14.05.2006. Мартина Лукина

 «Ну вот, сюда и я дорвалась. Не удержалась, как всегда плюнула на правила и прочла, что там понаписали остальные. Все-таки забавно это ― пытаться быть честным игроком в мире шулеров, правда? И никогда не получается.

О чем бы рассказать? О школе? Плодотворная тема, круче ― только моё Величество. Что же выбрать? А я совмещу, пожалуй. Но эгоистично начну с себя.

Про меня всю жизнь говорили много противоположных вещей. Говорили так, будто я ― вроде франкенштейнова монстра, сшитого из десятка людей. Хороших, плохих, умных, глупых, честных, лживых, талантливых, бездарей. Всё это я. Такая вот. Может, и правда? Хотя зачем о таком думать? В отличие от большинства друзей я воспринимаю свой характер как форму ушей или носа, не пытаюсь менять, нежно люблю и лелею каждого тараканчика в своей голове. И на судьбу, в общем-то, тоже не жалуюсь. Бог сказал ― я живу. Как могу. Что-нибудь еще?»

― Марти, какого цвета моя аура? ― спросила Сашка.

Был октябрь; Макс, Ника, Ася, Саша и Марти гуляли в Зоопарке. Ника ушла провожать какого-то заблудшего ребенка, Ася с Максимом кормили уток у пруда, а Саша с Марти стояли возле каньона с макаками. Марти всегда нравились макаки; их кривляние как стиль жизни. Она даже не могла сказать, почему.

Услышав вопрос, она криво усмехнулась и потушила сигарету. Ее часто спрашивали о подобном, она это не любила. Могла бы повернуть время вспять, ― не призналась бы ребятам в своих талантах. Но при всех талантах, время Мартина подчинять не умела и продолжала расплачиваться за болтовню глупого ребенка, которым когда-то была.

Марти вздохнула. Листья вокруг были слишком рыжими, небо ― слишком синим, а обезьяны ― слишком веселыми. Настроение располагало к честности. Саша ждала. И Марти, слегка откинув назад голову, лениво ответила:

― Морская волна. Красивая.

― А что это значит?

― Ничего. ― Марти зевнула, переводя взгляд на удивленное Сашкино лицо. ― Значит, что ты счастливчик. И что ты хорошая. Или просто у меня глюки, а на самом деле аура розовая в желтый горошек. У человека вообще много разных полей, кроме ауры. И нитей, которые от него идут к другим. И демонов над головой.

― Все равно здорово. Ты много видишь. Ты ведь правильно угадала сглаз, когда историчка болела, и моей соседке предсказала, что самолет свалится, и... да, Марти, это круто. Даже если у тебя глюки.

Они замолчали. У пруда Макс над чем-то засмеялся и бросил кусок хлеба к ногам Аси. Туда тут же устремилась стая жирных, круглых как антистрессовые мячики голубей. Одна птица даже попыталась атаковать руку Железняковой: в руке был пирожок.

― Слушай, Марти... а можешь сказать, за кого я выйду замуж?

«У меня замечательные друзьяшки. Мне вообще удивительно везет на хороших людей, и если они задерживаются рядом, я быстро начинаю их любить. Когда оказывается, что мои друзья в чем-то запутались, мне страшно. Это одна из немногих моих слабостей. Но самая сильная слабость».

― За незнакомца. ― Марти взяла Сашину руку. ― Красивый рисунок линий. И несколько веточек на сердце. Тут, видишь?

― Какая главная?

― Не знаю. Так получилось, что любовь ― последнее, что меня интересует, когда я гадаю. Одно могу сказать точно. ― Марти с трудом заставила голос звучать шутливо. ― Макса тебе не видать, не бойся, не привалит такое счастье.

Это едва ли была хорошая шутка, скорее наоборот. Но Марти устала молчать и наблюдать. Сашка, поправив зеленую ленточку в волосах, ровно ответила:

― Я знаю. Наверное, я веду себя глупо, да? Они ведь... обалденная парочка.

― Ну, мне Пэтух тоже нравился, ― улыбнулась Марти. ― Недолго, правда. Я как увидела, что он только на Аську смотрит, замутила с одиннадцатиклассником. А летом влюбилась в Яшку нашего, с лагеря, ну ты помнишь. А вообще... ― Она посмотрела в сторону. Там прошел одинокий мужчина в брендовом плаще, с потрясающей выправкой. Марти залюбовалась.

― Эй! ― одернула Саша. ― Что «вообще»?..

― Люблю мужчин за тридцать, ― рассеянно откликнулась Марти. ― Здорово это ― быть влюбленной. Даже несчастливо.

Сашка не кивнула, но и не заспорила.

«Ася с Максом замутили в середине восьмого класса, после Нового года на даче. Я помню: 1 января я проснулось, когда была рань ранняя. Сашка дрыхла на диване, Ника ― прямо на полу. Я встала и выглянула в окно.

Падал снег, а небо было цвета темных джинсов. От дома тянулась искрящаяся дорожка, между деревьями горели фонарики. Ася и Макс играли в снежки и смеялись. А потом она просто подошла и поцеловала его. Наша тихоня. Вот так.

Я подмигнула сидящему на туалетном домике купидону в валенках да и пошла спать дальше. Перед тем, как заснуть, я подумала, что жизнь ― штука забавная и справедливая, и что самые красивые сюжеты никогда не переселятся на телеэкран и даже в книги. Люди берегут их при себе.

*** (звездочки же можно рисовать, да?)

Ого. А у меня получилось красиво и мило, я не зря поступаю на языковой. Но хватит любви и ностальгии, теперь я хочу грубо уйти в настоящее. Ведь я на рубеже, мы на рубеже. Мы ― выпускники и вот-вот пошлем школу к чертовой матери. Забавно, но вывернулось-то все не так однозначно, как можно было ждать из-за записи Никусика. Никусик ― злючка. Но история у нее немного своя. Точнее, наши истории разошлись после 9-го класса.

Ника права, много школьных вещей заслуживают того, чтоб их похоронили ― вроде травли. Но не все. У нашего припизднутого 11 "А" были разные дни. Из дней нашей жизни можно было бы сложить витраж или сшить лоскутное одеяло.

Одни ― легкие дни началки ― пахнут яблоками с росших во дворе деревьев. Мы еще не знали, что выхлопы и всякая такая дрянь опасны; трескали яблоки под крики классухи. А она вот не хотела, чтоб мы превратились в мутантов. Жаль, она не увидит наш выпуск. Она умерла, когда мы пошли в пятый класс, рак сожрал. Мы сами виноваты, потому что в середине второго она уже понимала, какие мы твари. И все равно терпела, любила, учила. Но просыпаться каждое утро и идти к "адским ашкам" чертовски вредно для здоровья.

Дальше уже другое. Винишко, сишки, духи из каталога орифлейм. Дискотеки с плохими ди-джеями, сломанные баскетбольным мячом ногти, прогулки по крыше. Рэп, который любили мальчики и я. Стрелки за школой, одна даже с бэшками-няшками. Ссоры, интриги и интрижки, ревность, "против кого дружим, деваньки?". Ничего особенного, просто мирок маленьких мажорок, фриков и зануд, возомнивших себя взрослыми. Но взрослыми мы стали позже. Наше взросление пахло хризантемами и ладаном. У нашего взросления было имя. Ло-ра.

Я в тот день была в черном и несла желтые цветы, две хризантемы. У кого-то были лилии, у кого-то гвоздики. Мы шли по шумной Ленинградке, такие странно тихие, и все оглядывались: толпы подростков не бывают тихими, а мы....

До церкви. Мимо заброшенного старинного дома. Когда-то мне уже снился сон, что я здесь, что у меня желтые цветы. Но я думала, это весна. Может, Пасха.

Но это была осень. И похороны».

Стайка девчонок выпорхнула из школьных ворот и помчалась по солнечной улице. Цокало несколько пар каблучков, бухало несколько пар платформ, смешивались разные духи в одну волну. Лора набросила на плечи куртку и, продолжая разговор, выпалила:

― Точно говорю. Мы с Русланом поженимся! Он очень хочет в мае!

― Но тебе нет восемнадцати! ― ахнула Аська. ― А ему есть... давно.

― А можно раньше, если родители разрешат, а мне разрешили!

― А тебе...

― Шестнадцать! Мне уже шестнадцать! И... секрет, ладно?..

Лора замялась. Девочки с любопытством ждали, даже те, кто не очень с ней дружил. Это было так интересно: чужая почти-взрослая, почти-настоящая-большая жизнь. Парень-бизнесмен, как из сказки. Свадьба. Платье. Наконец Лора неуверенно произнесла:

― Я же беременна. Норка крестной будет! А вас... вас я на свадьбу позову, ладно?

Некоторые девочки даже завизжали. Другие запрыгали. Ася опять ахнула.

― Что бы тебе подарить... ― Марти улыбнулась. Она хорошо относилась и к Лоре, и к Норе. Удивительно, но близняшек никогда не обижали по-серьезному, не задирали, классу к 8-му перестали звать жидовками. Есть такие люди, которых почему-то любишь, даже не общаясь близко. От них идёт что-то такое светлое, приятное... живое.

― Главное, приходи. Весь класс хочу, мы ведь семья, да? И мальчишек! Позовете?

― Позовем, Лор. Постараемся. А хочешь, папа... папа вам еду со скидкой продаст для свадебного стола? Под ним же рынок весь. У нас там и кошерное продается.

Это ответила Алинка. Она улыбалась, ее глаза сияли. Она тоже выросла, привычным осталось только то, как поглаживала толстую, длинную пшеничную косу. Лора подскочила к ней и... чмокнула в щеку. Алина не поморщилась, а хихикнула.

― Сегодня перекрашусь обратно в рыжий, ― сказала Лорка. ― Хочу быть настоящей. Снова. Собой. Здорово быть собой...

«Здорово быть собой». Марти тихо повторила это про себя. Компания свернула во дворы и притормозила у многоэтажки. Лора и Нора побежали к двери в подъезд. Нора скрылась первая, а Лорка, прежде чем последовать за сестрой, обернулась и помахала рукой:

― До понедельника!

Солнце играло в ее осветленных волосах. В субботу эти волосы превратились в угольки. Белая двенадцатиэтажка просто сложилась внутрь себя от бытового взрыва, а потом вспыхнула. К утру в уютной зелени дворика лежал обугленный труп старого дракона и десятки съеденных им мертвецов.

***

Труп в гробу закрыли черным брезентом: у Лоры не уцелело даже лица. Может, поэтому Дрейка ― парня, которому она нравилась, ― сорвало, когда вместе с другими из 10-го «А» он вышел из церкви. Он тут же закурил. А потом вдруг рыкнул:

― Она жива! Она жива, уехала на Гавайи, просто уехала! Жива, бля!

Он метался по одноклассникам взглядом, но ему никто не отвечал. Каждый сочинял свою историю о другой Лориной жизни, даже Нора, трясущаяся в углу паперти. Она выжила чудом: ночевала у друзей. Марти сжала сигарету в руке, обожглась, но не расцепила сведенных пальцев. Боль не мешала. Точно меньше, чем все остальное.

― Наша Лорка... ― тихо повторил Дрейк, ― тусит на Гавайях. Она просто уехала. Навсегда. Пьет коктейли. Катается на серфе. Понимаете?

Дрейк выплюнул сигарету, от которой едва затянулся пару раз, и начал топтать ее. Ася, не курившая, но стоявшая рядом, молча смотрела на него, Марти ― на погасшую под кроссовком искорку. Заупокойное пение слышалось даже на улице.

«Не думала, что решусь об этом написать, но тут поняла, что пора. Потому что с того дня многое поменялось. Не стало одной девочки, которая даже не была душой компании... а будто выпал кусок мира. И мы мучились, мучились, а потом вдруг начали понемногу улыбаться друг другу, табуном, а больше не поодиночке убегать курить к помойке. Перед Новым годом впервые вместе напились. Все-все. Даже ботаники всякие. И никто никого не травил. Вскоре опять переругались. Но, наверное, тогда мы поняли, что не настолько еще безнадежны. Хотя все-таки нет, безнадежны. Безнадежны, раз нас сплотила только чужая смерть.

Почему-то жалко яблоки, которые теперь каждый год валяются по двору. Никому не нужны, никто их не ест. Нынешние малявки боятся грязи и выхлопов куда больше, чем дети девяностых. Если и подбирают яблоки, то чтобы в кого-нибудь швыряться. А они такие красивые, розовые... со вкусом чупа-чупса. Это значит ― настоящие.

С Лоркой получилось странно, да? Многие думают, что иметь за спиной собственную маленькую трагедию модно. Ну правда, в каждом фильме есть герой, потерявший друга, любимую, родителей, переживший смерть и живущий дальше. Его жалеют, им восхищаются, в него влюбляются. А ему плевать, он весь такой трагичный, непонятый. Но это по ту сторону жизни. А в реальности? Кто-то ушел ― и его больше никогда уже не будет. И детей у него не будет. И ты не будешь прежним. Вот и всё».