Глава 43

*Мирелла*

Я стояла молча, дыхание было прерывистым, пока до меня доходили его слова. Слегка сжала пальцы на бедрах, впиваясь ногтями в кожу, словно пытаясь вернуться в реальность. Казалось, каждый произнесенный им слог отдавался эхом в моей груди, посылая дрожь по ребрам.

Стук сердца отдавался у меня в ушах, громкий и беспорядочный, как барабанная дробь, приближающаяся к чему-то грандиозному. Это отличалось от пустых заверений, которые слышала раньше. Это были не просто слова, это были честные обещания, произнесенные со спокойной настойчивостью, от которой мой пульс участился еще сильнее.

— Тогда объясни этой девушке, что не стоит лезть к той, кто по твоим словам «тебе дорог», — постаравшись звучать менее требовательно, смотрела себе вниз под ноги, так как было страшно поднимать глаза.

— Когда она разговаривала с тобой? Ты большую часть времени была под моим присмотром и её рядом — я не видел.

— Это не важно, просто её вседозволенность — не должна распространяться на меня.

— Этого не будет, когда ты официально станешь Фальконе, — он убрал свои руки по бокам от меня, ещё раз пробегаясь по мне взглядом. — У тебя же завтра скрининг? Я могу пойти?

— Не у меня, а у нас. И я и так думала, что ты будешь…

***

Я вышла из ванной, влажные волосы были обернуты пушистым полотенцем, как тюрбаном. Подошла к комоду и открыла ящик, чтобы поискать чистую одежду. При этом я взглянула на свой телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, на экране которого высветилось еще одно входящее сообщение.

Нахмурив брови, я просмотрела последнее сообщение от Норы и недоверчиво покачала головой. То, утром её муж разбил кружку, то, пациент решил, что сломать дверь будет лучшим решением. А также рассказала, что Тея и Ава спрашивают обо мне безумно часто.

Я отложила телефон в сторону и продолжила одеваться, натянув мягкие леггинсы и уютный свитер.

В моих планах было заново начать общаться с девочками. Но каждый раз, когда в голове появляется эта мысль… Как они отреагируют на мою беременность и то, что я ее так долго скрываю? Раньше мы были неразлучны, но в жизни всякое случается? Из последних новостей: Тею перевели на другой конец города, у нас с Эвой, похоже, не совпадает расписание, и теперь…

Не то чтобы мне было все равно. Они важны для меня. Но из-за всего, что происходит в последнее время, я просто… Я не могу сейчас разбираться со всей этой драмой. Может быть, когда все немного уляжется, мы сможем попытаться что-нибудь спланировать.

***

Я неловко ерзала на жестком пластиковом стуле, скрещивая и разгибая ноги в нетерпеливом ожидании. Двое моих телохранителей стояли на страже неподалеку, их глаза постоянно осматривали местность в поисках любых потенциальных угроз.

Я в сотый раз взглянула на часы, чувствуя, как во мне закипает раздражение. Где, черт возьми, Массимо? Его люди заверили меня, что он уже в пути, но это было несколько часов назад. Я уже успела сама доехать до больницы, сходить до буфета, поесть и сейчас сижу здесь. Моё время записи к врачу уже подходило, так что ждать больше не было смысла.

Насколько у меня получилось заметить, я не видела его позавчера дома, не считая утра. Но уже наследующее плаванье он подключился к нам.

Наши разговоры всё ещё оставались на уровне вежливости, и касались в основном ребёнка и моего самочувствия. Я не знала, что хотела: то ли держать дистанцию, но иметь семью для ребёнка, то ли попытаться стать настоящей семьёй. За то время, что я живу у них, что у нас раньше были свидания — мне это все нравилось. Но я убеждала себя, что просто пытаюсь закрыть дыру после Обиссо.

Но правда ли это так? Решилась бы я лечь под него, если бы не испытывала никаких чувств? И решилась бы оставить ребёнка…?

Из кабинета девушка передо мной уже освободилась. Я ещё раз спросила где он, но ответа у парней не было. Так что, просто зашла внутрь к своему врачу.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и вошла в стерильную смотровую. Доктор тепло поприветствовала ее, но я едва обратила внимание на её дружелюбную улыбку, нервы были напряжены от предвкушения.

Прохладный гель капнул на кожу, заставив её непроизвольно вздрогнуть. Я прикрыла веки, ощущая под собой шуршащую клеёнку и слыша ровный гул аппарата. Сосредоточилась на внутренних ощущениях — на лёгком волнении, что клокотало где-то под сердцем, на едва уловимых шевелениях, которые ещё нельзя было почувствовать рукой, но которые она уже узнавала. Её мир сузился до звуков: скользящий звук датчика по животу, щелчки клавиатуры, замеряющей параметры, и ровное дыхание врача.

— Срок соответствует, — отчеканила доктор Камияр. — Размеры в норме. Сердцебиение хорошее, ритмичное. — Как понимаю пол тебе не говорить?

— Нет, узнаем уже на следующей встрече.

Судя по следующим словам Камияр, она лыбнулась, а датчик замер в одной точке. Я инстинктивно знала — сейчас. Она всё увидела. Всё поняла.

Я застыла, ожидая случайной подсказки, сломанного обещания в интонации. Но последовала лишь короткая пауза, наполненная тихим писком аппарата, а затем датчик плавно переместился дальше.

— Всё прекрасно, Мирелла, — мягко сказала Камияр. — Думаю твой жених будет рад.

***

Дверь гинекологического кабинета закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая стерильный запах и атмосферу напряженного ожидания. Привыкшая к больничным коридорам не понаслышке, автоматически направилась к лифтам, мои каблуки отстукивали ровный, размеренный ритм по глянцевому полу. В голове еще звенела тишина кабинета и голос врача: «Все в норме».

Мысль о том, чтобы спуститься, оборвалась, едва успев родиться. С лестничного пролета донесся громкий, сбивчивый топот, стремительный и тревожный. И прежде чем я успела сообразить что-либо, на площадке возник он.

Массимо.

Он стоял, тяжело дыша, одной рукой опираясь о косяк. Его идеально зачесанные обычно волосы были в беспорядке, на дорогом шерстяном пальто пыль, а в глазах, темных и острых, читалась та самая опасная стремительность, которая появлялась только тогда, когда мир вокруг него внезапно рушился и требовал срочных мер. В его внешнем виде сквозила не просто спешка, а настоящая передряга, пахнущая порохом и чужим страхом.

Инстинкт, отточенный жизнью рядом с ним, заставил меня замереть, а затем медленно, с холодной оценивающей четкостью, скользнуть взглядом по его фигуре, от растрепанных волос до манжеты, на которой я заметила маленькое, едва различимое темное пятно. Вроде бы не его кровь. Слава Богу.

— Как осмотр? — выдохнул он, подходя ближе. Его голос был низким, хриплым от одышки. — Прости, что не успел. Не расстроилась?

Я дернула подбородком, отбрасывая со лба прядь каштановых волос. Моё собственное сердце билось ровно, в такт принятому решению.

— Ничего страшного, — голос звучал спокойно и ровно, стальной стержень, вокруг которого мог бушевать его хаос. — Пол я узнавать не стала.

Я увидела, как его напряженные плечи под пальто чуть дрогнули, а во взгляде, помимо привычной дикой целеустремленности, мелькнуло что-то неуловимое — облегчение? Удивление? Он шагнул еще на шаг, сократив дистанцию, и больничный коридор вдруг сжался до размеров пространства между нами, наполненного невысказанным.

— Значит, сюрприз, — тихо произнес Массимо, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

— Да, — так же тихо ответила я. — Наш с тобой маленький сюрприз.

Лифт с тихим шелестом принял нас в свои стальные объятия. Едва двери сомкнулись, двое из людей Массимо молча развернулись и быстрым шагом направились к лестнице, чтобы обеспечить периметр на моем этаже. Отработанное до автоматизма движение. Но в этот раз мое внимание не следило за ними.

Оно было всецело приковано к Массимо.

Его движения были скованными, неестественно осторожными. Он зашел в кабину, слегка прихрамывая, и в тесном пространстве это стало очевидно, как вспышка. Мое сердце, только что умиротворенное после УЗИ, снова зашлось тревожным ритмом.

— Массимо, что случилось? — голос прозвучал резче, чем я планировала.

Он махнул рукой, отводя взгляд к мигающим кнопкам этажей.

— Пустяки. Не стоит внимания.

Но я уже не слушала. Шагнув вперед, оказалась в сантиметрах от него. Пахло дорогим одеколоном, дымом и… медью. Свежей кровью. Мои пальцы, не дрогнув, схватили край его рубашки и резко дернули вверх.

Под тканью, на его мускулистом боку, зияло кровавое месиво. Глубокий порез, из которого сочилась алая полоса, растекшаяся по коже и насквозь пропитавшая белье.

Мои глаза метнулись к его лицу, в котором читалась попытка сохранить маску безразличия. Гнев, горячий и стремительный, ударил в виски. Рука сама взметнулась и со всей силы шлепнула его по плечу.

— С такой раной было сложно передвигаться! — выдохнула я, и в голосе звенела не просто злость, а леденящий ужас. — И ты бежал по лестнице? Ты идиот?

Массимо лишь коротко хмыкнул, но я заметила, как он побледнел. Лифт плавно остановился, и двери разъехались. Прежде чем он сделал шаг, я уверенно взяла его под руку, крепко сжав локоть.

— Не смей спорить, тихо прошипела я, направляя его в сторону перевязочной. — Сейчас же обрабатываю, потом перевязка.

Он попытался вырваться, но мои пальцы впились в его мышцу с такой силой, что он замер. В его глазах мелькнуло что-то новое — не ярость, не раздражение, а странная смесь усталости и… облегчения.

— Мирелла…

— Молчи, — отрезала я, доставая ключ. — Ты будешь слушаться меня, как будто я твой капо. Понял?

Уголок его губ дрогнул в слабой улыбке. Дверь открылась, и я втолкнула его внутрь, сразу отдав приказ телохранителям:

— Скажите никому не заходить.

Свет в ординаторской был ярким, безжалостным, выхватывая каждую деталь — напряженные мышцы его живота, глубокий зияющий разрез и мои руки в стерильных перчатках, движущиеся с выверенной точностью. Воздух плотно пах антисептиком, железом и моим собственным гневом.

— Совсем дурак, да? — шипела я, проводя иглой через поврежденные ткани. Шов ложился ровно, аккуратно, будто на самом важном в мире операционном поле. — Бежать по лестнице, когда можно было воспользоваться лифтом! У тебя в голове опилки вместо мозгов? Тебе мало, что ты истекаешь кровью, так надо еще и сердце мне вынуть на прощание?

Он не издавал ни звука. Просто лежал на жесткой кушетке, уперев взгляд в потолок. Но я чувствовала, как его тело напрягается с каждым моим движением, с каждым уколом.

— В твои-то годы, — продолжала я, завязывая узел, — когда ты уже должен отдавать отчет своим действиям! Когда ты знаешь, что… — голос мой дрогнул, и я на секунду замолчала, чтобы взять новый шовный материал. — Самое главное, ты же теперь не один. Мы ждем ребенка. Ты должен думать хоть чуть-чуть.

Слова лились потоком — горькие, колкие, полные страха, который я не могла и не хотела показывать иначе. Я говорила о его безрассудстве, о его врагах, о том, как он, должно быть, совсем не думает о будущем. А он… он просто молчал.

И когда я наконец подняла на него взгляд, чтобы вложить в очередную фразу всю свою ярость, я увидела его взгляд. Он смотрел не на потолок, а на меня. Его темные глаза, обычно такие острые и непроницаемые, были пристальными и… спокойными. В них не было ни злости на мою тираду, ни раздражения. Был лишь странный, глубокий покой и сосредоточенное внимание, будто каждое мое движение, каждый мой вздох были чем-то невероятно важным.

Он просто лежал и слушал. Слушал, как я ругаю его, и в его молчании читалось что-то большее, чем просто терпение. Что-то, от чего у меня внутри все сжалось, и гневные слова застряли в горле. В этом молчании было больше понимания, чем в любых словах извинений.

Когда последний узел был завязан, а бинты надежно зафиксированы, его рука — та самая, что обычно сжимала рукоять оружия или отдавала приказы одним лишь взглядом, — медленно и почти неуверенно поднялась.

Теплые, шершавые от жизни пальцы коснулись моей щеки. Он провел по ней легчайшей линией, смахивая несуществующую слезу или, может быть, просто стирая следы моего недавнего гнева. Это был жест, полный такой непривычной, такой оглушительной нежности, что у меня внутри все оборвалось.

И я… откликнулась.

Сама не осознавая, как это произошло, я наклонилась вперед. Мой лоб коснулся его плеча, а затем прижалась к нему ближе, ощущая под щекой жесткую ткань его рубашки, тепло его кожи и ровный, набирающий силу стук сердца. Я зажмурилась, позволив темноте под веками поглотить меня.

В ординаторской, пропахшей антисептиком и кровью, воцарилась тишина. И в этой тишине мы стояли так — я, прижавшаяся к нему впервые за все полгода наших «отношений», и он, чья рука теперь лежала у меня на затылке, легкая и властная одновременно.

Это было самое близкое расстояние между нами за последнее время. И теперь, в этой неестественной близости, вдруг стало самым естественным местом на свете.

*Массимо*

Она прижалась ко мне, и весь мир сузился до этого мига. До тепла ее тела, до тихого прерывистого дыхания у моего плеча. Ее гнев, что секунду назад жужжал осой в стерильном воздухе, растаял, оставив лишь хрупкую уязвимость, которую она так яростно скрывала ото всех. И от себя самой.

Я почувствовал, как что-то внутри меня, вечно сжатое в железный кулак, разжалось. Рука сама потянулась к ее шее, пальцы погрузились в мягкие каштановые волосы.

Я наклонился к ее уху, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. Мой голос прозвучал тихим, хриплым шепотом, предназначенным только для нее.

— Когда ты злишься, — прошептал я, и уголки губ дрогнули в улыбке, — это самое сексуальное, что я готов видеть.

Она замерла, не отстраняясь. И тогда я сказал остальное. Слова, которые были не просто утешением, а напоминанием. Суровой правдой нашего мира.

— Но, Мирелла, — мой шепот стал тверже, в нем зазвучала та самая сталь, что сделала меня тем, кто я есть. — Я Фальконе. И я никогда не умру от одной царапины на животе.

Я сказал это не для того, чтобы обесценить ее заботу. А чтобы она поняла. Чтобы она знала. Зверя ранят, но он всегда поднимается. Особенно когда у него есть ради кого подниматься.

Еще мгновение, и я позволил бы себе утонуть в этой тишине, в ее тепле. Но время было роскошью, которую у нас отбирали. Я медленно отстранился, оставив ладонь на ее талии.

— Алессио и Невио все это время ждут нас на парковке, — сказал я тихо, но в голосе прозвучала привычная команда. — Собирайся.

Моя рука соскользнула с ее тела, но намеренно, по касательной, легким, почти невесомым движением провела по ее округлости. Мирелла резко вздрогнула, как ошпаренная, и я увидел, как изнутри она прикусила щеку — тот самый ее нервный жест, который я уже научился замечать.

Уголок моего рта дрогнул в сдержанной усмешке. Быстро, прежде чем гнев успел снова вспыхнуть в ее глазах, я открыл дверь и жестом указал вперед.

— Пошли.

И мы вышли из ординаторской — она, стараясь сохранить подобающее достоинство, я — с легкой ухмылкой, затаив в памяти ее смущенную дрожь. Маленькая победа в войне, которую никто из нас не объявлял, но которую мы оба вели с самого первого дня.

У выхода из больницы, как и обещалось, нас ждал черный внедорожник. Из открытого окна водительской двери доносился дымок сигареты, а на подножке, развалившись, сидел Невио, безмятежно листая ленту в телефоне. Алессио стоял рядом, прислонившись к капоту, и его взгляд сразу же, с хищной внимательностью, нашел нас.

Поездка домой была не такой уж и тихой. Алессио, ловко лавируя в дневном потоке, через зеркало заднего вида не прекращал свой вежливый, но настойчивый допрос.

— Ну как, Мирелла, прием прошел хорошо? Врач ничего тревожного не сказал? — его голос был гладким, как шелк.

Мирелла, глядя в окно, коротко кивнула: «Все в норме».

— А вещички для малыша уже присматриваешь? — не унимался Алессио. — Мебель, одежду? Может, комнату под детскую уже выбрала? Вам стоит подумать о чем-то с хорошим освещением.

Она отвечала сдержанно, односложно, но Алессио, казалось, это не смущало. Он продолжал сыпать вопросами, будто составлял опись их будущей семейной жизни.

Когда машина наконец остановилась у медицинского центра психолога, и Мирелла, молча кивнув, скрылась за дверью, я повернулся к брату. Зажег сигарету, изучая его уклончивое лицо.

— С чего такая любезность? — тихо спросил я, выпуская струйку дыма. — Устроил ей дорожный опрос как на исповеди.

Алессио пожал плечами, его глаза блеснули в полумраке нашей подъездной дорожки. Легкая, расчетливая улыбка тронула его губы.

— Просто поддерживаю хорошие отношения с твоей будущей женой, — ответил он, и в его голосе звучала непоколебимая, почти ледяная уверенность. — В нашем мире, брат, это не любезность. Это инвестиция.

***

Лампа с теплым абажуром отбрасывала уютный круг света на страницы томика, пахнущего старой бумагой. Я лежал на кровати, дочитывая главу о коварных лисах-кицунэ, но мысли упрямо возвращались к сегодняшнему дню.

Информатор не подвел, оказался прав на все сто. Русские чувствовали себя слишком вольготно на нашей территории, и нужно было напомнить им о границах.

Я отложил книгу, глядя в потолок. В памяти всплывали обрывистые кадры: темный склад, пахнущий рыбой и мазутом, внезапная тишина, нарушенная щелчком затвора. Потом — всепоглощающий хаос. Орущие по-русски голоса, глухие удары, яркие вспышки выстрелов. Я видел лицо одного из них, молодого, лет четырнадцати, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Глупо. В нашей игре нет места молодым и глупым.

Именно в той давке, в клубке тел, кто-то сумел подобраться сбоку с ножом. Резкая, жгучая боль, потом — адреналин, заглушивший все. Мы справились. Оставили их лежать в лужах мазута, как подбитых тюленей. Предупреждение.

Я непроизвольно коснулся бока, чувствуя под пальцами тугую повязку и ноющую боль. Рана. Глупая, досадная оплошность. Та, что заставила Миреллу сжать губы в тонкую ниточку и смотреть на меня тем взглядом, в котором ярость смешивалась с чем-то еще, чего я не мог понять.

Она сейчас за стеной. Спит. Или не спит. А я здесь, с древними мифами в голове и свежим шрамом на теле. Мир кицунэ и самураев казался проще. Там правила чести были четкими, а враги — понятными. В нашем же мире предательство могло прийти от того, кого считали союзником, а единственным знаком чести порой было просто не выстрелить в спину.

Тень в дверном проеме заставила меня оторваться от книги. В щели светился силуэт Миреллы, окутанный мягким тканевым халатом поверх пижамы.

— Всё в порядке? — голос прозвучал тише, чем я ожидал.

Она не ответила сразу, словно колеблясь, не решаясь переступить порог. Пальцы сжали край халата.

— Гормоны… — наконец выдохнула она, глядя куда-то в сторону. — Из-за беременности. Слишком сильные. Не дают уснуть.

В ее голосе не было привычной стальной уверенности. Скорее — усталое раздражение, смешанное с растерянностью. Она стояла там, в этом проеме, уже не грозный хирург и не расчетливая наследница, а просто девушка, измученная собственным телом и тревожными мыслями.

И в этой уязвимости было что-то более обжигающее, чем в любой ее ярости. Что-то, от чего тихая ночь вдруг стала хрупкой, как стекло.

Тишина повисла в воздухе, густая и зыбкая, после её слов. Она не уходила, стоя на пороге, и её беспокойство было почти осязаемым.

— Хорошо, что случилось? — спросил я тише, откладывая книгу.

Она сделала шаг вглубь комнаты, её пальцы бессознательно теребили пояс халата.

— Покажи рану.

В её голосе звучала не просьба, а почти требование, рожденное внутренней тревогой.

— Мирелла, с ней всё в порядке, — попытался я успокоить её, но она лишь покачала головой, и в её глазах читалось упрямое беспокойство.

— Я не могу перестать думать, что плохо её зашила. Что швы разойдутся, будет воспаление… что она будет заживать дольше, чем должна.

Она говорила быстро, срывающимся шепотом, и я понимал — это не профессиональная гордость, а нечто глубже. Навязчивая мысль, которую не выкинуть, одна из тех, что гложет по ночам.

Я не стал больше спорить. Медленным движением я сбросил одеяло с торса. Я привык спать голым, но какое-то внутреннее чутье сегодня заставило меня остаться в чёрных боксерах.

Свет от прикроватной лампы мягко упал на повязку на моем боку. Я молча смотрел на неё, давая ей время осмотреть свою работу, давая ей убедиться, что всё под контролем. Чтобы и она сама смогла успокоиться.

Она сделала несколько неслышных шагов, подойдя так близко, что я почувствовал легкий аромат ее ночного крема и теплоту, исходящую от тела. При свете свечи ее черты смягчились, а в глазах плавала та самая тревога, которую не могли скрыть ни гнев, ни профессиональная холодность.

Ее пальцы, легкие и осторожные, коснулись повязки, скользнули по ее краю, будто проверяя надежность своей же работы. Касание обжигало, но не болью — своей непривычной нежностью.

— Ты уверен, что ничего не болит? — ее шепот был едва слышен, полный сомнения, которое, казалось, съедало ее изнутри.

Уголок моего рта дрогнул в скептической усмешке. Этот вопрос, заданный с такой искренней заботой, в нашем с ней мире звучал почти сюрреалистично.

— Ты спрашиваешь об этом у человека, который является солдатом Каморры, — я произнес это тихо, без вызова, просто как констатацию факта. В моем голосе прозвучала усталая покорность судьбе. — Боль — это часть сделки, Мирелла. Постоянный спутник. Я научился ее не замечать.

— Теперь ты не только солдат Каморры, — тихо, но отчетливо произнесла она, открывая глаза. В них теперь горел не испуг, а что-то твердое и решительное. — Но и отец нашего ребенка.

Тишина повисла между нами, густая и многозначительная. Я выдержал паузу, позволяя ее словам осесть, проникнуть в самую суть.

— Ты же знаешь, — начал я спокойно, — что я хорошо разбираюсь в медицине. Не хуже любого фельдшера.

— Знаю, — ее ответ был коротким, без колебаний.

— И ты знаешь, — продолжил я, не отводя от нее взгляда, — что мой отец… он тоже был искусен в обработке ран. Научил всему, что знал сам.

Она кивнула, чуть заметно: «Знаю».

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Я откинулся на подушки, мои пальцы сомкнулись на ее запястье — нежно, но не позволяя отступить.

— Тогда скажи мне, Мирелла, — мой голос прозвучал тихо, но в нем слышалась сталь, — для чего именно ты пришла сюда, ночью?

Поворот был настолько резким, что матрац жалобно взвизгнул. Моя рука сомкнулась вокруг её запястья, не оставляя шансов отступить. Она замерла на месте, развернувшись ко мне, прижавшись спиной к холодной деревянной поверхности двери. Глаза её, широко раскрытые, пылали в полумраке — в них читалась не ярость, не страх, а оглушительная, всепоглощающая уязвимость. Воздух в комнате внезапно стал густым и тяжёлым, словно перед грозой.

В её молчании, в этом бегстве, которое я пресек, звучал ответ громче любого признания. Она не уходила от раны. Она бежала от этого — от того напряжения, что натянулось между нами, как струна, от этой опасной близости, которая угрожала разрушить все стены, что они так тщательно выстраивали все эти месяцы.

Мой большой палец непроизвольно провёл по её горячей коже, ощущая под собой бешеный пульс, выстукивающий тот же хаотичный ритм, что и в моей груди. Я не отпускал её, пригвожденный к месту этим взглядом, в котором читалась вся правда, которую она не решалась произнести вслух.

Воздух вытеснился из моих легких, словно от удара в солнечное сплетение. Не от гнева. От простоты, с которой она произнесла эти слова, разбив вдребезги все наши молчаливые договорённости.

— Могли бы мы попробовать не просто стать семьёй для ребёнка, но и попытаться построить «наши» отношения?

Её слова повисли между нами, хрупкие и в то же время невероятно смелые. Вся её поза, прижатая к двери, выдавала напряжение, но взгляд не отводил — тёмный, глубокий, полный решимости, которую я раньше видел только в ее работе.

Всё вдруг обрело смысл. Ночной визит. Навязчивые мысли о ране. Это всё было лишь предлогом. Щелью в её собственной броне. Прикрытием для чего-то более важного, более опасного. Я не отпускал её запястье, чувствуя, как под моими пальцами бешено стучит её пульс. Передо мной стояла не просто «будущая жена по расчёту». Она предлагала переписать наши правила. Предлагала войну против собственных сердец.

Мой взгляд скользнул по её лицу, по прикушенной губе, по тени ресниц на щеках. И вместо того, чтобы отвергнуть, найти удобную отговорку, я почувствовал, как во мне просыпается что-то давно забытое. Не желание. Не страсть. А вызов.

— Построить отношения, — медленно, обдумывая каждое слово, повторил я, и мои пальцы сами собой переплелись с её пальцами. — После всего этого…

_______________________________________

Прошу прощения, за то, что пропала) Из плюсов: глава больше обычного в два раза!

Приглашаю всех в свой телеграм канал!

тгк: lkmfwsl https://t.me/lkmfwsl

Буду благодарна за ваши реакции и комментарии!