не съедят". Я возмутился:

― Она хорошая. Просто другая.

Ася потупилась. Ей это шло: опущенные ресницы, склоненная голова, румянец. Тоже просилось на бумагу, особенно рядом с резкими, отталкивающими чертами Марти. Поняв, что слишком уж пялюсь, я торопливо уставился на незавершенный рисунок.

― Она считает, ― вдруг горячо заговорила Ася, ― что мы должны быть жутко сильными. Девочки-амазонки, мальчики-паладины, даже если...

Она замолчала, споткнувшись о какие-то слова. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, и, видимо, она с ними не собралась. Как и многие, с кем я теперь учился.

― Она вела у нас с пятого класса. Лорку знала, Лорка рассказы писала...

Я понимал, что Ася просто хочет выговориться. Наверно, ей было все равно, что прозвучит в ответ, и лучше было вообще промолчать. Но я не мог.

― Ей тоже больно. Она просто...

Я думал, Ася не слышит. Но она услышала и торопливо закивала.

― На похоронах она была. ― Голос дрогнул. ― У нее такая шляпка ― с вуалью. Я стояла рядом, видела, она плакала. Но потом она... с сочинением этим... такая жестокая! Зачем так?

Отвечать было бессмысленно. Есть вещи, которые лучше просто пережить, как грозу или шторм, и сохранить в себе, но осмыслить позже. Мы замолчали. Ася наблюдала, как я рисую. Блики уже гасли, точно бежали от взгляда. А еще теперь меня сильно отвлекали два портрета, намеченных в голове. Ася и Мартина. "Белянка и Чернушка", как звала их историчка.

― Скоро заканчиваю, ― сказал я, просто чтобы нарушить тишину. ― А то на эл-ку опоздаю. Что ты делаешь в школе так поздно? Тебя проводить?

― Не надо, спасибо.

Я повернулся к ней. Она тепло, благодарно улыбалась.

― Одна?..

Ася покачала головой и сунула руки в карманы.

― Жду Макса. У него тренировка по баскету. Мы на дачу, ну, шашлыки, последние груши на деревьях...

― Осенняя красота.

― Осеннее обжорство.

Она забавно сморщила нос. Я невольно засмеялся.

― Ладно, мне пора. ― Она глянула на маленькие часики-жучка на цепочке. ― Удачи, Данила.

― Спасибо. И тебе удачных...

― Обжорств?..

― Красот!

Я еще долго слышал ее звонкий удаляющийся смех».

Почему-то было досадно, что она уходит, уже думая о своем, и что ее не нужно провожать. Дэн вытер кисть; больше не рисовалось. Да и становилось прохладно.

Дэн подошел к краю крыши и глянул на теряющий краски город. Хлопнула школьная дверь, вскоре из ворот вышли Ася с Максом. Он поцеловал ее в нос и накинул ей на плечи куртку. Ася крепко обняла его; они двинулись по улице, счастливо растворенные друг в друге. По пути они спугнули хромого ворона. Тот отпрыгнул, разразившись карканьем.

Карканьем, похожим на Мартинин смех.

***

...Птица тяжело взлетела, села на провода и внимательно, по-человечески уставилась на Дэна. Но едва ли тот обратил на это внимание: он сейчас видел лишь размытую полоску фонарей и светлые развевающиеся волосы Аси.