Акт I\20. Старые боги

На пороге дома Песковских сидели пан Итак, Мышка и Стриж. Матвей смотрел, как по площади ходят ленивые белые люди, улыбался Лесу, небу, радуге. Мышка прижималась к плечу своего пана, иногда вздыхала и слушала, слушала, слушала, хотя понимала, кажется, очень мало.

— Что такое, пан Итак? — смеялся Стриж. — Разве ты не знаешь, что радуга взойдёт — белый помрёт?

— Этак говорят, — отозвался Матвей и почесал затылок. — Я слышал, что белый, может, и помрёт, да только помирать по–настоящему ему необязательно. Сейчас объясню. Ну, не в физическом, а в фигуральном, так сказать, смысле. Итак... Серые краски сгущают, вот чего. Им лишь бы нас, белых, к пьянству склонять да разврату. Ты видел, как эти бесстыдницы с большими зелёными глазами танцуют, деревья обнимают? Как нам, белым, не повестись? Что с тобой говорить, ты ведь этот, перелётный — стриж. Сегодня сидишь у нас, завтра у них. Ты вообще белый, брат? Белый, а?!

— Конечно, белый, — чирикал Стриж. — В каменном доме живу да не тужу.

Пан Итак несколько раз повторил эту присказку, прежде чем задаться вопросом: «А где же, собственно, Стриж живёт?». Старичок, посмеиваясь, указал на единственный каменный дом в округе — церковь.

— Она же пуста! — воскликнул Итак.

— Пуста — не пуста, да в поле капуста. Ты послушай, браток, какие звуки доносятся — чисто музыка! Приезжий пан этот, как его, Кулагин — будь он неладен, — нам богодельню сделал. Чтобы там таких держать, как мы.

— Как мы? — Матвей ткнул себя дрожащим пальцем в грудь. — Нет, врёшь ты всё, брат. Оттуда песни доносятся самим Матери и Отцу. Правильно пан сделал, что вернул церковь на место. Воскресил. Даже, как его, молельника нам выписал.

— Недолго молельнику осталось твоему. Человек — он как бы создан, чтобы по земле ползать: Земле–Матушке поклоняться, жертвы Отцу–Лесу приносить. Вот твои Отец и Мать — они нас кормят? Поят? А ты в Лес сходи — там и еды, и воды, и шо хошь туды. Эти твои Боги где живут — на небе? Говорят в народе: кто высоко летает — того чёрт седлает. Черти они, браток.

Мышка не совсем поняла суть разговора, но на всякий случай обняла себя за плечи, как в конце прошения Матери. Так её проктор научил. Пан Итак схватил малышку за плечо и увёл подальше от взбалмошного старика.

Матвей несколько раз обернулся, чтобы ответить: «Не брат ты мне, не брат!».

Стриж посмеивался да играл с ножичком. Действительно, говорит, не брат. Олень волку не товарищ, «брат».

Этим ранним утром в храме собрались приезжие девочки в странных шляпах, их взрослые товарищи и даже некоторые деревенские. Последние смущались, памятуя, что их родители знали что–то об этих Матери и Отце. За кафедрой стоял дряхлый простывший старичок, которого Евгений недавно нашёл в Лесу и каким–то чудом убедил заглянуть в их деревеньку. Старичок был отшельник и якобы «богослов». Его голос — неожиданно бодрый — усиливался под каменным сводом и преумножался так, что вся деревня слышала то угрозы, то прошения, то кряхтение.

Старичок пробыл с ними неделю–две и ушёл куда глаза глядят. Горожанам так понравилась идея слушать кого–то по субботам, что они сначала пригласили за кафедру проктора, а затем — Песковского. Проповеди и нотации сменились анекдотами и весёлыми историями, и со временем церковь наполнилась похабными шутками, а не возвышенными песнями–мольбами.

Проктор каждое утро просил Матерь, чтобы она забрала его в тот день, когда он решил вдохнуть жизнь в каменный мешок. Евгений наивно полагал, что без его поддержки дело дальше не пойдёт, пока однажды на пороге не появился пан Песковский со своей свитой — женой и Стрижом.

— Нам без тебя совсем не весело, ваšэм. Приходи сам и девчонок своих приводи, — позвал Песковский.

— Какой я вам «вашэм», — сокрушался проктор, — но, так уж и быть, приду.

Евгений спросил себя, хватило бы ему силы воли отказать, но делегация уже скрылась в неизвестном направлении. А слово, как известно, не воробей — и даже не стриж, пришлось идти.

Местные слушали эн–Песковского, затаив дыхание — как слушали того старичка, — а девочки надвигали на глаза шляпы, чтобы никто не упрекнул их в неоправданном желании вздремнуть.

Елена убеждала проктора, что новоявленный «молельник» выучил речь специально, чтобы помириться с ним, «городским». Евгений только вздохнул. Он слушал что–то про Отца и Матерь, но за ними как будто стояли чужие, неподвластные цивилизации силы — Лес и Земля.

Особые слова звучали под куполом, вызывая нарастающий шёпот общей молитвы, как вдруг распахнулась тяжёлая дверь. На пороге стояла несчастная знахарка Марьяна. Её лицо в целом казалось ещё бледнее на фоне каменных стен, а болезненный румянец — алее. Её глаза забегали в поисках того, за кого можно зацепиться, чтобы рассказать новость. Ближе всего к выходу стоял проктор. Цепкие пальцы Лесной женщины впились в его плечи.

Воцарилась абсолютная тишина, сотня пар глаз уставилась на тучную фигуру в перепачканном травами, специями и кровью фартуке.

— Козьма! Козьма! — Марьяна ещё несколько раз выкрикнула имя Лесного сторожа. Местные оттащили её от проктора, успокоили и посадили на лавку. Женщина продолжала кричать, чтобы все, кто был в церкви — от мала до велика — прониклись её словами. — Лесной король женится! Белого человека, который в Лесу живёт — того–этого — убивают!

Церковь захлестнуло обсуждение неожиданной новости. Эн–Песковский выкатился из–за кафедры в толпу, схватил своих жену и детей. Проктор постарался успокоить девочек, но они так взволновались, что не реагировали ни на строгий голос наставника, ни на его суматошные жесты. Новость коснулась всех, независимо от того, насколько близко они знали Козьму — и знали ли вообще.

Стоит отметить, что тех, кто его по–настоящему знал, новость скорее потрясла. Девочки наблюдали за тем, как проктор сначала побелел, затем покраснел и почему–то позеленел. Совсем как Марьяна.

— Это смешно, это смешно, — повторял он шёпотом, — не может быть такого. На ком? И при чём тут Олег?..

Воспитанницы успокоились только в тот момент, когда кухарка выглянула на балкон с криками «обед». В деревне поумерили беспокойство: голод всех уровнял.

— Неси на стол всё, что есть! — взвыл староста, – Скоро наш лесничий войдёт в свои права! Скоро, скоро у нас будет новый молельник! Наш Лесной король! Сэ епле аφланса параθ, а бачу сэ Алыš Иэрче! Слава Лесу–Отцу!

Проктор вновь тяжело вздохнул. Он в очередной раз повторил, куда ведут благие намерения, наблюдая, как мир вокруг погружается в языческое безумие, и выдохнул только тогда, когда в храме остались воспитанницы, пан Итак и Мышка. Они никуда не собирались — наоборот, ждали, когда же место за кафедрой займёт настоящий «молельник».

Проктор взошёл на положенное место и оглядел собравшихся. Первые прошения застряли у него в горле — но затем, с каждым новым словом, душа Евгения непостижимым образом оттаивала. Мир вернулся ко всем собравшимся. Пока снаружи бушевала истинная страсть, изливалась настойка и бесновался смех, они, спрятанные в гигантском каменном доме, были в безопасности.