03.05.2006. Ника Белорецкая

 «Мы. Раздражало меня всегда это слово. Я была одна, меня это устраивало. С детства. Наверное, это было правильно, раз так снова стало сейчас.

Нет, не так. Не совсем. Просто однажды, в конце девятого класса, я поняла, что именно хочу делать в жизни. Хочу сама. Одна. Иначе. И ушла.

Нет. Началось не с этого. Раньше. Как, оказывается, трудно писать всякие дневники: мысли, о которых и не подозревал, просятся на страницу вместо нормальных. Я стреляю намного лучше, чем сочиняю и говорю. Твердая тройка за сочинение ― мой предел. Так. Нет, я придумала. Точнее, нашла.

Вот оно, начало всего. Когда мы пришли в 1-й "А" класс, учительница кое-что про нас сказала. В разговоре с завучем она заметила: "У меня вот в новом классе целых трое ментовских волчат...". Тоном не то "Блядь, за что?", не то "Бедные дети". Завуч только головой покачала: "Наплачетесь". Я пересказала дома папе, он посмеялся. А потом отвел глаза.

"Ментовские волчата". Сначала я думала, нас двое: я и Марти. Но оказалось, отец Макса тоже, правда, уже не милиция, а военное ведомство. Хотя для учителей все на одно лицо, для детей тоже. Чем больше взрослею, тем больше понимаю, что так будет всегда. И "В погонах, значит, не друг" тоже будет. Для мира без формы вся на свете милиция, прокуратура и армия состоит из злобных пришельцев. Пришельцев-оборотней, рожающих ментовских волчат.

Родители развелись, когда мне было четыре. Папа не думал, что дослужится даже до подполковника, мама тоже не верила. Она отвалила от нас в Германию, к новому мужу, имя которого я до сих пор не считаю нужным запомнить. Папа меня оставил себе. Меня не спрашивали, но думаю, и сейчас я выбрала бы его, не ее. Когда я это поняла ― что не свалю из страны, от него? Нет, опять тороплюсь.

Остались вдвоем. Мамины родственники сразу отмерзли, у папы их нет. Он не мог со мной сидеть. В яслях меня не выдержали, вышибли после того, как я побила мальчика. Сильно. Выбила зуб. Он там вспорол живот плюшевому котенку какой-то девочки и, пока она ревела, бубнил: "кишки, кишкиии!". Меня и сейчас трясет, если при мне ломают вещи: игрушки, хлам, что угодно, даже просто рвут бумагу. И когда гоняют голубей. И орут в автобусе. Хочется что-нибудь вывернуть, чтобы кости хрустнули, ― этому ломающему, гоняющему, орущему. Я люблю порядок. Спокойствие. Тишину. И уничтожу все, что это нарушает.

Папа придумал: стал отвозить меня к Марти. Ее отец, папин друг, тоже "горел" в своем ОВД. Но с Марти сидела мама, тетя Вероника. Она работала дома: переводила книги, гадала желающим на таро, чего-то там ворожила и более-менее присматривала за нами. Она как бы стала нашей общей мамо-няней. А Марти мне больше сестра, чем новые дочери мамы-настоящей, о существовании которых я недавно узнала. Нас так и звали ― "МартиНика" и принимали за сестер: мы даже одевались похоже. Ведь одежду мне на папины деньги покупала тетя Вероника. И ходили мы везде вместе ― ну, сестры и сестры.

Ментовские волчата. Слова ― резкие, хлесткие, ― означали порванные тетрадки, разбитые носы, выброшенные в окно портфели. Мы еще не знали об этом. Даже не догадывалась.

Первый год в школе ― я по болезни пошла туда в восемь лет, с Марти в один класс, ― прошел блекло. Дурацкие уроки, каша, продленка, праздники сопливые. Большинство одноклассников соображали чуть лучше овощей. Мы с Марти сразу начали отказываться от бестолковых игр ― беготни по коридорам, поиска сокровищ на площадке, ловли призраков Кровавой Директрисы, Училки-С-Топором и Проклятого Солдата. Мы сидели на подоконнике и болтали о своем. Когда компанию стал составлять Макс, я не помню. Но подоконник казался высоченным, и Макс помогал нам туда влезать. Потом мы стали убегать на переменах во двор, играть в баскетбол. Макс стал нас провожать в школу и из школы. Он всегда ходил один, отец за него не боялся. Помню, тетя Вероника однажды встретила нас у подъезда, пригласила попить чаю и, смеясь, заметила: "С таким кавалером я вас хоть в разведку отпущу, хоть в горы". Макс смутился. Он уже тогда хотел заниматься скалолазным спортом.

Потом было лето. Никакое, разве что мы съездили на дачу с Максом и его родителями. Там был здоровенный дом у озера и вкусные конфеты "Фазер", которые было нигде не достать. Ну и еще жившая при школе Джулька окотилась.

Дети и есть дети, они безобидны. Превратились в подростков ― пиши пропало. Если раньше мы держались кучкой, пусть не всегда дружной, то когда начали взрослеть и приобретать что-то вроде мозга, оказалось, что кучкой быть неправильно. Надо делиться ― на врагов и союзников.

У нас был плохой класс. Не знаю, как мы оказались вместе, как получилось, что мы настолько не подходили друг другу. И до сих пор не понимаю, почему я, Марти, Макс и еще другие оказались какими-то "не теми". Кирилл как-то сказал, что школа ― место, где начинает действовать естественный отбор, в этом всё дело. Я заспорила: естественный отбор значит, что выживают самые приспособленные, умные, сильные. Он, едко усмехнувшись, как обычно, когда знает, что прав, поправил: "Это у животных. У людей естественный отбор всего лишь означает, что таких ― сильных и с мозгом ― чуют за километр. И, знаешь, биомассу такие просто бесят"».

― Машка, а Машка!

Димка Семенов остановился у парты, за которой Марти и Ника решали примеры из домашней работы. Была продленка, классная отошла. Мартина неохотно подняла глаза.

― Ку-ку, меня зовут Марти. Что тебе?

― Списать дай, ― буркнул Семенов. ― Машка.

Ника тоже посмотрела на него. Вечно так ― всю продленку выцарапывает на партах слово «жопа», а потом начинает клянчить домашку. Чтобы спокойно смотреть телек дома.

― Сам решай. Не дурак же, ― отрезала Ника.

― Не тебя, Белорецкая, спрашиваю, закрой рот. ― Димка навалился на парту и дохнул жвачкой. ― Маш, ну пожалуйста, я ничего не знаю, не получается решить.

Мартина оглядела его широкое лицо и фыркнула, демонстративно закрывая тетрадь. Так она, может, и дала бы, но когда кто-то хамил Нике, всегда заводилась.

― Отвали. Разговаривать научись сначала.

― Дима-а, ― пропела Алина Остапова. ― Дим, ты что, забыл?

Она сидела за спиной Марти и поглаживала длинную косу, перекинутую через плечо. Этим вычурным колоском Ника всегда любовалась, хотя Алинку не выносила. Он приковал Никин взгляд и сейчас, все внутри зашлось от зависти: ей вот кос не плели, хотя волосы тоже были длинные, густые, блестящие, да еще кудряшки... Коса напоминала: некоторые семьи полные, у некоторых девочек есть не только папа с пистолетом. Алина, поймав ее взгляд, с удовольствием закончила:

― Дай им денег. И они тебе все решат. У нас вся милиция так работает.

Димка хмыкнул, а потом заржал. Марти, вздрогнув, разжала пальцы, и ручка выпала, покатилась по парте. Костяной перестук заставил Нику забыть о косе ― как и повисшая следом тишина. Обернувшись, Марти пристально посмотрела на Алину. Та ухмыльнулась, вынула из кармана десятку и помахала в воздухе.

― На чипсы хватит!

Марти молчала. Алина махнула купюрой перед ее носом, потом пред носом Ники.

― Ну?..

― А еще за взятку могут заживо закопать, ― негромко сказала Марти. ― Или... ― Она вдруг схватила Алину за колосок, намотала на кулак и дернула вниз. ― Сделать так.

Слово «так» пришлось на хруст: Алина ударилась лицом об парту. Марти, вскочив, надавила ей на затылок; раздался визг; на тетрадку и купюру потекла кровь. Ника видела, что у Марти стали холодные, пустые, незнакомые глаза. И не чувствовала привычного желания заступиться за «того, кого обижают». Скорее хотела обидеть сама. Застучало в висках, ногти впились в ладони. Хватит, хватит, хватит.

― Мой. Папа. Не. Берет взятки. ― Пальцы Марти сжались крепче, она уже выдрала Алине клок волос. ― Он всех спасает, поняла? И нет никакой «всей» милиции, есть разные милиционеры, нормальные и козлы, поняла? Повтори.

Наконец подбежал Макс, схватил Марти в охапку, оттащил. Димка выскочил из класса, остальные либо продолжали сидеть, втянув головы в плечи, либо подходили, собирались в настороженно гудящий злой кружок. Алина с трудом выпрямилась. Она продолжала верещать, ее нос был здорово разбит. Капало на кофту, на юбку, на парту. Так же завороженно, как недавно на колосок, Ника смотрела на кровь.

― Дура! Мой папа тебя убьет, да у него друзей на рынке нашем...

Подбежала Умка ― Лизка Наумова ― и принялась вытирать ей лицо, подобострастно вторя:

― Да этих всех убьют рано или поздно! Или посадят! Или...

― Я папе скажу... ― надрывалась Алинка. Ее коса тоже была в крови и напоминала теперь пожеванную веревку. Хорошая девочка. Из хорошей полной семьи. Полная дрянь.

― А не он у нас наркотой на районе барыжит? ― не выдержав, выпалила Ника. ― Может, его посадим? И тебя с ним? По кругу пойдешь...

Алина задохнулась и рванулась из рук Умки.

― Да вас в клетки, вы ментовские волчата!!!

― Дай я ей въебу! ― орала в унисон Марти, пытаясь отпихнуть Макса. ― Ну дай!!!

― Что здесь происходит? ― На пороге появилась кругленькая запыхавшаяся Людмила Ивановна. Из-за ее плеча выглядывал Димка. ― Это что, я вас спрашиваю?

― Людмила Ивановна, это они! Лукина Остапову ударила!

Людмила Ивановна охнула, навалилась за дверь и закусила ярко накрашенные губы. Наверняка вспомнила то, что когда-то сказала завуч. «Наплачешься».

― Марина, ― собравшись, заговорила классная руководительница, нервно расправляя невидимые складки на зеленой блузке. ― Подойди-ка сюда.

Марти подошла: взгляд в глаза, гордо поднятая голова и дрожащие острые коленки. Кулаки то сжимались, то разжимались. Марти трясло. И Нику, приросшую к стулу, тоже.

― Марина, это что такое? ― Классная прижала руки к груди. ― Ну что сегодня? То Белорецкая, то ты... что опять? С таким славным папой такие выходки...

― Алина сказала, что папа Марти берет взятки. Здорово, правда?

Это подняла голову рыжая Норка, только сейчас отвлекшаяся от книги. Отличница и умница, ее слишком взрослый взгляд исподлобья мало кто мог выдержать. Потупилась даже Марти, хотя была сейчас права. И классная руководительница тоже потупилась.

― Стукачка! ― прошипела Умка. ― Сука!

― Алина, это... правда? ― бесцветно спросила Людмила Ивановна.

Та молча рыдала и истекала кровью. Остальные одноклассники тоже молчали.

― Сами виноваты, ― зло вмешалась Ника, вставая. ― Вы первая нас так назвали. Мы слышали! Почему вам... кажется, что с нами что-то не так? И если вам так кажется, зачем стыдить Марти ее папой?

― Ребята, я...

Учительница осеклась, заливаясь краской от шеи до ушей. Она никогда не умела врать и оправдываться, и не пыталась. Одна из немногих во всей школе, поэтому Ника её запомнила. Если Людмилу Ивановну вдруг ловили даже на маленьком вранье, она просто краснела и теряла дар речи. Такое редко бывает со взрослыми.

― Если мы «волчата», то они все ― коровы, бараны и козы! ― Вдруг махнул кулаком в сторону Алины Макс. ― Не смейте больше нам ничего говорить, понятно? ― Он вышел к доске и повернулся к классу. ― Кто еще что-то про предков вякнет ― отпиздим!

― Гордеев! ― Схватилась за сердце Людмила Ивановна. ― Ты... Вон из класса!

Макс просиял и вдруг отвесил ей шутливый поклон. Подошел к парте и сгреб в рюкзак Марти все тетради. Закинул его на плечо, подхватил сначала Никин портфель, а потом и свой ― и вразвалку направился к двери.

― Мои курочки? Гулять! Хотите мороженного?

― Гордеев! ― взвыла учительница. ― Нет! Не смей так! Выйди и зайди норм...

Он не обернулся. Ника и Марти выбежали в коридор вслед за ним.

Так началась и закончилась необъявленная война.

Напряженным, но прочным нейтралитетом.

«За нами так и закрепились "волчата". Но докапываться побаивались, особенно после того как Макс чуть не сломал руку придурку, обозвавшему меня сиськобройлером. Нас не существовало. Как и Норки, звезды олимпиад по математике. И полной застенчивой Снежи, сочинявшей стихи. И Васьки, рисовавшего комиксы. Он рисовал здорово. Правда, заикался ― и его дразнили дебилом. Так и жили. Дебилы, ботаники, жирдяи, волчата и "нормальные".

В пятом классе пришла Ася. Тихоня-музыкант с легкими, нелепо высоченными белыми хвостиками, перетянутыми детскими резинками hello kitty. Эти резинки с рынка орали о нищебродстве громче, чем тусклые свитера с катышками. Железняковы переехали с Урала. Переезд, видно, стоил дорого.

К тому времени в классе уже всё произошло. Это в биологии называется "географическая изоляция". Ну, третий ряд состоял из ботанов, дегенератов и страшил. Там сидели, например, мы трое, Снежа, Вася, Дрыщ (Вова, маленький и бледный, какая-то болезнь сосудов) и жидовки: Норка и Лорка Эделькинд. В ряду было всего одно свободное место. За второй партой, рядом с Максом».

― Ребята, принимайте! ― Анна Петровна, новая, еще почти не пуганная руководительница 5-го «А», улыбнулась. Она держала смуглую, унизанную кольцами руку на плече невысокой блондинки в блузке и юбке. ― Ася Железнякова, новенькая.

― Железяка! ― тут же заржали в среднем ряду.

― Надеюсь... ― у классной побелели губы, но она продолжила: ― Ей будет тут хорошо. Асенька, садись.

Ника смотрела на девочку: та испуганно озиралась. Наткнулась на взгляд Андрея Шанского, Шакала. Тот плотоядно улыбнулся и ухитрился даже сидя изобразить пару возвратно-поступательных движений тазом. Алина и Умка захихикали. Четыре или пять парней их поддержали. За всем этим с интересом наблюдали висевшие на желтых стенах портреты писателей. Гоголь хмурился, Пушкин сочувствовал, Достоевский осуждал. Чехов ехидно улыбался, глядя поверх пенсне. Чехов-то видел наперед, как при жизни.

― Ася, выбери место. ― Анна Петровна прошла к столу и взяла журнал. Руки у нее дрожали. Ника видела это по тревожному переливу камешков в кольцах.

«Классная ничего не могла поделать, только взглядом умоляла нас не быть скотами. Ее нам дали, потому что она преподавала уже пятнадцать лет, надеялись, что она-то нас усмирит. Не усмирила. И думаю, она неважно себя чувствовала с нами. Так сказать... прогуливающейся по минному полю. Где рванет? Кто кому сломает челюсть или подожжет волосы? Никогда не угадаешь!

Нам, кстати, было жаль Анну Петровну. Спасибо и за то, что не бросила. Мы по немой договоренности ей платили: участвовали в праздниках, поддерживали успеваемость. Обалдеть, но у нас было шесть отличников и всего два двоечника. Мы дрались, обзывались, варились в собственном дерьме ― но в остальном ловко маскировались под нормальный класс: аккуратно закрывали четверти, пели военные песни. Чтобы директора не расстраивать. Хотя нет, не ради веры Анатолия Викторовича в сладких деток. А чтобы не ебали. Ну правда: классные часы, дополнительные экскурсии или, не дай бог, беседы с психологом? Ради того, чтобы узнать мудаков из соседнего ряда лучше и понять? А нахер? Мы никогда их не поймем, а они ― нас. Надо только дотянуть до одиннадцатого и забыть друг друга. В этом мы были удивительно едины.

Много я пишу о нашей говношколе, заняла уже две страницы. Продолжу в другой раз. Расскажу о чем-нибудь повеселее. Пожалуй, мне понравилось».

― Садись ко мне, свободно! ― позвал девочку Макс и убрал со стула рюкзак.

Ася нерешительно прошла к нему. Присела на краешек стула, начала доставать из сумки тетрадку, учебник, старый пенал. Макс удержал ее ручку, покатившуюся с парты. Девочка случайно задела его ладонь своей и вздрогнула. Макс улыбнулся.

― О, железяка примагнитилась! ― прокомментировал Шакал. ― Штаны спускай, Петух!

Анна Петровна, остановившаяся было у доски, странно, жалобно взвизгнула. А потом схватила испачканную мелом тряпку и, развернувшись, швырнула ее Шакалу в лицо.

― Закрой рот, урод! Да ты... ты вообще кто? У тебя мать есть? Тварь!

Она крикнула это и застыла, схватившись за голову. Дышала тяжело; меловая крошка с пальцев оставляла следы на волосах. Еще не пуганная. Не сдавшаяся. Или?..

В классе повисла тишина.