птица на снегу

Незадолго до смерти отец выхлопотал ему место органиста в одной из мадридских церквей, с жалованием три песеты в день. Этого, понятно, не хватало, чтобы держать собственную квартиру, даже самую непритязательную; так что две недели спустя Хуан распродал, разумеется, по дешевке, скромную обстановку своего жилища, рассчитал прислугу и перебрался в пасион за две песеты в день. Остававшаяся песета с лихвой покрывала прочие нужды. Несколько месяцев он выходил из дому, только чтобы исполнить свои обязанности - в церковь и обратно. Он погрузился в такую глубокую, безнадежную печаль, что едва размыкал уста. Долгие часы просиживал он, сочиняя реквием по усопшему, - была доглворенность, что приходской священник милостиво позволит исполнить его в церкви. И хотя мы не можем утверждать , что это творение было ему дороже света очей, ибо в них царила тьма, все-таки скажем, что оно было дороже ему и души, и жизни.

Смена министерства произошла, когда реквием еще не был закончен. Нам неизвестно, кто пришел к власти - радикалы, консерваторы или конституционалисты,  но пришел кто-то  новый. Хуан узнал  об  этом  поздно и  себе  на  горе. Через несколько  дней после вступления  в  должность новый  кабинет   посчитал, что органист Хуан представляет  опасность для правопорядка: во время  каждой  мессы или канона  он,  грозно  рокоча на низких регистрах, издевательски жужжа на высоких, составляет в стенах     храма   возмутительную   оппозицию   правящей    партии. И поскольку    устами   одного   из самых  авторитетных   своих  членов   новое   министерство   заявило,  что   " не  потерпит   давления   откуда  бы   то ни  было " , оно   незамедлительно   и  с  оздоровляющей   энергией       приступило   к  увольнению   Хуана,  приискав  ему   заместителя,   который   в  своих    музыкальных   манипуляциях   выказывал   более   благонадежности   и   приверженности   законам.  Когда   нашему слепцу   объявили   об   отстааке,  он   только   удивился,   в   глубине   души   даже   обрадовался ,  потому   что   у   него  появились   новые   свободные   часы  для  реквиема.   Всю   тяжесть своего   положения   он  ощутил   лишь   в  конце  месяца,  когда  хозяйка  пришла  за   деньгами.  Денег   не  было -  ведь  в церкви  он   уже  не   получал;  чтобы    заплатить   за   пансион,  пришлось   заложить   отцовские   часы.  Сделав   это,  он   совершенно   успокоился   и  вновь  принялся   за   работу, нимало   не   заботясь   о будущем.  Но  хозяйка   вновь   пришла   за   деньгами,   и   вновь  пришлось   посягнуть   на скуднейшее   родительское   наследство - на  этот  раз  он   снес   в   заклад  бриллиантовое   кольцо.  Наконец   уже   нечего   стало   закладывать.  Из  жалости  к   бедному   слепому   какое-то   время,  всего   несколько   дней,  его   еще   держали,   а  затем    выгнали   на   улицу,   притом   ставя   себе   в   заслугу,  что   отдали   баул   с   одеждой,- а   могли   бы   ведь   оставить   себе   в   счет   тех   нескольких    реалов,  которые   слепой   оставался   должен.

Он  подыскал   новый   пансион,   но   уже   не  мог  взять  внаем   фортепьяно.  Бесконечная   печаль   охватила   его: теперь   ему  не  завершить   реквиема.   Какое - то   время   он   посещал   дом  одного  знакомого   лавочника  и   там   урывками  играл. Однако   очень  скоро  Хуанзаметил,   что  с  каждым разом   его  принимают   все   менее   и   менее  любезно,  и   перестал  ходить.

Вскоре   его  выставили  и  из  нового   пансиона - и   на   этот  раз  забрали  баул  в  качестве   залога.  И  тут наступили   времена   такой  жалкой ,  такой  беспросветной   нищеты, такого   скудного,  убогого существования,  что  мало  кто  в  состоянии  дать  себе  полный   отчет   в  тех страданиях,  в  тех  смертных   муках,   какие  выпали  на  долю  слепого. Вне  всякого  сомнения,  тяжело  жить  на  свете  без   друзей,  без  платья,  без   денег,  но  если прибавить   к  этому  вечный   сумрак,  а  следовательно,  абсолютную   беспомощность,  то   горе  и   унижение   простираются   до  предела,  который   нам  едва  ли  дано  различить. Хуан  кочевал  из одной  захудалой   гостиницы  в  другую,  почти  тотчас  же  изгоняемый  отовсюду ;  отдав  постирать  рубашку, вынужден  бывал   забираться   в   постель ; башмаки  у   него  прохудились,   брюки   обтрепались   снизу,  неухоженные   волосы  и   отросшая   борода   скрывали  лицо.  Сколько   времени   пришлось   ему  скитаться   вот   так   по  Мадриду,  я   не  знаю.  Однажды   содержатель   гостиницы,   сердобольный,  вернее,  менее   черствый,  чем   прочие,   взялся   выхлопотать   ему  место  тапера   в   каком - нибудь   кафе.  Случилось   одно,  где  его  приняли,  но  уволили   буквально   тотчас   же.   Музыка   Хуана   не   пришлась   по   вкусу   завсегдатаям   " Себады " :  он   не   знал  ни  хот,  ни   пало,  ни  севильян,  и   во   фламенкл   не   был   силен,  даже   польки - и   те  не  мог,  вечера   напролет   играл   он   сонаты   Бетховена   и   концерты   Шопена.  За   днсертом   клиенты   не   попадали   ложечками   в   такт   и   бывали   крайне   недовольны.