Арка 1. Девочки-амазонки, мальчики-паладины / 01.05.2006. Максим Гордеев

«― А все потому, ― назидательно сказал мне Зиновий Радонский, мешая в стакане дешевую бесхитростную "Кубу Либру", ― что "Бараний клык" ― нервный узел мира. Так и записывай, умник. Прекрасное начало для вашей повести, или что у вас там? На».

Максим не стал спорить. Просто отпил из стакана и снова взялся за ручку.

«Что у нас там. Правда, было бы глупо начинать это в другом месте. Уже третий год мы ходим сюда по вечерам, а иногда и днем. Это наш дом. Насколько может быть домом такое, прости, Зиновий, грязное захолустье».

Зеленый вокзал в сплетении московских транспортных колец ― особенный. Под здешним мостом не живут тролли, но хватает и других чудес. Например, на Белорусском никогда не спят. Днем и ночью он шумно дышит человечьими потоками, курсирующими от перронов к выходам, от выходов к перронам ― с чемоданами, собаками, детьми, картами и надеждами. Здесь правит западный ветер. Он дует в Европу. Вена. Ницца. Прага. Будапешт. Быстрее и быстрее удаляются длинные поезда, прощально помахивая занавесками в окнах. Вагоны берут жизнь в долг, всего на несколько дней, но жизнь.

Поезда уходят. Вокзал остается. В «Бараний клык» приходят скучающие, блуждающие и потерянные. Им тоже нужна в долг жизнь, разлитая в историях-у-барной-стойки. Или недорогое спиртное, чтобы эти истории забыть.

«Есть на вокзалах бары, где не бывает пусто. Они тихо-мирно прячутся в коридорах, ведущих к путям, а потом раз ― выпрыгивают на тебя, и ты уже там. Многие любят их странно и безотчетно. Такой бар ― последний островок жизни-на-месте между квартирой, купе и неизвестностью. Да, Зиновий, дружище, ты прав. Не это ли узел мира?

Галерея магазинов, книжных, кафе. Кондиционируемый воздух, чистые стеклянные двери, кофейная вонь. А в конце коридора вдруг покачивается под потолком деревянная табличка, где выжжено и обведено мелом изображение огромного барана. Пожарные инспекторы не раз убеждали Зиновия снять ее и заменить дверью черную, почти театральную портьеру. Зря.

Он не боится огня и воров. Хотел бы я посмотреть на того, кто решится обокрасть Зиновия Радонского. Дело даже не в том, что его кулаки размером с огромные тыквы, и не в том, что на стене за его спиной, прямо над полками со спиртным, висит дробовик, блестящий в тусклом свете светильников ― домашних, с засаленными абажурами, украшенными нелепой бахромой. Эти "торшеры-мутанты", как зову их я, зажигают вечером. Днем бар освещается благодаря большому окну на потолке. Оно в виде Розы Ветров. Я уверен: если посмотреть план вокзала, этого окна там не будет.

Нас всегда удивляло, что все равнодушны к наличию у Зиновия крупнокалиберного оружия, к отсутствию разрешения на него, ко множеству других его милых домашних чудачеств. Конечно, милиция редко заходит в "Бараний клык" ― разве что пропустить стаканчик после смены. Иногда еще разнимать драки, впрочем, Радонский обычно справляется сам. Ему достаточно взять двух дебоширов и нежно (черепа остаются целыми, но искр из глаз хватит для прикуривания сигареты) столкнуть лбами. Остальная публика сразу вспоминает о наличии важных дел, детей и желания жить.

Когда бы мы ни пришли, жизнь кипит. Все разговаривают, звенит посуда, дым меланхолично перемещается над головами, уползая в приоткрытое окно. Радонский за стойкой беседует с кем-нибудь, у кого при повышении градуса свербит желание излить душу незнакомцу.

Если народу слишком много, у Зиновия появляется помощница. Галя не то дочь, не то племянница, не то просто знакомая. У нее белые, собранные в пучок волосы и голубые глаза (и очень красивые ноги, но я этого не писал!). Она скользит между столами по-змеиному быстро, успевая спасать попу от всех щипков. Она внезапно возникает и так же внезапно исчезает, точно растворяется в дыму, совсем как та, из Блока, которая "дышала духами и туманами". Забавно: когда я однажды спросил, кто она, Зиновий уставился на меня с удивлением и дотронулся широкой бугристой ладонью до моего лба:

― Галя? Я работаю один вот уже двадцать лет, парень! Какая девушка, кроме Мартины, выдержит пьяное общество "Бараньего клыка"?

Галя, не Галя... но бар мы любим давно. А кто мы? Ууу, пора припечатать всех к бумаге, нам долго жить на этих страницах. Может, так мы впрямь никогда не умрём? А, не слушайте, я будущий писатель. Меня часто несет в пафос. Итак. Великолепная или не великолепная, но Восьмерка. С кого бы начать?

И я начну...

...с тебя...

...Ника Белорецкая.

Она сейчас ближе всех ко мне и, как часто в последнее время, хмурится. Ника, моя принципиалка с тяжелой рукой. Борец за справедливость. Не за добро, только за справедливость. Когда окончит учебу, пойдет работать, и преступному миру не поздоровится. Что еще сказать о Нике? Сногсшибательная (этого я тоже не писал!), как Джей Ло. Спортсменка. Красавица. Была бы образцовым комсоргом. И сбежала из нашей распрекрасной школы, так ее недолюбливали. Не только ее, всех нас. Но это другая история, ее и расскажет кто-нибудь другой. А я продолжу.

Номер два. Мартина. Вообще Марина, но экзотичное имя она старательно выдает за основное. Мальчишеское "Марти" тоже прилипло. "МартиНика" ― Марти и Ника ― были первыми, с кем я подружился. Вначале я принял их за сестер: черненькие, зеленоглазые, всегда вместе, говорят хором. Но на самом деле разные: Марти гордится своей мальчишеской комплекцией; Ника стесняется четвертого размера. Хм... что-то я вечно о фигурах. Девочки, если вы читаете это, я вас обеих люблю одинаково, и совсем не за вашу грудь! Исправляюсь срочно!

Я уже сказал: Ника принципиалка. А для Марти принципов нет. Нет и правил, и вообще, она легко меняет обличья: сегодня хитрая змейка, завтра знойная кокетка, послезавтра Будда. Впрочем, для потомственной ведьмочки это, наверное, норма. Жуть, да? Но об этом она лучше расскажет сама, если захочет.

По логике сейчас должен быть я сам, потому что мы с "МартиНикой" вместе с первого класса, потом подвалили остальные. Ну что ж, покоряюсь. Итак. Я.

Максим Гордеев. "Мастер, спортсмен и ученый". Ха-ха. Это Марти ― любительница творчества братьев Стругацких ― так меня окрестила, смешав трех героев из малоизвестной повести "Экспедиция в преисподнюю". И это никак меня не характеризует, так как на следующий день она обозвала меня петухом. Что сказать обо мне? Я люблю Асю, баскетбол и скалы, гениальностью не блистаю, хочу быть писателем, но не закончил ни одного романа. В тетради я буду оттачивать литературный дар. И, кажется, я повторяю сам себя. Ну и хватит.

Перейду-ка к Серпантинке. Асе. Асёне. Мне стоило бы написать пять-шесть строчек о том, как сильно я тебя люблю, но не дождешься, женщина! Я напишу, что ты соня, непрерывно опаздываешь, собираешь свои светлые волосы в хвостики и обожаешь лимонные пирожные ― так-то вот! И еще что мы с тобой ― скалолазы. Вот. Хотя, может, еще сказать, что у тебя удивительные глаза? Ни у кого не видел таких светлых. И голос такой милый, что ты можешь выклянчить все что угодно у кого угодно, а особенно у меня, но никогда не клянчишь, моя гордая девочка. Хм, даже не знаю. Ты пока получаешься у меня светлой тенью, а не светлым образом. Нехорошо. Но я над этим поработаю.

Следующая из восьмерки ― замечательная Пушкин. Она перешла к нам в старшей школе, а познакомились мы раньше: в лагере, при забавных обстоятельствах. То, что Сашка ― девчонка под стать моим курочкам (на этом месте Ника обычно отламывает ножку стула и гоняется за мной по помещению), я понял сразу. Итак, знакомьтесь! Ее так и зовут ― Александра Пушкина. На "Солнце русской поэзии" она похожа не только кудрями. Сашка, в отличие от меня-дурка, прекрасно пишет. Живет своими историями и все доводит до конца. Ее рассказы добрые и согревают людей, а сюжеты временами завернуты так, что мне и не снилось. Кстати о "снилось"! Асёна и Саша недавно написали сборник, "Сказки Заблудших Душ", основанный на их снах. Летом его напечатают: он победил в конкурсе. Интересно, когда мои курочки станут звездами литературы, они задерут носы? Здесь, конечно, должна быть минутка зависти, меня-то не печатают. Но это глупо, я слишком верю в моих курочек (ай!). И к тому же, эй, бедные мои незаконченные, сто раз переписанные книги про космонавтов и рыцарей-эльфов с кошмарными ошибками... Так чего меня печатать?

Пока я не самозакопался, переключусь на Дэна. Данилу Ленского. Нашего Левитана. Почему Левитан? Это первый художник, которого я вспомнил. Я вообще в художниках не разбираюсь, но Данька талант. И удивительно, как талант умещается в таком теле. Но Дэн не обидится, если я в очередной раз ткну его пальцем и посоветую: "Иди качайся, рисовальщик". И не нарисует на меня шарж с ослиными ушами. Это болтовня, что все художники ― существа мстительные. Некоторые из них почти святые. На святого он похож: спокойный, приветливый и жутко упорный: каждый день встает в шесть утра, чтобы к занятиям добраться на электричке от Наро-Фоминска. А после школы еще работает в художественном магазине. Дэн носится как бельчонок в колесе, но будто никогда не устает. Он странный. Впрочем... художники. Кто знает, на каких батарейках они работают?

Теперь я нагло нарушу порядок и расскажу о Леве, хотя он появился в компании последним. Но раз поговорили о Дэне, как не сказать о Леве?

Можно долго удивляться, как они поладили. Во-первых, один Ленский, другой Ларин, но это спишем на каверзы Сашкиного курчавого предка. Во-вторых, один ― просто художник, другой ― сын владельца крупной компании, производящей помимо разномастных лекарств еще иммуноповышающие йогурты и добавки. Однажды Лева получит всю эту махину. Но дело в том, что Лева не любит получать, он любит добиваться, а интересуется чем угодно, кроме бизнеса. Отсюда в этой семье "бужуинов проклятых" вечные разборки: акула побольше, акула поменьше, а мамы-акулы, чтобы всех успокаивать, нет.

Гадать, почему Лёвка с Дэном дружат по-особому близко, можно вечно, чем и занимается Ларин-батя, Самуил, мать его, Иваныч. Но лучше просто посмотрите на них рядом. Дэн ― худой, белобрысый, в измазанных краской джинсах. Левка ― плечистый, по-львиному лохматый, с трехдневной щетиной, не то байкер, не то панк. Черная брутальная куртка ― вещь, которая его батю особенно раздражает: он сам до золотых бандитских девяностых носил ее в походы с палаткой. Сизиф (это погоняло Ларина-старшего поминает иногда отец Марти и его коллеги из ОВД) не любит вспоминать советское прошлое. Акулы вообще стараются не вспоминать времена, когда не имели зубов.

Ладно, расфилософствовался опять. Пора заканчивать знакомство. Осталась одна неординарная личность. Кирилл Романов. Он же Крыс.

Что о нем сказать? Странные глаза цвета красного дерева и цинизм бронепоезда. Вот правда. Он даже не обидится на меня, потому что говорит это сам (они с Марти ― любители вымазаться грязью во многих смыслах). Впрочем, однажды моя мама, литературовед по образованию, сказала: "Все врачи ― гуманнейшие на свете циники, и Чехов тому первый пример". С Антоном Палычем я знаком не был, но в отношении Кирилла, который тоже будущий врач, это верно. Саркастичность и взгляд сверху вниз не мешают ему быть хорошим другом. Его очень любит Марти. И он очень любит Марти. Хотя они не совсем пара, просто когда очередная однокурсница интересуется, есть ли у Кирилла девушка, он показывает ей фотку Марти в каком-то оригинальном кружевном белье. О, любовь... Таких девушек трудно не любить. А любить еще труднее.

Как Крыс относится к остальным? Пока загадка: он с нами не так давно. Но когда мы ― восемь чудиков, все со своим дурдомом в голове, ― идем по ночной Ленинградке, а впереди, радостно гавкая, бегут Обломов и Нэна ― сенбернар Левы и гигантская лохматая дворняга Ники, ― у меня не остается сомнений, что сейчас мы лучшая компания друг для друга. Люблю вас, ребята.

Удаляюсь. Посмотрим, что напишут другие».