Глава 44

*Мирелла*

Даже вечерний свет за окном кабинета казался слишком ярким, слишком беззаботным для того, что творилось у меня внутри. Сеанс выбил почву из-под ног. Началось всё как обычно - я отчиталась о прошедших днях, показала свои скрупулёзные записи в блокноте, этот дневник моей вынужденной нормальности, который я веду с первого дня терапии. Цифры, даты, пульс, триггеры. Всё под контролем.

Пока я не обмолвилась, почти случайно, о том, что сегодня на втором УЗИ хотела узнать пол ребёнка только вместе с ним. С Массимо. И доктор, как опытный специалист, нашла единственную слабую точку и нажала. Она не отпускала эту мысль, задавала вопросы с разных сторон, мягко, но настойчиво.

- Почему его присутствие в тот момент было так важно для вас, Мирелла, если вы утверждаете, что этот брак - лишь формальность? Если вы не хотите строить с ним настоящую семью?

Вопрос повис в воздухе, жужжащий и неуместный, как мушка в стерильной операционной. Я пыталась найти логичное объяснение. «Это же обстоятельства...», «Так правильнее...». Но слова звучали пусто и фальшиво даже для моих собственных ушей.

И тогда, под её спокойным, проницательным взглядом, до меня стало медленно доходить. Это не было про обстоятельства. Это было про общность. Про момент, который должен был принадлежать только нам двоим. Не сделке, не «солдату Каморры» и его «жене-врачу», а ему и мне. Родителям этого ребёнка.

Да. Я хочу делиться с ним не только страхами о ребёнке и не только гневом из-за его безрассудства. Мне... приятно. Просто приятно.

Приятно просыпаться и знать, что мы пойдём плавать, и слышать его насмешливый комментарий о моей медлительности. Приятно думать о нашем общем завтраке, даже если он проходит в тишине, но это наша тишина. Приятно, когда он отвозит меня на работу, и эти несколько минут в машине - словно маленький островок нормальности в нашем безумном мире. И да, даже эти звонки телохранителям, его низкий голос в трубке: «Как она? Всё в порядке?» - от них что-то ёкает внутри, тёплое и глупое.

Мне приятно всё. Каждая мелочь, каждый миг, когда он просто есть.

Но показывать этого я не хочу. Не могу. Потому что это будет последней, самой уязвимой крепостью, которую я сдам. И кто знает, что он сделает с этими ключами.

И тогда доктор напомнила мне о сегодняшнем ранении. О том, как я делала ему перевязку - и мои руки, всегда такие твёрдые и уверенные в операционной, дрожали так, что я едва могла удержать пинцет. Это был не просто профессиональный долг. Это был животный, всепоглощающий страх. Страх его потерять.

И теперь, глядя на эту картинку со стороны, я уже не могла отрицать очевидного. Эти «приятно» и этот «страх» были двумя сторонами одной монеты. Монеты, на которой было отчеканено одно-единственное слово. То самое, которое я боялась произнести даже в самой глубине своей души.

***

Машина плавно катила по улицам, а я молчала, уставившись в окно, но не видя ни сверкающих витрин, ни спешащих прохожих. Внутри бушевала тихая буря, и единственной её причиной было осознание возможности. Возможности того, что мои чувства к Массимо - не вымысел и не следствие гормонов.

Мысли, будто сорвавшиеся с цепи, сами начали выстраивать параллели, которых я так долго избегала. Обиссо и Массимо. Два полюса моего личного ада.

Обиссо. На первых встречах - обходительный, остроумный, боготворивший меня. Его ухаживания были идеальным спектаклем, где каждая фраза, каждый взгляд были рассчитаны на эффект. Он был безумно приятным, таким, о каком мечтает любая девушка. А потом... потом появились первые шлепки, «случайно» задевшие меня во время спора. Потом - едкие комментарии, унижающие мои интересы. Потом — откровенные побои, которые он оправдывал моим же «неправильным» поведением. Его любовь оказалась ядовитым цветком, выращенным в горшке из лжи и манипуляций.

Массимо. Наша первая встреча. Он был тихим, угрюмым, его взгляд - откровенно враждебным. Он не пытался мне понравиться, не сыпал комплиментами. Он был груб и отстранён, словно делал одолжение, просто находясь в одной комнате со мной. Наше «первое свидание» было странным, но таким приятным воспоминанием.

Я сравнивала их внешность. Обиссо - классическая, почти воздушная красота, за которой пряталась гниль. Массимо - грубые, резкие черты, жёсткий взгляд, в котором, однако, никогда не было фальши.

Их поведение. Обиссо - сладкие речи, за которыми скрывалось желание контролировать и ломать. Массимо - молчаливые поступки. Его «как она?» телохранителям. Его решение оставить пол ребёнка в тайне, потому что я так захотела. Его терпение, с которым он сносил мои колкости.

Их взгляды. Взгляд Обиссо был собственническим, оценивающим, пожирающим. Взгляд Массимо... сейчас он стал другим. В нём читалось уважение. А тогда, в полумраке спальни, в нём была та самая невысказанная нежность, от которой у меня до сих пор сжималось всё внутри.

Машина остановилась у дома. Я сидела ещё несколько секунд, пытаясь осмыслить простую, оглушительную истину. Обиссо строил иллюзию, чтобы разрушить меня. Массимо, даже не пытаясь ничего строить, стал моей самой нерушимой стеной. И где-то в тени этой стены, вопреки всем договорённостям и страхам, начало прорастать что-то настоящее. Что-то моё.

А потом глубокой ночью... я решила проверить свою силу и правдивость моих мыслей. Ложная смелость, рожденная в тишине одиноких размышлений, испарилась в тот миг, когда его тело прижало меня к холодной деревянной поверхности. Весь мой продуманный план, все эти хлипкие отговорки, которые я наготовила, рассыпались в прах. Осталось только это - свинцовая тяжесть в ногах, бешено колотящееся сердце и его взгляд.

Он смотрел на меня не как на незваную гостью, нарушившую его покой. Его взгляд был тяжелым, пристальным, лишенным привычной отстраненности. В нем читалось нечто большее - терпеливое, но безжалостное любопытство хищника, ожидающего первого движения добычи.

И в глубине этого взгляда, под слоем скрытой угрозы, я с ужасом и странным упоением разглядела тот же вопрос, что крутился и в моей голове. Зачем ты здесь, Мирелла?

Воздух стал густым, им было трудно дышать. Казалось, даже пылинки в луче света замерли, затаив дыхание. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, спокойное дыхание - разительный контраст с моим сбившимся ритмом.

И тогда слова сами сорвались с губ - тихие, но отчетливые, будто кто-то другой говорил моим голосом.

«Могли бы мы попробовать не просто стать семьёй, но и попытаться построить отношения?»

Откуда у меня хватило смелости? Я и сама не знала. Возможно, эта смелость родилась из отчаяния - усталости от стен, от молчаливой войны, от вечного ожидания подвоха. А может, ее дали мне те самые «приятно» - воспоминания о совместных завтраках, его забота, скрытая за грубоватой опекой.

В ту секунду, глядя в его глаза, я поняла: отговорки больше не работают. Осталась только голая, неприкрытая правда, висящая между нами на тонкой, почти невидимой нити. И теперь всё зависело от него.

Взгляд Массимо был тяжёлым и непроницаемым, как стальная пластина. Ни единой эмоции, ни тени удивления или гнева - лишь холодная, отстранённая фиксация. Под этим взглядом моя внезапная смелость начала рассыпаться в прах, оставляя за собой лишь леденящий ужас и горький привкус стыда. Я почти пожалела. Почти захотела вырваться и убежать обратно в свою комнату, притворившись, что ничего не произошло.

Но он заговорил. Его голос был тихим, ровным, но каждое слово впивалось в кожу, как шип.

- Ты первая всё расставила по местам, Мирелла, - напомнил он, не отрывая от меня своего тёмного взгляда. - Помнишь? «Это просто секс. Никаких лишних иллюзий». Твои слова. «Я не хочу отношений, построенных на притворстве. Лучше уж быть красивой картинкой для чужих глаз - это честнее».

Он сделал маленькую паузу, давая мне прочувствовать весь вес моих собственных формулировок.

- И теперь... теперь ты стоишь здесь, - он медленно покачал головой, и в его глазах, наконец, мелькнуло что-то - не понимание, а скорее жёсткое, безжалостное любопытство. - И говоришь совсем о другом. Так что же изменилось? Что заставило тебя переступить через свои же правила?

Он не двигался, по-прежнему загораживая собой дверь, и от этого вопроса, висящего в воздухе, не было спасения. Мне приходилось либо лгать, либо признаваться в том, в чём я боялась признаться даже самой себе.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как подкашиваются ноги. Это было страшнее, чем любое признание в чувствах. Но впервые я не хотела молчать.

- Я... я хочу, чтобы ты понял, - начала я, и голос дрогнул. - Понял, почему я такая.

И я рассказала. Всё. Сначала сбивчиво, потом слова понеслись лавиной, выжигая всё на своём пути. Я говорила о тех тёмных днях после похищения, о долгом восстановлении, о том, как заново училась доверять своему телу и миру. А потом... потом появился он. Обиссо.

- Сначала он был идеальным, - прошептала я, глядя в стену за его спиной. - Месяц... всего месяц я думала, что нашла того, кто видит во мне не жертву, а сильную женщину. А потом начался ад.

Я рассказала про его манипуляции, как он постепенно превращал мою уверенность в прах. Про то, как он начал меня сексуализировать, унижать. Про насилие, которое начиналось с «безобидных» шлепков и переросло в нечто невыносимое. И кульминация - его месть, когда я попыталась разорвать эти оковы.

- Он... он выложил мои фото. Всюду. - Голос сорвался, и по щекам потекли первые горячие слёзы. - А эти... эти стервы... - я сглотнула ком в горле, - они помогли ему. Распространили всё. Сделали так, чтобы это увидел каждый.

И тогда во мне что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно.

- Я нашла их, - выдохнула я, и в голосе зазвенела та самая леденящая пустота, что жила во мне тогда. - Трёх этих девчонок. И его. Я не просто убила их, Массимо. Я стёрла с лица земли. Его... я разорвала на куски.

Я замолчала, дрожа всем телом. Слёзы текли ручьями, но я даже не пыталась их смахнуть. И только сейчас я осознала, что мы уже не стоим. Мы сидим на краю его кровати, его руки тяжёлыми тёплыми браслетами сковывают мои запястья, не давая развалиться на части.

- Вот кто я, - прошептала я, наконец поднимая на него глаза, полные стыда и боли. - Я не просто хирург. Я не просто твоя невеста. Я монстр, который умеет не только зашивать раны, но и наносить их. И я... я боялась, что если ты узнаешь, ты увидишь во мне только это.

Не помнила, как это случилось. В один момент я стояла, разрываясь от рыданий, а в следующий - уже сидела на его коленях, прижавшись к его груди. Его сильные руки обнимали меня, одна - плотно прижимая к себе, другая - медленно, ритмично гладила по спине, почти укачивая, как ребенка.

От переполняющих эмоций меня всю трясло. Внутри будто свистел ледяной ветер, пронизывающий каждую частичку души до самого нутра. Но его тело было невероятно тёплым, живым укрытием от этого внутреннего холода. Я чувствовала жар кожи и ровный, мощный стук его сердца - устойчивый ритм, который постепенно заглушал хаотичную дрожь в моём собственном теле.

Я говорила, и слова смешивались с рыданиями, становились бессвязными. А он просто слушал. Молча. И в этом молчании не было ни осуждения, ни страха, ни отвращения. Была лишь эта невероятная, всепоглощающая твердыня, которой он вдруг стал.

Силы покидали меня с каждым вздохом. Веки налились свинцом. Последнее, что я ощутила, прежде чем сознание поглотила тёмная, тягучая волна усталости, - это его рука в моих волосах. Я обняла его за руку, прижала её к своей щеке, как последний якорь в бушующем море, и просто... заснула. Прямо сидя на его коленях, истерзанная, опустошённая, но впервые за долгие годы - не одинокая.

*Массимо*

Во мне кипела ярость. Глухая, слепая, раскалённая добела. Не та, что выплёскивается наружу криком или разрушением, а та, что оседает тяжёлым свинцом на дне души. Ярость от бессилия. Я безумно хотел, чтобы она никогда не проходила через всё это. Чтобы эти ужасы не оставили шрамов на её душе. Чтобы хоть один человек оказался рядом в тот чёртов период, когда этот тварь ломал её, и оградил бы её от боли.

Мне до тошноты хотелось убить его собственными руками. Медленно. Осознанно. Чтобы он почувствовал каждую каплю страха, которую пролил в неё. Но он был уже мёртв. Она сама его уничтожила. И от этого осознания ярость становилась только острее, потому что мщение, самое сладкое мщение, было у меня украдено.

После её рассказа мы сначала лежали в тишине. Она попросила времени, чтобы успокоиться, и я молчал, чувствуя, как её тело постепенно перестаёт дрожать. А потом её дыхание стало ровным и глубоким, и я понял, что она уснула. Просто отключилась, выгорев дотла.

И вот тогда ярость начала отступать, уступая место чему-то другому. Чему-то тихому и оглушительному. Она лежала в моих руках, доверчиво прижавшись ко мне, вся разбитая, но - спящая. И это ощущение... это было самым лучшим, самым правильным, что когда-либо было в моей жизни.

Да, она истратила все силы на свою исповедь. Но мне было почти приятно. Потому что это значило одно: она не чувствовала от меня угрозы. Она, прошедшая через ад, доверила мне свою самую тёмную тайну, свою незаживающую рану. И уснула прямо в объятиях убийцы. В этом был какой-то извращённый, горький, но абсолютно честный покой. Два монстра, нашедшие друг в друге не осуждение, а понимание. И в этой мысли не было ничего, кроме щемящей, всепоглощающей нежности.

В голове не укладывалось одно... Зачем? Дядя и отец знали историю от первого до последнего слова. Всю эту кровавую сагу, от похищения до её мести. И их сопротивление, их яростное неприятие наших отношений не имело никакого логического основания.

Каммора? Ей бы и дела не было. Если бы мы приказали забыть - все заткнулись бы. У нас хватило бы власти, чтобы навсегда похоронить эту историю. Ни один человек в Неаполе не посмел бы даже искоса посмотреть на неё после нашего слова. Так в чём же дело?

Отгородить от клана SCU? Слишком примитивно. Слишком мелко для таких акул, как они. Да и теперь, когда у Миреллы под сердцем мой ребёнок, любая угроза в её сторону будет встречена такой жестокостью, что недовольство ее родного клана покажутся детским утренником. Я сам стану живым щитом. Я выстрою вокруг неё и ребёнка такую стену из верных людей, что ни один чужак не приблизится даже на пушечный выстрел. Они станут самым охраняемым секретом и самой неприкосновенной ценностью в этом городе.

Так в чём же истинная причина? Может, они видят в ней не жертву и не воина, а нечто большее - силу, способную изменить меня? Сделать более человечным. А человечность в нашем мире - роскошь, которую они считают смертельно опасной.

Или они боятся, что её воля, её стальной стержень, о который уже сломался один манипулятор, не позволит им влиять на меня так же легко, как раньше? Что она станет не просто моей женой, а моим совестью и моим самым уязвимым местом одновременно.

Какой бы ни была причина, их сопротивление теперь бессмысленно. Она доверила мне свою тьму. Уснула в моих объятиях, зная, кто я. И этот ребёнок... этот ребёнок навсегда скрепил нас вместе. Теперь моя единственная семья - это она и наше дитя. А все остальные... все остальные могут либо принять это, либо исчезнуть с нашего пути.

Сначала я просто гладил её. Легко, почти невесомо водил пальцами по её руке, чувствуя под кожей тонкие запястья. Потом переместил руку на спину, ощущая ладонью ритм её дыхания - ровный и глубокий. Касался её волос, распущенных по моей подушке, и они были такими же мягкими, как шёлк. В ответ она издавала тихое, довольное сопение, похожее на мурлыканье котёнка, и крепче прижималась к моей левой руке, которую обняла во сне.

Она лежала на моей кровати с такой естественностью, будто это было её законное место. Её место. И в этот миг я поймал себя на мысли, настолько чужеродной, что она почти испугала: я надеялся, что она не проснётся до самого утра. Чтобы это хрупкое, безмолвное перемирие, эта иллюзия покоя, длилась как можно дольше.

Внезапно она зашевелилась, и во мне дёрнулось что-то тёмное и разочарованное - предвкушение конца. Но вместо того чтобы проснуться, она лишь глубже уткнулась носом в сгиб моего локтя, устроившись поудобнее, и снова замерла.

Мой взгляд упал на её живот. У неё подходил к концу пятый месяц, но он был всё ещё не слишком большим, всего лишь пологим изгибом под одеждой. Из того, что я знал от докторов, она не набирала вес сверх нормы, но жаловалась на отёки в ногах к концу дня.

Я понимал, что беременность - это пытка. Перестройка тела, дискомфорт, усталость. Но Мирелла... она не давала ни единого повода для беспокойства о себе. Ни одной жалобы, ни одного признака слабости. Только эта её стальная воля, за которой, как я теперь знал, скрывалась уязвимость, способная растопить даже моё, казалось бы, окаменевшее сердце. И глядя на неё, спящую и беззащитную, я чувствовал прилив чего-то острого и жгучего - желания оградить её от всего мира. Даже от тех тягот, которые были не в моей власти забрать.

Моя рука, будто сама по себе, потянулась вниз и легла на её живот. Я никогда не был тем, кто воркует с животом или устраивает сентиментальные беседы с ещё не рождённым ребёнком. Всё это казалось мне чужеродным и наигранным. Но сейчас... сейчас мне отчаянно хотелось снова почувствовать то самое движение, тот крошечный толчок, от которого у Миреллы в тот день засияли глаза.

Я осторожно, насколько это было возможно, провёл ладонью по нижней части её живота, игнорируя тонкую ткань пижамных шортиков, ощущая лишь тёплую, упругую кожу под собой. Я замер в ожидании, сосредоточив всё внимание на кончиках пальцев.

И тогда сквозь плоть и мышцы пришёл ответ - лёгкое, едва уловимое движение изнутри. Словно крошечная рыбка бочком коснулась изнанки мира. Это было не сильное пинок, а скорее... перекат. Мягкое, живое прикосновение.

И я не смог сдержать улыбку. Она сорвалась с губ тихая, почти неуловимая, но самая настоящая. В этой тёмной, тихой комнате, под мерцающий свет уличных фонарей за окном, это крошечное движение показалось мне самым настоящим чудом. Чудом, которое она мне подарила.

С такими мыслями я и пролежал до самого утра, не сомкнув глаз. В полумраке комнаты я рассматривал её черты - расслабленные, без привычной напряжённой складки между бровями, губы, приоткрытые в безмятежном сне. Моя рука так и осталась лежать на её животе, будто охраняя тот маленький, таинственный мир, что скрывался внутри. Мысли о будущем, которые раньше были чёткими, как бизнес-план, теперь текли плавно и туманно, окрашенные в нежные, несвойственные мне тона.

Рассвет медленно размывал ночь за шторами, когда в дверь постучали. Она приоткрылась, и в проёме показалась голова мамы.

- Милый, - тихо произнесла она, - время плавать наступило двадцать минут назад. Вас... - её взгляд скользнул по комнате и упал на Миреллу, спящую на моей кровати, прижимающую мою руку к себе, как ребёнок плюшевого мишку. Она замерла, и фраза застыла на её губах.

Я поднял свободную руку, жестом показывая тишину, и беззвучно произнёс губами: «Потом. Объясню потом».

Но по лицу мамы - по её широко раскрытым, сияющим глазам и по той счастливой, едва сдерживаемой улыбке, что играла в уголках её губ, - я понял, что никакие объяснения ей не нужны. Она уже сама всё увидела и нарисовала в своём воображении идеальную картину. Её взгляд, полный безмерной нежности и одобрения, скользнул с меня на Миреллу и снова на меня.

Она просто кивнула, понимающе подмигнула, тихо вышла и так же бесшумно прикрыла за собой дверь, оставив нас в нашей внезапно обретённой идиллии.

Тишина снова воцарилась в комнате, нарушаемая лишь ровным дыханием Миреллы. Я не стал её будить. Мы просто лежали, и в этом простом «просто» было больше счастья, чем во всех моих прошлых победах, вместе взятых.

***

Сначала Мирелла лишь глубже зарылась лицом в подушку, словно отгоняя назойливый рассвет. Потом раздалось тихое, сонное постанывание, когда она медленно, лениво потянулась, выгибая спину в дугу. Её пижамные шорты слегка задрались, и на мгновение я замер, глядя на эту невольную, дразнящую провокацию - мягкий изгиб, так откровенно подчёркнутый тонкой тканью.

Итальяночка потягивалась с той грациозной, неосознанной чувственностью, которая бывает только у кошек или у женщин, ещё не до конца проснувшихся. Каждое движение было плавным и томным, будто её тело пробуждалось медленнее, чем сознание. И я... я даже не пытался отвести взгляд. Не хотел. В этом не было расчета или жажды. Было лишь острое, почти болезненное осознание этой хрупкой, интимной сцены. Её беззащитности. Её доверия.

Мирелла медленно перевернулась на бок, её веки дрогнули и приподнялись, открывая затуманенные сном глаза. Они встретились с моим взглядом, и в них на секунду мелькнуло лёгкое недоумение, прежде чем память вернулась к ней. И вместо паники или смущения, в её взгляде читалось что-то спокойное, почти... привычное.

- Массимо? - её голос был хриплым от сна, и от этого что-то ёкнуло у меня в груди.

Я лишь молча кивнул, не в силах и не желая нарушать это утро, которое она, сама того не зная, уже сделала идеальным. Уголки моих губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Её практичность, прорезавшаяся сквозь утреннюю дымку, была одновременно раздражающей и очаровательной.

- Мы проспали утреннее плаванье, - констатировал я, мой голос всё ещё низкий и немного хриплый после бессонной ночи. - Но если хочешь, бассейн пуст. Можем поплавать только вдвоём.

Она приподнялась на локте, её каштановые волосы спадали на лицо беспорядочными прядями. В её глазах читалась лёгкая борьба между желанием и чувством долга.

- Ты опоздаешь на работу, - возразила она, её тон был ровным, но в нём слышалась тень сожаления. - А я... на учёбу.

Мирелла произнесла это как непреложную истину, как будто расписание было высечено в камне и никакое утро, проведённое в моей кровати, не могло его изменить. В этом был весь её характер - собранный, ответственный, даже когда мир вокруг рушился или, наоборот, внезапно становился слишком прекрасным.

Я не стал настаивать. Не стал говорить, что моё время принадлежит мне, и я могу распоряжаться им как хочу. Вместо этого я просто провёл рукой по её спутанным волосам, отводя прядь с её лица.

- Как скажешь, итальяночка, - произнёс я, и в моём голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая насмешка, лишённая всякого злого умысла. - Тогда, может, хотя бы завтрак разделишь с тем, кто опаздывает на работу из-за тебя?

Она медленно села на краю кровати, её движения были всё ещё наполнены утренней нежностью. Пальцы автоматически потянулись к волосам, пытаясь привести в порядок растрёпанную шевелюру, а затем нащупала на спинке кровати шёлковый халат. Накинув его на пижаму и небрежно повязав пояс, она обернулась ко мне. В её глазах читалась лёгкая неуверенность, смешанная с решимостью.

- По поводу вчерашнего... - начала она тихо, глядя куда-то в сторону.

Я мягко, но твёрдо перебил её, не давая договорить. Мысль о том, что она может начать извиняться или сомневаться в сказанном, была невыносимой.

- Я только за то, чтобы наладить отношения, - произнёс я твёрдо, глядя прямо на неё, чтобы она поняла - никаких сожалений, никакого отступления. - Но первый шаг, - продолжил я, поднимаясь с кровати и направляясь к двери,- будет завтрак. Через максимум минут десять. Чтобы не опоздать на работу.

Я направился к двери ванной, но на полпути обернулся, поймав на себе её сонный, слегка отстранённый взгляд. Ухмылка сама собой тронула уголки губ.

- Я пойду в душ, - объявил я, держась за косяк. И, выдержав театральную паузу, добавил с наигранной небрежностью: - Присоединяйся, если хочешь.

Эффект был мгновенным. Её брови, всего секунду назад расслабленные, резко взметнулись вверх. В её широко раскрытых глазах читалось столько возмущённого недоверия, что я едва сдержал смех. Она выглядела точно так же, как в наши первые дни - ощетинившейся, готовой дать отпор.

- Ты не ахренел, Фальконе? - выдохнула Мирелла, и в её голосе звенела та самая сталь, что заставила меня обратить на неё внимание с самого начала.

Я лишь рассмеялся - коротко, глухо - и, не удостоив её больше ответом, скрылся в ванной, громко щёлкнув замком. Но даже сквозь шум будущей воды я слышал её возмущённое фырканье за дверью. И эта знакомая, колючая музыка была лучшим началом дня.

_______________________________________

Честно говоря, я сама рада, что у наших зайчиков всё налаживается)

Приглашаю всех в свой телеграм канал!

тгк: lkmfwsl https://t.me/lkmfwsl

Буду благодарна за ваши реакции и комментарии!